Жанр: Электронное издание
Step-t14
...нулся в обморок там, в подвале.
Егор и Женька вытащили его в холл. Он пришел в себя уже на кожаном диване. А рядом
сидел Чучельник. И футболка его была вся в крови...
- Не забудь переодеться, - прошептал Белогуров. Язык был как свинцовая гиря.
Чучельник лишь слабо улыбнулся в ответ. И не спускал глаз с Белогурова.
- Иди, иди от меня, пойди умойся! Ты на свинью похож... Оставь меня в покое! -
Белогуров пытался подняться.
Чучельник и ухом не повел. И с места не тронулся. Лишь вытер рукой лицо, словно ему
было нестерпимо жарко.
Этот же самый жест повторил в кабинете следователя Ластикова и сам Белогуров, хотя
ему не было жарко. Впрочем, и нервный озноб его тоже не бил. Сердце не екало в груди,
душа не дрожала, нет - и внешне, и внутренне вроде бы ничего в нем не изменилось. Да,
он увидел Костьку Крайнева. Здесь, в этих негостеприимных стенах. И они переглянулись,
как заговорщики. Ну и что с того? А разве не было ему, Ивану Белогурову, ясно с самого
начала, что убийство Пришельца - столь демонстративное и устрашающее - не может
пройти незамеченным для этих "суклегавых", так, кажется, называют их в кругах,
"близких к дяде Васе", еще по старинке? Что ж, если они, эти суки, спросят его, Ивана
Белогурова, о Крайневе, о Салтычихе, о Пришельце и... Он ответит... Итак, что же он им
ответит?
Белогуров залпом допил коньяк: седьмая рюмка. И он пьян, как.., сапожник? Нет. Как
водопроводчик? Тоже неудачное сравнение... Как свинья? Свиньей был Чучельник в своей
окровавленной футболке... А ему, Ивану Белогурову, интеллигенту, мальчику из хорошей
московской семьи, знающему наизусть Пруста и Джойса, умеющему со вкусом
потолковать о фрейдизме, экзистенциализме, буддизме, постмодернизме, ташизме,
дадаизме, примитивизме, конструктивизме и.., еще сотнях разных "измов", просто не
пристало...
Зазвонил "мобильный". Феликс Михайленко - собственной персоной - надо же...
Улетает, прощается. Когда? Уже сегодня, сейчас - звонит из Шереметьева? Какой рейс?
- Иван, да ты пьян, что ли? - Феликс хмыкнул. - Ты еле говоришь!
- Все нормально. Я пьян. И я счастлив, как.., как тот твой римский легионер...
- Ты ничего мне не хочешь сказать, Иван? Я могу на тебя рассчитывать?
- Можешь. Какие сомнения? Подарочек будет, будет тебя ждать... Я узнал. Я все уже
узнал у нашего сведущего господина Табаяки. И Сингапур есть Сингапур, Феликс. Там все
есть. Абсолютно все, как в Греции..
- И больше ты ничего не скажешь мне на прощание? Уже объявили посадку.
- Только не умирай. Пожалуйста.
- Что? - Голос Михайленко вдруг сел.
- Не умирай, живи, я тебе сказал! Оп-перация - дрянь, пустяки, п-перекроят морду - а
ты терпи... Живи, понимаешь? Живи хоть ты. Живи, слышишь?!
Он чересчур повысил голос - и заметки недоуменный брезгливый взгляд бармена.
Такой же, как у того ублюдка Чучельника тогда... Брезгливость - вот что он, Белогуров,
столь явно прочел во взгляде Создания там, в холле, на кожаном диване...
- П-понял... Извини, друг, погорячился, п-приятель такой бестолковый, - Белогуров
развел руками, улыбнулся бармену. - Еще одну, а? И все, финита. А от-тсюда можно
вызвать т-такси?
Снова сработал "мобильный".
Белогуров сначала не понял - а это кто? Вежливый голос. Что за ведьма еще? Чугунов?
Кто такой Чугунов? Ах, этот спившийся ублюдок... Говорит его личный секретарь? Берут
вещь? Согласны? Ах да, понял, понял... Он тоже с-согласен... Рад, чрезвычайно рад ссотрудничеству...
П-польщен...
После секретарши Чугунова трубку взял какой-то мужик: хрипловатый ленивый
баритон. Ах, этот хлыщ, с которым они виделись сегодня на Крымке.., телохран Чугунова.
Телохран, как и Пришелец, как и Пекин... Этакое странное везение на телохранов!
Белогурову было плевать, что этот тип там болтает. Коньяк уже плескался в нем, как
жгучее озеро. И хотелось утонуть там навеки. Утонуть - и никогда не всплывать.
Глава 27
ОТ РАССВЕТА ДО ЗАКАТА
Этот день от рассвета до заката они все провели по-разному. Кате, например, день этот
не принес ни новостей, ни радостей жизни - одни волнения и хлопоты. В Подмосковье
случилось новое громкое убийство: на пороге собственной квартиры был расстрелян
директор межрегиональной нефтеналивной базы. И телефоны в пресс-центре не
умолкали. Из района Катя вернулась уже под вечер. Впечатления последних часов, дней,
недель наслаивались одно на другое: ни конца - ни начала. И ясности никакой. И только
кровь, смерть и снова кровь...
Кравченко заехал за ней на работу. Он тоже был разочарован. На это имелись
собственные причины; никакие экстрасенсы не помогли. В который уж раз его
работодателя Чугунова скрутил жесточайший приступ печени. Личный врач настаивал на
немедленной госпитализации, а Чугунов отказывался. Его близкие - жена, старая верная
секретарша, охрана - пытались уговорить упрямого, но...
Кравченко собирался отвезти Катю домой, а затем вернуться на дачу работодателя:
Чугунову могло стать ночью хуже. "Надо уломать старика насчёт клиники, - сказал
Кравченко после того, как поведал свою грустную сагу Кате, - загибается он вовсю. Жалко
все же. Он, когда упрется, одного меня и слушает, да и то - вполуха".
На Катин вопрос, звонил ли Кравченко Белогурову, он равнодушно ответил: "Угу. И я
звонил, и секретарша с ним говорила по моей просьбе. Там все нормально. Подождем. Не
до этого мне сейчас, Кать, ей-богу! Если этот Иванушка Интернэшнл отыщет вещь, сам с
нами свяжется".
- Вадя, а все-таки как мы выкрутимся, если Белогуров действительно отыщет альбом?
Ведь он деньги потребует, комиссионные свои! Откуда же мы возьмем? - встревожилась
Катя.
- Поздновато спохватилась - раньше такие детали надо было обдумывать, - Кравченко
махнул рукой. - Не забивай голову разными пустяками. Выкрутимся. Что, мы ему
расписку давали, что обязательно купим вещь? В крайнем случае этот твой Иванушка
решит, что мы его просто банальнейшим образом кинули: жулики, мол, караул!
- А если он сам где-нибудь встретится с Чугуновым и спросит?
- В ближайший месяц-полтора - больничная фешенебельная койка, вот что Чучелу
моему светит. У нас ли, за границей ли... А кто, как не начальник его личной охраны,
должен позаботиться о том, чтобы всякие лишние контакты с посторонними у больного
были ограничены? - Кравченко недобро усмехнулся. - Белогурове Чугуновым не
пересекутся. В этом, Катька, можешь положиться на меня. Но я что-то не понял, - он
заглянул в расстроенное лицо Кати, - ты же сама этого хотела! Заварила кашу, а теперь
что же?
Катя отвернулась. А теперь ничего. Ни хорошего - ни плохого. Пустота и
разочарование.
А эта их авантюра с Белогуровым... Ей снова стало не по себе оттого, что она
познакомилась с этим человеком обманом. С ним можно было бы это сделать и, как
Кравченко говорит, по-людски. Он интеллигентный человек - вежливый, с хорошими
манерами, спокойный и... Ей снова вспомнился взгляд Белогурова: отрешенный,
уплывающий, как дым, в никуда. Он смотрел на них с Кравченко и не видел. Не узнавал.
"Не стоило нам с ним так поступать. Не стоило его обманывать, - подумалось ей, - Зря
мы все это затеяли. Ни к чему хорошему это не приведет".
А беседа с Никитой... От нее тоже остался неприятный осадок. Они оба были
неискренни. Отчего? Наверное, впервые в жизни ей было тяжело откровенно поделиться с
Никитой своими соображениями, сомнениями, своей тревогой. Неужели (она не желала
себе в этом признаваться) ее настолько сильно задело то его словечко "пустыня", которое
он обронил в беседе с Мещерским за бутылкой водки?
Никита заинтересовался Белогуровым. Это факт. Надо же, наш одинокий пустынник
снизошел до личной беседы! Катя усмехнулась про себя. И как всегда, ничего объяснять
не стал. Чем же он занимался в последние недели, когда они не виделись? Сплавил, что
ли, "дело обезглавленных" в долгий ящик? Сам же говорил: "Может, и искать не нужно".
А сейчас на очередной оперативке скорей всего получил по шее от начальства и сразу же
"активизировал розыск". Так это и бывает. Когда нет собственных версий и идей по делу,
берут за основу чужие. Воронов доложил ему про эпопею с "Жигулями", упомянув все
фамилии, названные Катей для проверки, вот Колосов за них и ухватился, как за
соломинку...
Катя вздохнула: как и при мысли об "обманутом" Белогурове, ей сейчас стало отчего-то
стыдно и горько. Ведь ты не права, душа моя. Не права. Никита, он же... Нельзя и думать о
нем вот так. От этого хуже только тебе самой.
- Что мы такие унылые? - Кравченко остановил машину у их дома. - Зуб, что ли, болит?
Катя молча полезла из машины. "Драгоценный В.А." все же слишком прямолинеен.
Мыслит лишь конкретными понятиями. У нее душа ноет, а он - зуб!
Когда Кравченко уехал - только пыль столбом, она медленно побрела по набережной,
но не к дому, а в противоположную сторону. Там дома снова пустая квартира, стиральная
машина, полная грязного белья, пылесос, это все там, а здесь...
Рассекая серые волны Москвы-реки, пронеслась моторная лодка. Следом за ней,
словно проржавевший кит, ползла баржа, груженная гравием, держала курс к Воробьевым
горам. Катя проводила ее взглядом. В липы парка Горького на противоположной стороне
набережной садилось солнце. Закат был подобен тому прекрасному закату перед
ураганом, наделавшим в Москве столько бед. Только среди его красок вместо прежних
грозных багряных преобладали пурпурные и золотые.
Для Никиты Колосова ни рассвет, ни закат этого дня не стали какими-либо значимыми
событиями. Подумаешь, солнце взошло и село! Колосов просто не заметил ни того, ни
другого. Этот день он полностью посвятил работе в отделении милиции, обслуживающем
Гранатовый переулок в Замоскворечье. В отделение, к вящему недоумению местных
стражей порядка, внезапно Выл высажен целый десант с Петровки и с Никитского.
Колосов и Свидерко в качестве "вышестоящего руководства" долго при закрытых дверях
совещались с местными сыщиками и участковым. Их интересовало два вопроса:
обитатели дома номер шесть по Гранатовому переулку, их образ жизни и принадлежащие
им средства передвижения.
Никаких революционных, далеко идущих выводов из показаний Крайнева и рассказа
Кати Колосов по-прежнему не делал. Запрещал себе это. Белогуров был всего лишь
восемнадцатым фигурантом в списке посетителей "Колорадо". То, что их пути снова и так
неожиданно пересеклись, еще ничего не означало. Колосов отлично помнил, как этот
парень помог им с задержанием Могильного. Это был настоящий мужской поступок, как
считал в душе Никита, и поэтому... Поэтому он просто не мог вот так с ходу перечеркнуть
в себе эти воспоминания.
Годы работы в уголовном розыске научили его железному Правилу: совпадения,
какими бы удивительными они ни казались на первый взгляд, - вещь коварная. Горе тому
сыщику, который слепо идет у совпадений на поводу. И лучше изначально верить
человеку, просто потому что хочешь ему верить, чем...
- Ничего еще с ним не ясно. Ничего, понял? Тебе - может быть, а мне - нет, нет и нет, -
жестко оборвал Колосов некие "отвлеченные" рассуждения Свидерко, подчиненные,
однако, вполне определенной логике: надо брать этого хмыря Белогурова за задницу и
трясти как следует. - Мы ничего толком об этом человеке не знаем. А плести домыслы на
пустом месте...
- На пустом ли? - Свидерко щурился.
- Да, он бывал в "Колорадо" - вместе с десятком других клиентов, да, он был знаком с
Салтычихой, Марсияновым и...
- И китайцем. А китаец пропал, Никита.
- Да, китаец пропал! И трупа его нет! А Марсиянова убили. Да, в деле вырисовываются
какие-то "Жигули", вроде похожие по приметам на наши...
- Завтра же рвану в ваши Мытищи и потолкую с этим Панкратовым по-свойски.
- Но, Колька, пойми же ты, все это еще не дает оснований... Это все ведь... Он же помог
нам. По-крупному однажды помог. Пришел сам, когда мы нуждались до зарезу в такой вот
чисто человеческой помощи. И только за одно это я... - Колосов запнулся. - Я не допущу,
чтобы он пострадал без вины. Понял? Если он не тот, кто нам нужен, а он скорей всего -
не тот, то... Да, мы будем его проверять, но... Я хочу сделать это так, чтобы он никогда об
этом не знал. Иначе... Иначе в другой раз он к нам не придет. Ни за чем. Ни за защитой,
ни с помощью. А я этого не хочу. Я не приучен так работать с людьми. Так бросаться их
доверием!
- Не читай мне мораль! - Свидерко нахмурился. - Я отлично понимаю, что такой
подозреваемый тебя не устраивает. Потому что у вас был отличный контакт. Он помог
вам. Но у нас четыре трупа без голов, Никита, плюс пропавший парень двадцати пяти лет,
плюс расстрелянный в машине, плюс... И дела - нераскрытые висяки. И ты пойми меня: я
не против веры в человека. Но она должна не слепой быть, как у тебя, а в разумных
границах!
- У веры нет границ, Коля. Она либо есть, либо ее нет.
- Давай тогда договоримся так: ты верь в человека, а я пущу за ним наружку. -
Свидерко зло сплюнул. - И совесть твоя будет чиста. Но поначалу мы вместе, если ты все
еще не против такого нашего спарринга, займемся той тачкой.
А о тех "жигулях" как раз никто ничего не знал. Местный участковый ни о жильцах
дома номер 6, ни о принадлежащих им машинах был, как он выразился, "не совсем в
курсах". Сотрудники отдела убийств начали осторожный опрос обитателей Гранатового
переулка. В офисы, в магазин, к жильцам коммуналок заходили под видом работников
ЖЭКа, электриков, связистов, сотрудников санэпиднадзора, налоговой инспекции. Этот
негласный опрос местного населения, однако, никаких результатов не принес. Светлых
"Жигулей" первой модели никто в переулке не помнил. Некоторые говорили: "Может, и
были какие - да разве точно скажешь? Прорва машин вокруг - Ордынку перейти
невозможно! А ведь была такая тихая замоскворецкая улочка".
Итак, основного связующего звена - машины не было. Колосов не мог знать, что
обгорелый остов "копейки" следует искать на тихом подмосковном пустыре у
заброшенного железнодорожного переезда. Он испытывал какое-то странное облегчение.
Почему - и сам не мог объяснить. Только понимал: ему было бы хуже, найди они эту
машину.
День клонился к закату. И ясности, как и у Кати, у Колосова не было никакой.
Свидерко кипел жаждой деятельности. Предлагал выбирать: либо - либо. Либо проверять
Белогурова гласно - то есть вызывать его в управление розыска и начинать детально,
жестко и настойчиво прояснять все скользкие вопросы и темы. Либо - негласно: то есть
устанавливать за галереей и ее персоналом наблюдение. Свидерко прямо из себя
выводила та странная нерешительность, в которой, как ему казалось, пребывал и
бездействовал его коллега из области. Он с ходу приписал ее слабости начальника отдела
убийств: "Выдохся, что ли, Никита? Если выдохся - так и скажи. А то развел тут
гамлетизм какой-то прямо - быть или не быть!"
А Никита... Он сам никогда бы себе не признался, но это была чистая правда. Прежде
чем решиться на какие-то конкретные действия в сложившейся ситуации, ему просто
необходимо было еще раз поговорить с Катей. Он тоже не мог забыть их последнего
разговора. И у него остался от него муторный осадок: Катя не сказала ему всей правды.
Почему? Что она знала о Белогурове такого, чего не хотела доверить ему, Никите? И
почему таким странным камнем преткновения в их и до этого непростых отношениях стал
именно этот человек, с которым каждый из них - и Катя, и он - пусть и по разным
поводам, но однажды уже соприкоснулся?
Со Свидерко в этот день они так ни до чего и не договорились: коса нашла на камень.
И расстались крайне недовольные друг другом.
А человек, о котором они так много говорили и так много спорили... Этот день Иван
Белогуров провел.., как? Если бы кто-то спросил: он бы ответил - "да как обычно". Его не
терзали дурные предчувствия. И страха никакого не было. И вообще не было ничего.
Галерея открылась утром, как обычно. И закрылась тоже. Но работать "за прилавком" в
этот день выпало одному Егору Дивиторскому. А он был зол и простужен. Простудился
когда.., в одиночку вывозил труп Якина в лес на Минское шоссе. Еще в прошлый раз, в
ночь урагана, - он понял, что в таких делах "чистоплюй Ванька" ему не помощник. А
когда он самым постыдным образом грохнулся еще и в обморок на глазах опешившего
Чучельника и им пришлось тащить его наверх из подвала, как мешок с дерьмом...
Егору Стало ясно: и на этот раз рассчитывать придется только на себя. Женька занят -
у него дела в подвале с новоприобретенной белой тсантсой.
Егор метался в ту ночь как угорелый. Все происходило словно в черной комедии:
запаковали с Чучельником трупешник в пластиковый мешок, запихали в багажник
"Хонды", и он помчался на Минку. Где-то на сорок девятом километре, не доезжая поста
ГАИ, свернул на знакомый проселок, загнал машину в лес. И там, взвалив труп на плечи,
потащил его в чащу, от дороги подальше. Там он провалился по пояс в то чертово болото,
поросшее брусникой и черникой. Промок, как пес, простудился, но зато... Зато труп
Гришки Якина лежал на самом дне чавкающей трясины. И для того, чтобы до него
добраться, следовало сначала осушить топь.
За Лекс в "Олимпийский" Егор тогда так и не успел. Слава Богу, она захватила телефон
- он позвонил ей прямо с Минского шоссе. Сказал, что Ванька, как всегда, "в дупель" а он,
Егор, занят, так что, девочка... "Я доберусь сама, - коротко ответила Лекс, - шоу
продолжается".
Егор хмыкнул в ответ: девчонка взрослеет прямо на глазах. Странно, что она до сих пор
не в курсе их дел. И как это они все еще ухитряются блюсти конспирацию - живут-то в
одном доме. Правда, девчонку, кроме постели, кажется, ничего не интересует. Страстная
натура, видно, эта толстушка. Развратил Ванька малолетку, развратил, а сам... А было бы
забавно однажды позволить ей заглянуть в подвал. Как бы она отреагировала? У женщин
душа - потемки, а уж у таких недотраханных сучонок... Как же им следовало поступить в
случае, если бы она узнала? Прикончить и ее? Егор вспомнил, какими собачьими глазами
провожает с некоторых пер Женька эту шлюшку. Чучельнику захотелось клубнички - на
лице у мальчишки написано. Правда, у него никогда еще не было, женщины. Он скорее
всего, бедняжка, наверное, даже и не знает, что к чему и для чего в этих делах...
В этот день, когда Егор исполнял свои обязанности менеджера и продавца наверху в
демонстрационном зале, когда Женька от рассвета до заката надрывался в душном
горячем подвале, где проходила доводку в установке для искусственного загара белая
тсантса, Александрина-Лекс провела вне дома: сама с собой, и не только.
Утром Белогуров положил на столик у кровати деньги: "Вот, купи себе что-нибудь". А
она протянула руку и смахнула их себе на одеяло. С той памятной ссоры он уже второй
раз давал ей деньги - крупную сумму. Причем даже не интересовался, куда и на что она
собирается их потратить.
Лекс весь этот день бродила по магазинам. Была в ГУМе, и в "подземке" на Манежной,
и в Пассаже. В обед наведалась в "Патио-Пиццу". Ела там как одержимая, хотя да
гавайская пицца, и крабовый салат, и манго в сиропе, и кофе - все казалось на один вкус:
горьким. Потому что горечь царила во рту. Потом она снова блуждала по магазинам. А
под вечер ноги принесли ее в "Макдоналдс" на Пушкинской. И там за столиком она
познакомилась с каким-то приезжим грузином, который говорил с диким акцентом. Он
показался ей стариком. Он посадил ее в машину - вроде бы подвезти домой.. Завез, в
какой-то темный двор у Белорусского вокзала и сразу, не говоря ни слова, начал
расстегивать брюки...
Сначала Лекс хотела выпрыгнуть из машины, но потом.., осталась сидеть на месте.
Достала из сумочки пудреницу и помаду. Жирно подкрасила губы. Грузин смотрел на нее
жадными, затуманенными страстью глазами. Ждал. Она разглядывала себя в зеркальце:
вроде что-то новое появилось в знакомых чертах. Когда она начала его ласкать, грубо и
исступленно, он по крайней мере не отталкивал ее от себя. А ей в тот миг больше ничего
и не было нужно. Больше всего ее занимал вопрос; как долго на его коже сохранятся
следы ее новенькой помады "Берроуз".
А Белогуров...
День уже клонился к вечеру, когда он решил наконец, что пора возвращаться домой в
Гранатовый переулок. Он был трезв как стеклышко. Ситуация обязывала: весь этот день
он провел в гостях у старого знакомого - друга еще своего деда, известного московского
коллекционера, владельца единственного в столице экземпляра альбома Бориса
Григорьева.
Когда вчера новоявленные клиенты спрашивали его об этой вещи, он уже точно знал, у
кого ее искать. Старичок-коллекционер переживал тяжелые времена: единственный сын
его десять лет назад погиб в автокатастрофе, жена умерла, пенсия составляла
"прожиточный минимум". Белогуров рассчитывал, что уговорить его продать альбом за
хорошую цену не составит особого труда. Однако старик неожиданно заупрямился. Вбил
себе в голову, что ДОЛЖЕН завещать свою коллекцию народу - точнее, Музею частных
собраний, как покойный Зильберштейн, которого хорошо знал я всегда уважал.
Они неспешно толковали на тесной кухоньке за чашкой чая, где на старом
холодильнике "Минск" красовалась клетка, а в ней без умолку трещала пара волнистых
попугайчиков. Старик стоял на своем. А Белогуров не очень и настаивал. Странно, но ему
Чрезвычайно не хотелось покидать эту пыльную, старчески захламленную квартирку, где
на стенах, на древних выцветших обоях висели полотна Рериха, Кончаловского,
Серебряковой, старые афиши театров Мейерхольда и Таирова, плакаты "Окон РОСТА" и
ранних Кукрыниксов.
Они так и не пришли к соглашению. Старичок, как истинный коллекционер, "желал
оставить свой след", но... Судя по полупустому холодильнику и жидкому чаю, в деньгах он
отчаянно нуждался. Белогуров понял: со временем он дозреет, и тогда... Он предложил
ему самому пообщаться с покупателями и, быть может, договориться о цене лично.
Коллекционер не хотел, чтобы "эти люди" приходили к нему на квартиру. Как и все
старики, он больше всего боялся смерти, пожара и воров. Белогуров предложил
организовать встречу на нейтральной почве у себя в галерее: "Буду рад, Максим
Платонович, показать вам свои новые приобретения".
Когда Белогуров "откланялся", было уже около семи вечера. Рядом с домом
коллекционера (он жил на Солянке) располагалась церковь - недавно
отреставрированная, похожая на пряник.
Неожиданно для себя Белогуров зашел в нее. Служба уже кончалась: молодой
священник слабым голосом Читал горстке прихожан невнятную проповедь.
Белогуров остановился посреди церкви и... Запах воска и ладана, потрескивание
свечек, бормотание старух... Зачем он сюда пришел? Для чего? И здесь, в этих стенах, как
и там, в милиции, он ровным счетом ничего не ощущал. Пустота и апатия - и все. А в
церкви только душно и скучно. И язык пастыря беден и косноязычен.
Белогуров подошел к монашке, продававшей иконки, свечки и книги. Купил толстую
желтую свечу. Когда ставил ее перед какой-то темной иконой в углу, специально вызвал в
себе те, запретные воспоминания: белое, перекошенное болью лицо Пекина, Якин,
кувырком летящий вниз по лестнице... Страха в душе по-прежнему не было. Белогуров
старательно зажег свечку от соседней. Икона была доморощенного примитивного письма:
девятнадцатый век, один из немногих, породил на Руси бесталанных иконописцев. И
опять та же тема: "Страшный суд". Грешники, праведники - и все с одинаковыми лицами,
тупыми, равнодушными, покорными - бедное, бедное Божье стадо. Вокруг одного
центрального персонажа витали в воздухе некие двое: один с белыми мохнатыми
крылами и сусальным нимбом, другой с черными крылами и темным, искаженным
гримасой ликом. Ангел и Демон. Персонаж на иконе смотрел на обоих со стоическим
равнодушием и.., брезгливостью! Эта черно-белая парочка ему, видно, успела порядком
надоесть.
Белогуров повернулся к иконе спиной. И здесь свой кич. Ему, как всегда по вечерам,
захотелось (мучительно, непреодолимо) выпить. Где-то тут поблизости был бар...
Уже выходя из церкви, оглянулся с порога. Его свечка послушно горела, не освещая,
однако, темной иконы. Итак, мораль этого церковного кича стара как мир: у каждого
грешника есть свой ангел и свой демон и... Тут Белогуров подумал о Лекс: это именно ее
папаша - тот запойный гатчинский реставратор Огуреев - называл "ангел мой"...
Над церковной колокольней занимался тихий закат. Лето было в самом зените.
Белогуров быстрым шагом направился к машине. В голове царили легкость и пустота. И
еще было ощущение покоя. И конечно, хотелось выпить... И никаких там угрызений
совести, никакого тоскливого страха, щемящего сердца, никакого гнета воспоминаний,
никакой боли - словом, ничего, абсолютная пустота.
Таким Белогуров себе нравился больше. Он вспомнил то выражение брезгливости в
глазах Чучельника. Ничего, ничего, еще поглядим! Придет время, и Создание поймет раз
и навсегда, кто его настоящий хозяин и господин.
ДЖУЛЬЕТТА И ЧУЧЕЛЬНИК
Коллекционер Максим Платонович раздумывал недолго. Однако Белогурову такая
парадоксальная переменчивость намерений не показалась странной. Люди есть люди:
сказав категоричнейшее "нет, никогда", сто раз поклявшись в этом своем гордом отказе,
они тем не менее через минуту говорят: "Да, да, да, я согласен".
Коллекционер позвонил в галерею в девять утра. Белогуров терпеливо слушал его
старческий кашель. Суть последующей беседы сводилась к тому, что "я, Ванечка, вчера
вечером после вашего ухода долго думал, заново смотрел эту вещь. Григорьев
великолепен и оригинален во всем, конечно, но... Даже если я завещаю альбом вместе со
всем моим собранием музею, в силу целого ряда объективных причин - из-за своего
содержания вещь эта вряд ли будет выставлена в основной экспозиции, а скорей всего
попадет в запасники. А я бы не хотел, чтобы вещь, столь для меня дорогая, пылилась
вдали от глаз поклонников творчества Григорьева. Ну, вы понимаете меня, Ванечка, в
моем возрасте трудно решиться с чем-то расстаться, однако... Вы сказали, возможно...
Одним словом... Я, конечно, еще окончательно ничего не решил, новы предложили сами..,
пре
...Закладка в соц.сетях
