Жанр: Электронное издание
Step-t06
.... - Катюшин сделал руками жест, словно отодвигал от себя
падающую стену. - Ты меня знаешь. И я тебя знаю. И Юльку твою знаю. Что, скажешь, не
было у тебя из-за этого с ней скандалов?
- Да она врет, сама не зная что! Ну было пару раз.
Но это же - тьфу, пустяк. Ну, подумаешь, обнял девку, поцеловал. Ну и что с того? Это ж
шутка была, а Юлька... У нее кровь бешеная, темперамент, как у тигрицы. Я ей потом сто раз
объяснял, клялся!
- Пунцова Света к тебе в гараж ходила?
- Клим, я тебя спрашиваю как человека: ты спятил?
- Это я тебя спрашиваю как человека: ходила или нет?
- Ну ходила. Ходила! С парнями, не одна.
- А Ритка Горелова и сейчас приходит?
- Да они все сюда табуном прут, на машину мою пялятся. Что мне, на замок от них, что
ли, запираться?
Катюшин раскрыл было рот, чтобы возразить, но красноречие его покинуло. Базис
воспользовался этим и перешел в контрнаступление, апеллируя уже к Кате:
- Нет, вы только гляньте, он меня подозревает! Ах ты.., вот как дам сейчас и на погоны
твои не посмотрю. Вы уж простите, Катя, но он меня просто достал.
Сам полгода ни черта не делает, не ищет никого, а теперь здрасьте - нашел козла
отпущения. Меня в убийцы записал. Ты-то сам разве с Нефедовой Дашкой любовь не крутил?
Разве не спал с ней? Что, думаешь, не знаем ничего, не замечаем? Мы тут все сплошь
извращенцы, к малолеткам липнем, а сам-то ты кто такой?
- У меня с Нефедовой не было никаких отношений!
- Ну не будем, Климчик, лукавить. Было. Весь поселок видел, как ты ее на мотоцикле
катал. И в тот день, между прочим, тоже вас видели. Мне Баркасов говорил - видел он вас
тогда утром вместе.
Катюшин бешено глянул на Катю, точно это она была виновата. И что ей оставалось
делать? Она кивнула.
- И мне тоже Баркасов это говорил, Клим.
- У меня с Нефедовой интима не было, я клянусь тебе! - Катюшин тоже побагровел. -
Не было, ясно вам? На мотоцикле - это было. Пару раз до Рыбачьего по ее же просьбе
подбросил. И в тот день... Да не в тот день это было, а накануне! Баркасов нас тогда и видел, а
потом все перепутал, старый черт!
- В тот ли день, накануне ли - неизвестно. Она неизвестно даже когда убита была. -
Базис негодующе потряс кулаком. - Я к чему все это? К тому, что прежде чем невинным
людям такие гадские обвинения в лицо бросать, да еще при свидетелях, на себя надо глянуть.
Подумаешь - моя милиция... Так и я могу: раз - и готово. Ты думаешь, я такой жизнью
доволен?
Думаешь, мне это нравится? Мне не надоело смотреть на всех и гадать - кто? Этот или
вон тот? И так уже мы до ручки здесь дошли, и так никого калачом сюда не заманишь, никто не
едет, все боятся... Ты что, думаешь, мне хочется, чтобы...
- Что? - хмуро буркнул Катюшин.
- Ничего. То самое! А иди ты, - Базис негодующе плюнул. - Лучше бы в глаз ты мне
дал, Клим, честное слово, а так.., в душу ведь прямо наплевал. Он, видите ли, подозревает меня!
Да тебя самого тут все подозревают, понял?
- Друзья, - Катя поняла, что пора вмешаться, - я что-то окончательно потеряла нить
вашего жаркого спора. Собственно, что вы друг на друга кричите?
- Как что? Он меня в убийцы записал, посадить хочет. - Базис погрозил участковому
кулаком. - Руки коротки. Сам такой, понял? Девчонка-то тогда в церкви нас всех, всех тогда...
- А только вчера Клим говорил мне, что Крикунцова вообще не могла что-то видеть по
тем трем убийствам, - примирительно заметила Катя, - ее в это время здесь просто не было,
она находилась в интернате, и это можно легко проверить.
Базис осекся, хлопнул себя по бедру.
- Точно! Точно ее не было. Так что ж тогда? - Он гневно сверкнул глазами на
Катюшина.
- Если девочка действительно что-то видела, то это может быть связано только с
последним случаем - убийством Преториус, - продолжала Катя.
- Ну? - Базис хмурился. - Ну правильно, конечно - Но одна из жертв, Светлана
Пунцова, действительно часто бывала в вашем гараже, Илья, - тихо сказала Катя. - И все
дело в том, что к юным хорошеньким девушкам вы действительно неравнодушны.
Я хоть и недолго здесь, но тоже успела это заметить.
- Ну, слабость моя. Ну и что дальше? Убить меня за это, расстрелять? В маньяки
записать? Ну, нравятся мне нимфетки, да. Ну, "Лолиту" читал, проникся. Юлька вон моя даже
книжку спалила в камине от злости - и смех и грех. Ну и что?
- Ничего, - ответила Катя. - Просто иногда полезно бывает самому выяснить до
конца, о чем думают окружающие, но не говорят вслух.
- Да я знаю, что тут про меня болтают, знаю! От зависти все. Покоя им не дает, что я на
ноги встал, что дом вон какой отгрохал, что дело у меня свое, что я ни от кого не завишу, что не
спился, как некоторые!
- Да не ори ты, - поморщился Катюшин, - и так тошно.
- Тогда, если тошно тебе, давай выметайся из моего гаража. Это моя собственность, и ты
быть тут права не имеешь. Ишь ты, подозревает он меня, позорит при людях! Как надо что -
мотоцикл свой поганый починить или машину, - так ко мне, а как... Эх ты, - Базис с
презрением смотрел на Катюшина, - а еще другом я тебя своим считал!
- Да если бы я тебе другом не был, я б с тобой не тут говорил, а там, понял? - Катюшин
кивнул на закрытые двери гаража. - И не один бы, а со следователями.
- Ну да, а сейчас ты просто так, взял ведро помоев и на меня хлобысть... Перед
женщиной меня унизил, перед гостьей моей!
Катя повернулась и пошла из гаража. Больше присутствовать при этом она не хотела. Это
было как раз то самое, чего в глубине души так боялся участковый Катюшин. Глядя на
перекошенное от гнева и обиды лицо Базиса, Катя с тоской поняла, что это только начало.
"Полный мрак, Серега", - объявил Кравченко Мещерскому как раз в ту минуту, когда
Катя открывала дверь в свой номер. Кравченко сидел на неубранной постели, Мещерский
устроился напротив на стуле возле открытого окна. Со стороны причала все еще доносился вой
милицейских сирен.
- Сразу будем вещи укладывать, - спросил Кравченко, завидев на пороге Катю, - или
подождем?
- Мы остаемся здесь, - сказала Катя.
Мещерский тяжело вздохнул.
- О чем ты хотела с нами посоветоваться? - спросил он.
- Господи, сначала, конечно, об этом новом убийстве. А теперь даже не знаю, с чего
начинать. Представляешь, Чайкин сказал мне, что, оказывается, у Марты и Дергачева, которого
вы с колокольни сняли, был ребенок! И куда-то делся. - Катя коротко поведала новости.
- Ну и что? - спросил Кравченко. - К бочке-то с утопленницей какое это имеет
отношение?
- Сереженька, - Катя села напротив Мещерского, - ну вот ты что думаешь? Я все
сделала, как мы с тобой хотели. Поговорила с Баркасовым - массу сплетен почерпнула. Потом
с Чайкиным, вот только что с Ильей нашим - они там в гараже до сих пор с Катюшиным
отношения выясняют. Может, еще и подерутся. Если дальше так пойдет и если в поселке еще
кто-то умрет, они тут просто есть друг друга начнут живьем от страха и ненависти. Сереженька,
ну скажи же что-нибудь. Ведь у тебя бывают эти самые...
- Проблески сознания, - фыркнул Кравченко.
- Озарения, Сереженька. Ведь ты размышляешь о том, что тут творится, о том, что
сегодня случилось. - В голосе Кати теплилась надежда. - Ну скажи... Что первое пришло
тебе на ум, когда ты сегодня узнал об убийстве?
- Катя, милая, я не дельфийский оракул. - Мещерский грустно улыбнулся. - Честно
признаться, я спал как сурок. В девять только от шума за окном проснулся, от сирен. Спустился
вниз, а тут Вадька вон меня огорошил... Что первое мне в голову пришло? То, что тот, кто убил
эту больную девочку, сильно рисковал. Ему ведь крупно повезло, что Крикунцова была одна и
что рядом не было соседей. Но они ведь могли и дома быть. А времени для убийства он на этот
раз не выбирал, нет. Он даже не уверен был: правда ли то, что говорила девочка, или это ее
больной вымысел. Он, как мне кажется, гадал точно так же, как и мы, - что же она видела,
если действительно видела? Но он не стал ни ждать, ни выяснять. Он решил сразу и как можно
скорее заставить ее замолчать. И отсюда, мне кажется, напрашивается вывод...
- Какой? - ревниво спросил Кравченко.
- Что совершенно неожиданно для себя он оказался на грани разоблачения. И еще такой
вывод, что ему, Катя, есть что терять. Поэтому он рискнул по-крупному, стремясь убрать от
греха даже такого вот спорного, ненадежного свидетеля. Чтобы обезопасить себя и
по-прежнему быть в тени. И еще я думаю, Катя, вот что, - Мещерский вздохнул. - Смерть
Крикунцовой, как бы цинично это ни звучало, ничего сейчас не меняет и ничего не дает.
Надеяться на то, что смерть этой бедняги станет отправным пунктом разгадки всего дела, -
заблуждение. Ведь тогда в церкви, когда мы с ней столкнулись, это была чистая случайность.
Мы там оказались, Крикунцова туда забрела, остальные. Ну а если бы всего этого не
случилось? Что бы тогда было? Тогда картина оставалась бы прежней - три фактически
серийных убийства девушек на сексуальной почве и совершенно непохожее на них убийство
Преториус. И мы бы искали разгадку, располагая лишь уже известными фактами.
- Мы бы вновь и вновь пытались установить, связаны ли эти смерти, - сказала Катя.
- Да, точно. Но теперь у нас еще одно убийство.
И тоже непохожее на прежние. Дает ли нам смерть Крикунцовой окончательный ответ о
существовании этой связи?
- Я думаю, да.
- Из чего же ты исходишь, решая, что все эти преступления как-то связаны?
- Я чувствую. Сереженька, иначе просто быть не может. Но связь эта лично для меня
видится пока только вот в чем: если Крикунцову могли убрать только за то, что она,
ненормальная, могла что-то видеть, то и Преториус могли убить по той же самой причине.
Но вся загвоздка в том, что Преториус как раз быть свидетелем-то и не могла, потому
что...
- Подожди, не спеши. Давай поразмышляем отвлеченно. Я тебя понял: по-твоему,
Преториус не могла что-то видеть или знать по трем убийствам девушек, потому что она только
что приехала в Морское, никого здесь, кроме Марты, не знала и вообще о происходящем
понятия не имела. В том числе и о Водяном. Она просто не успела ничего узнать, так? Но все
это мы пока. Катюша, забудем. Если честно, то, по-моему, это вообще не играет никакой роли.
- Как это? Куда-то ты заплыл, Серега, друг. Покороче и пояснее, пожалуйста, - сказал
Кравченко.
- Я поясню: чтобы стать свидетелем чего-либо, человеку нужны только глаза и уши.
Даже ясный ум для этого не нужен, как мы видим на примере Крикунцовой. Тем более
лишними оказываются такие частности, как знание местности или людей, в ней проживающих.
Человек может впервые приехать в незнакомый город, проходить по улице и стать свидетелем
ограбления банка, запомнив бандитов в лицо.
- Или, как мы, стать свидетелем прыжка с колокольни, - хмыкнул Кравченко. - И все
же, Серега, это просто схема.
- А мы и строим схему. Разве нет? Нам важно установить связь в цепи всех этих смертей.
И по возможности - логическим путем, а не с помощью Катиной обманчивой интуиции.
Где-то в нагромождении уже известных нам фактов, домыслов, сплетен, улик должно
скрываться рациональное зерно. Главное - зерно.
Сейчас все внимание вроде бы концентрируется на смерти Крикунцовой, но...
- Что? - спросила Катя. Плутания Мещерского начали ее утомлять.
- То, что она умерла, - это ведь тоже случайность.
Ведь она не была избрана, намечена убийцей в качестве очередной жертвы, нет. Она
прежде вообще не представляла для него никакого интереса. Она поплатилась жизнью за то,
что случайно привлекла к себе его внимание одной своей абсурдной фразой, что "и ее кто-то
там зарежет, как и ту, другую". Если она даже что-то и видела там, на пляже, она даже не
сумела в силу своей болезни рассказать об этом.
- Но она пыталась, разве нет? - спросила Катя. - Как и Преториус, она пыталась
что-то сказать.
- Предсмертные слова Преториус на первый взгляд не менее странны и абсурдны, -
сказал Мещерский. - Но я отчего-то постоянно о них думаю, Катя. Вот ты говоришь, что и
Баркасов уверен, что это не было бредом. Но тогда почему она так странно говорила? Она ведь
не Маша Крикунцова. С мозгами у нее все было в порядке.
- Ну знаешь, когда косая в глаза глянет, тут уж не до слов будет! Она ж умирала! -
возразил Кравченко.
- Но в такие моменты люди из последних сил стараются сказать самое главное, как мне
кажется, самое существенное. Или выразить то, что их сильней всего поразило, испугало.
Помните, как в "Пестрой ленте"
Конан Доила? Умирающая девушка пыталась передать свое последнее впечатление, свою
последнюю ассоциацию, так ее ужаснувшую, - "пестрая лента - змея". Она пыталась
обратить внимание сестры на самую важную деталь, пыталась предостеречь ее. А ведь сначала
и ее предсмертные слова была восприняты как бред и абсурд.
- Серега, это все беллетристика, вымысел девятнадцатого века, - сказал Кравченко. -
В книжках много чего пишут. Ты давай своим любимым Дойлом не прикрывайся. Мы тебя ведь
спрашиваем. Когда своих мыслей нет, легче всего классиков цитировать...
- Я думаю, ребята, надо выяснить, что главное, основное в этом деле, а что
второстепенное. Что здесь причина и что следствие, - ответил Мещерский. - Классики в этом
порой помогают. Они, Валя, были не дураки. Но пока еще я ни к какому выводу не пришел.
Ну что. Катюша, разочаровал я тебя?
- Нет, почему, я тебя внимательно выслушала. Главное и второстепенное... Самое
существенное люди хотят высказать перед смертью... А вот тогда, на колокольне... Дергачев,
он ведь тоже фактически на пороге смерти был, если, конечно, не придуривался. Он, если он
был действительно на грани... Ведь он там тоже что-то кричал, когда вы его вниз стаскивали?
- На грани он нас так с Серегой матом крыл, у меня аж перепонки лопались, - сказал
Кравченко и добавил:
- И все же, Катька, я порой диву даюсь зигзагам этого твоего, - он излюбленным
жестом Катюшина постучал себя по лбу, - серого вещества.
- Женский ум, что поделаешь, - задумчиво ответила Катя. - Вне логики и здравого
смысла.
Глава 27
ИВАН ДА МАРТА
Неожиданно к полудню туман испарился. Не разошелся, не рассеялся, а просто исчез,
словно его сдунули, как пушистый венчик созревшего одуванчика. Кравченко еще до обеда лег
спать. Мещерский играл в холле гостиницы с Ильей в шахматы. Тому, видно, надо было
успокоить расходившиеся нервы.
Катя приняла горячий душ, спустилась в кафе, где в полном одиночестве выпила чашку
крепкого кофе.
У нее созрел некий план, и она прикидывала, как бы воплотить его в реальность.
Гостиницу она покинула тихо, через дверь кухни. Специально, чтобы не попасться на глаза
Мещерскому. Он увязался бы за ней, потому что принципиально никуда не желал отпускать ее
одну. Но его компания сейчас в планы Кати не входила. Серега, несмотря на его рыцарские
порывы защитить и помочь, мог только испортить все дело.
Шла Катя быстро и тем же самым путем, что и неделю назад, - через весь поселок, мимо
причала, в дюны. А там уже пляжем по берегу. Солнце снова как ни в чем не бывало ярко сияло
в зените. С моря дул свежий бриз. Медные стволы сосен, их темно-зеленая хвоя живописно
выделялись на фоне песчаных холмов.
Чайки с криками кружили над волнами, камнем падая в воду. Но эта безмятежная морская
идиллия, весь этот удивительный пейзаж не могли уже обмануть Катю. На душе у нее была
тревожная решимость. Но чем дальше Катя шла, тем решимость эта становилась все
призрачнее, слабее, сердце екало от страха, а ноги становились непослушными, будто
свинцовыми.
И вот то самое место. Точно. Катя остановилась и огляделась. Две невысокие дюны и
ложбина между ними. Здесь они с Катюшиным увидели тело Преториус. А вон там, чуть
поодаль, стояла ее машина. Передняя дверь настежь, а шляпка валялась вон там. Катя медленно
прошлась по песку. Где-то тут, совсем рядом, есть выезд на шоссе с пляжа. Но из этой тихой,
защищенной со всех сторон от ветра ложбины его не видно. Да, местечко то еще.
Предположим, у Преториус действительно здесь была назначена с кем-то встреча. (Хотя вроде
бы версия эта совершенно не правдоподобна.) Ну да бог с ним, с правдоподобием.
Порассуждаем, как Мещерский, абстрактно. Итак, предположим, кто-то назначил
Преториус для встречи эти укромное место. Может быть, это произошло еще до ее приезда в
ночной клуб к Чайкину, может быть, она не все ему тогда сказала? Найти эту ложбину даже для
чужака в этих местах несложно - как проедешь церковь, первый же поворот на пляж. Итак,
Преториус приехала сюда одна на своем красном "Пассате".
Правда, получается, что-то много времени у нее заняла эта поездка сюда из ресторана. Тут
ведь недалеко.
Ну, допустим, она не слишком-то торопилась или же, наоборот, приехала ровно во
столько, во сколько было условлено. Вот здесь она въехала в дюны, остановилась и открыла
дверь. Возможно, она что-то или кого-то увидела. Сергей прав - чтобы стать свидетелем,
нужны только глаза и уши. Она что-то увидела, и это ее заинтриговало. Она решила выйти из
машины и посмотреть... Причем далеко от машины уходить она не собиралась. Оставила и
дверь открытой, и сумку с документами на заднем сиденье. Может быть, она увидела того, кто
назначил ей встречу?
Катя прошлась по пляжу. А вот тут Преториус нашли уже мертвой. Расстояние отсюда до
места, где стояла машина, не более пятидесяти метров. Сколько же потребовалось смертельно
раненной женщине времени, чтобы преодолеть это расстояние? Катя снова огляделась. И
отсюда выезда на шоссе тоже не было видно. Обзор закрывали дюны. Слева вдалеке высилась
над морем песчаная гора - Высокая Дюна. А справа, на фоне безоблачного неба, маячила
высокая колокольня из красного кирпича, увенчанная шпилем без креста.
Что ж... Катя чуть помедлила, собираясь с духом.
Надо идти куда шла. А здесь, на пляже, как и тогда, нет ни подсказок, ни улик, только
песок, клочки поблекшей сухой травы да бумажный мусор.
Мимо пруда Катя шла быстро и бодро, правда, стараясь не глядеть на черную зеркальную
гладь воды, прогретую солнцем. Дверь церкви была распахнута и даже приперта внизу
кирпичами, чтобы тугая пружина не захлопывалась. Впрочем, открытые двери еще ничего не
значили, Линка там могло и не быть. Но его можно было подождать внутри, а не на берегу
этого...
Катя поднялась по ступеням и оглянулась на пруд - стоячая вода, тишина, сгорбленные
ветлы с ветвями," похожими на зеленые речные струи.
Катя подумала: в прошлый раз она совсем не обратила внимания, какова эта старая, вновь
отстроенная церковь изнутри. Все, что она помнила, - это едкий запах краски и скипидара,
прохладный сумрак, ряды скамеек, груды стройматериалов и мокрые пятна на полу,
оказавшиеся всего-навсего следами маленькой юродивой. Она вспомнила побледневшее,
удивленное лицо Марты. И странно изменившееся лицо Катюшина: у него тогда был вид,
словно он умолял - я сплю, ущипните меня! И она сама, наверное, была тоже хороша, потому
что в тот самый миг, увидев следы, подумала... О чем? Катя сделала глубокий вдох и, шагнув
через порог, вошла в церковь, на этот раз смотря не под ноги, а вверх и по сторонам.
То ли полдень был особенно ясным, то ли сама церковь изменилась, но сейчас все здесь
выглядело совсем по-другому. Сумрак таился лишь в укромных, затененных углах. А прямо в
центре, над кафедрой и алтарем, мощные потоки солнечного света струились из окон фасада. И
окна эти отсюда, изнутри, казались и не такими узкими, и не такими мрачными, как снаружи,
несколько приземистых, симметрично расположенных деревянных колонн по бокам
поддерживали перекрытия. Портал украшала простая резьба. Апсида была покрыта свежей
штукатуркой, обрамленной полосами, выкрашенными яркой лазурью с сочным узором в виде
растительного орнамента, где преобладали синий и желтый цвета - символы моря и песчаных
холмов. Скамьи для прихожан по-прежнему выстроились только слева, а справа уложены возле
стены. Каменный пол чисто подметен. И на нем на этот раз не было ни грязных пятен, ни
следов - только плясали тут и там солнечные зайчики, проворные и юркие, как живые.
Сверху, с хоров, послышался приглушенный шум, словно что-то двигали, а потом звуки...
Нет, не органа, а обычной эстрадной электропианолы. Кто-то взял на ней пробный аккорд,
аккорды слились в первые такты торжественного хорала, затем кто-то сыграл мрачное начало
"Dies irae" и сразу же без остановки перешел в другую тональность джазовым наигрышем
"Go down Moses" Луи Армстронга. А потом словно бы одним пальцем начал подбирать
мелодию простенькой немецкой песенки. Катя уселась на скамейку. Песенку эту она знала,
даже знала слова - русский перевод:
"Анхен из Тарау нравится мне больше, чем жизнь и богатство, вдвойне. Я через море
пойду за тобой, сквозь лед и пламень, сквозь смертный бой". Игравший на хорах замер на
секунду, снова джазовой россыпью перешел в другую тональность, и вот зазвучала уже новая
мелодия - песенка, знакомая всем с детства: "Ах, мой милый Августин, все прошло, все"...
- Вы приходить к мне, фройляйн? - раздался сверху голос Линка.
- Да, Михель, здравствуйте, я к вам, - отозвалась Катя. Его она не видела за перилами
хоров. А он, видно, никак не мог оторваться от электропианолы. Мелодия "Анхен" вновь
покатилась сверху, как серебряные колокольчики: "Анхен из Тарау, солнышка свет, я твоей
чудной улыбкой согрет".
- Айн момент, я спускаться! - крикнул Линк. Послышались быстрые шаги по лестнице.
Видимо, это была та самая лестница, скрытая в одном из приделов, что вела и на хоры, и выше,
на колокольню. Появился Линк, как всегда, одетый просто, по-рабочему - в бермуды цвета
хаки и серую байковую толстовку с капюшоном.
- Добрый день, - поздоровался Линк. - Если он есть добрый. Я уже все знать, вы
можете не говорить.
Мы вместе с Клим искать тут девочка вся ночь. А потом утром я слышал от рабочих, что
девочка найти мертвая в бочке с водой.
- А где же ваши рабочие? - спросила Катя, оглядывая пустую церковь.
Линк кивнул на двери, и словно в ответ со стороны флигеля послышался рев бензопилы.
- Ясно, - коротко сказала Катя. - Славно вы играли, Михель. Скоро, говорят, и орган
тут установите.
А я знаю эти песенки. Августина почти все дети в детстве слыхали из-за "Свинопаса"
Андерсена.
- Бедный девочка их любить. Я прежде вот так играть. Я хотеть развлекать ее, у нее быть
очень недетский, трудный жизнь. А сейчас я там молиться ее бедный душа. И вспоминать ее. У
вас, фройляйн, ко мне дело в связи с этот ужасный смерть?
- И да, и нет, Михель. У меня к вам разговор. Речь пойдет о вашей сестре, о Марте. Я вот
слушала эту милую песенку про Анхен. Мотив такой светлый, легкий.
Так мне и хотелось отчего-то в рифму подставить "Марта из Морского", так и ложится на
мотив, нет? У вас славная сестра, Михель.
- Да, Марта славный. Но нет поэт слагать стихи в ее честь. Об Анхен писать стихи
Симон Дах. Он был поэт и жить Кенигсберг триста лет назад. А у моей Марты такой преданный
менестрель нет.
- А как же ее жених?
Линк грустно улыбнулся и покачал головой.
- Но есть еще один человек, - сказала Катя. - Мне кажется, он ради Марты готов на
многое. Он и ваш друг. И вы переживаете за него. Так получилось, что и нас с вами познакомил
тоже он... Тогда.
- Иван не поэт, - сказал Линк. - Он лишь повторять чужой стихи. Как все бедный
влюбленный.
И тут Катя вдруг вспомнила тот вечер субботней дискотеки в баре. И Дергачева, так
нелепо вскочившего на эстраду с гитарой. Его хриплый голос под Высоцкого и ту странную
балладу. О чем он пел? О Водяном, в которого никто тут, конечно, не верит, но все боятся, и
еще о.., о ребенке Водяного!
- Я хочу поговорить с вашей сестрой о нем, о Дергачеве, - сказала Катя. - Помните,
Михель, вы тогда нам сказали, что он из-за нее хотел покончить с собой.
Но вы сказали не все. Я понимаю, что это не мое дело, но... Есть кое-что, Михель, как мне
кажется, очень важное...
- Быть возможно, что вы сильно ошибаться, - тихо ответил Линк. - Но вам лучше
говорить с ней.
- Но я не знаю, где мне сейчас искать Марту. Я не знаю, где она живет, и телефона ее не
знаю. А дело, поверьте, не терпит...
- Тогда вы сейчас идти со мной, - Линк поднялся со скамьи. - Я тоже много думал об
этот одна вещь.
Важный вещь. У меня болеть сердце из-за этого. Но я тоже, возможно, сильно ошибаться.
И я не должен наносить вред. Причинять беда. Поэтому я молчать, а вы спрашивать не меня.
Вы говорить с ней.
Он крепко взял Катю за руку и повел за собой. Из церкви на улицу, по берегу пруда, через
дюны на пляж и еще дальше по песку. Он шагал, как нескладный журавль, и один его шаг
равнялся двум Катиным. Ветер трепал его короткие светлые волосы, Катя едва поспевала за
ним. И вдруг, когда они в полном молчании шагали по песку, Линк снова заговорил:
- Они очень любить друг друга еще со школы.
Марта мне сама признаться - очень. И я не слепой, я сам это видеть свои глаза. И даже
сейчас. Когда они расстаться, когда умирать отец Марты от инфаркт, от потрясений, Марта
приезжать на месяц ко мне в Любек. Я тогда жить там, слушать лекций в Остзее-Академи.
Марта быть в великий горе тогда. Я сделать ей виза и приглашений и предложить, чтобы она
оставалась в Дойчланд, где жить ее родственник, где жить все мы. Я даже знакомить ее сразу со
славный малый, мой приятель по Мюнхен Гюнтер Гиппель. Он бизнесмен, богат, у него свой
дом и еще дом в Шварцвальд - вилла. И я тогда хотеть их женить, потому что Марта ему
нравится. И я думать - Марта стать счастлива и забывать это все, - Линк повел вокруг
рукой. - А потом, спустя время, она сказала мне, что ехать домой, возвращаться Калининград.
Я не знать, что думать.
А потом я узнавать: один раз она хотеть звонить свой русский друзья из дома Гюнтер,
который всем говорить, что ее очень любить и взять как жена. А он взять и выключить сразу
телефон от скупость. От жадность.
И Марта уезжать из Любек, от меня. А потом писать мне, что у нее появляться жених,
этот Григорий Петрович. И еще писать, что Иван не оставлять ее в покой. Вот это я сказать вам,
то, что знать. И от Марта, и от Иван. Он тоже говорить мне, как он жить и что делать. И я
...Закладка в соц.сетях
