Жанр: Электронное издание
Nastya11
... в который
раз за последнее время подумала о том" какая же она счастливая, потому
что у нее есть человек, которого она так сильно, так остро и так беззаветно
любит. И перед этой любовью совершенно меркнет расчетливая мыслишка
о том, а любит ли он ее. Это было совершенно не важно, это не имело
никакого значения. Значение имело только то, что этот мужчина был для
нее лучше всех на свете.
- Мне не дает покоя то, что рассказал следователь, - сказала она,
прижимаясь щекой к рукаву его дубленки. - Все-таки это ужасно.
- Не вижу ничего ужасного.
- Но ведь Людмила умерла!
- И что? Она была сумасшедшей и покончила с собой. Это было ее
собственное решение. Повторяю, я не вижу в этом ничего ужасного.
- Ну как же ты можешь так говорить, - произнесла она с упреком. - Да,
пусть она сумасшедшая, но она же живой человек. Живой, ты понимаешь? И
она должна была жить до тех пор, пока не умрет естественной смертью.
- Для сумасшедшего естественная смерть - это смерть, которую он сам
себе приносит. Прекрати ее жалеть, она этого не стоит.
- Что ты говоришь! - возмутилась Светлана. - Каждый человек достоин
того, чтобы его пожалели. Нельзя так.
- Она убийца. Ты что, забыла об этом? Она убила любимого мужчину
только лишь потому, что не хотела, чтобы он принадлежал другой женщине,
то есть тебе.
- Она убила человека не по собственной инициативе, а потому, что он
ее об этом попросил. Не делай вид, что ты этого не помнишь.
- Все равно. Света, не впадай в сентиментальность. Вспомни, что она
сделала с тобой, вспомни, как ты лежала в этой чертовой больнице и как
тебе шесть раз в день делали эти чертовы уколы, и твои ягодицы и бедра
превратились в один сплошной синяк, и ты не могла ни сидеть, ни лежать.
Быстро же ты ей все простила. Ты даже готова забыть, что до сих пор просыпаешься
по ночам, когда тебе снится, что на тебя бросается женщина с
огромным ножом. Людмила получила то, что заслужила, и не смей ее жалеть.
- Но она же больной человек! - почти в отчаянии воскликнула Светлана.
- Как же можно обвинять ее во всем этом! Да, она сделала это, она бросалась
с ножом, она стреляла из пистолета, но она же не в себе, она не руководит
своими поступками, она не отдает себе отчета в них. Разве можно
мстить душевнобольному? Разве можно радоваться самоубийству?
- Можно, Светочка. Можно. А в данном случае - нужно.
Светлана выдернула свою руку из-под согнутой руки мужчины и слегка
отстранилась.
- У тебя есть сигареты? Я свои в машине оставила.
Он молча достал из кармана пачку сигарет и зажигалку. Ветер дул прямо
в лицо, и Светлане пришлось повернуться, чтобы прикурить. Она несколько
раз глубоко затянулась, потом медленно пошла назад к машине.
Ей было неприятно оттого, что он проявил такую жестокость. И еще более
неприятно ей было оттого, что такой жестокости и бездушия она в нем
и не подозревала.
Подойдя к машине, она села на место водителя.
- Я отвезу тебя домой, - сдержанно сказала она.
- Разве ты не зайдешь? Ты же хотела.
- Я не рассчитала времени. Думала, мы с квартирой раньше управимся. А
сейчас уже поздно, мне нужно возвращаться, - уклончиво ответила Светлана.
- Тогда я поеду с тобой.
- Нет. Ты со мной не поедешь. Я отвезу тебя домой.
- Светка, я не могу так больше. Я умираю, когда тебя нет рядом. Я хочу
быть с тобой все время, двадцать четыре часа в сутки.
- Нужно подождать. Сейчас еще рано. Вот перееду сюда - и будем вместе.
Она постаралась улыбнуться как можно теплее и ласковее, надеясь этой
вымученной улыбкой отогнать от себя охватившую ее внезапную неприязнь к
человеку, которого она любила и который только что проявил такой невероятный
цинизм.
- Галина Ивановна вчера звонила, - сказала она, только чтобы что-нибудь
сказать. - По-моему, она совсем плоха. Всерьез собралась со мной
судиться.
- Крыша у нее дырявая, - презрительно фыркнул он. - Ты же ей сказала,
что книги написала ты. Она что, не поверила?
- Конечно, нет. А кто бы поверил? Любая вера во что бы то ни было основана
в первую очередь на совпадении того, что тебе хочется услышать, с
тем, что ты слышишь. Вот моя мама, если бы ей сказали, что, гениальный
писатель - это ее дочь, а вовсе не зять, сразу бы поверила, потому что
любая мать, сознательно или подсознательно, но всегда хочет, чтобы ее
ребенок оказался выдающимся, талантливым, известным. Поэтому скажи любой
матери, что ее ребенок безумно талантлив, и она охотно тебе поверит. А
если матери известного писателя сказать, что он - бездарность и двух
слов связать не может, а все его гениальные книги написаны ненавистной
невесткой, то надо быть большим оптимистом, чтобы ожидать, что она с
первого раза поверит.
- И что эта кретинка собирается делать?
- Будет подавать иск о разделе наследства. А я ей в ответ иск об установлении
авторства произведений, подписанных Леонидом Параскевичем.
Она будет доказывать свое право на наследство сына, а я - что спорные
денежные суммы не входят в наследственную массу, так как принадлежат
лично мне как автору.
- Дура безмозглая. Кто бы мог подумать, что она так люто тебя ненавидит!
- Перестань, - поморщилась Светлана. - Да, Галина Ивановна совершает
не самые умные и не самые этичные поступки, но это пожилая женщина, и
нужно быть к ней терпимыми хотя бы в силу ее возраста. И потом, напомню
тебе, если ты забыл, дорогой, что три недели назад она похоронила
единственного сына. Когда человек умирает после тяжелой болезни, то у
близких есть хоть какое-то время, чтобы морально подготовиться к утрате.
А когда молодой человек погибает от руки убийцы, то от такого шока не
скоро оправляются. Вполне возможно, когда Галина Ивановна придет в себя,
через год или два, ей самой станет стыдно за то, как она ведет себя сейчас.
- Стыдно? - рассмеялся он. - Светка, я тебя обожаю за твою неизбывную
веру в хорошее. Тебе покажи маньяка, на руках которого кровь сотни невинных
младенцев, ты и про него скажешь, что его, наверное, в детстве
обделили любовью и заботой, что мать больше любила младшего братика, чем
его, поэтому он через всю жизнь пронес ненависть к маленьким мальчикам.
Твоя любимая свекровь никогда не будет стыдиться того, что делает сегодня,
и не надейся. Но она, наверное, сильно удивилась бы, узнав, что ты
пытаешься ее как-то оправдать. Она ведь уверена, что ни в каких оправданиях
не нуждается.
Светлана помолчала, потом тихо сказала:
- Откуда в тебе столько злости? Раньше ты не был таким безжалостным.
- Я изменился? - спросил он надменно, и Светлана с болью отметила,
что раньше никогда не замечала у него этого надменного, холодного тона.
- Да. Ты изменился. Очень изменился. Я даже не подозревала, что ты
такой.
- Какой же?
- Холодный. Безжалостный. Циничный.
- Глупости, Светик. Тебе показалось. Просто ты чрезмерно сентиментальна
и жалостлива, а я разумно расчетлив и справедлив, но тебе моя
рассудительность кажется жестокостью и холодностью в силу того, что ты
сама слишком эмоциональна. Еще раз повторяю, сумасшедшая Людмила заслужила
свою смерть, потому что осмелилась поднять руку на тебя, на женщину,
которую я люблю больше жизни.
Светлана не ответила, и остаток пути они проделали молча. Высадив его
возле его дома, она не стала, как обычно, ждать, пока он войдет в
подъезд, а тут же тронулась и быстро набрала скорость. На душе у нее было
тяжко и очень тревожно. Впервые за много месяцев она вдруг усомнилась
в том, что поступает правильно. Тут же на память пришли слова Виктора
Федоровича: хирург, сделав операцию, уже не имеет права сомневаться в
том, нужно ли было ее делать, а должен думать о том, как выходить
больного. Что ж, операция сделана, вырезанный и выброшенный орган обратно
не вошьешь, и теперь начинается долгий и сложный этап выхаживания.
Тот же Виктор Федорович говорил, что сделать операцию - не фокус, а вот
выходить послеоперационного больного - это уже задача посложнее, она
требует терпения, внимания, квалификации. Светлана тогда не связала его
слов с той ситуацией, в которой оказалась сама, потому что ее собственная
операция требовала длительной и тщательной подготовки и про нее никто
не смог бы сказать, что это "не фокус". А оказалось, что послеоперационный
период - еще сложнее, еще тяжелее и требует еще больше душевных
сил, чем сама операция. Светлана была женщиной сильной и знала, что вынесет
все тяготы этого непростого периода, но сейчас впервые она засомневалась
в том, что игра стоит свеч.
Работая на Наталью Досюкову, Стасов решил всетаки снова повидать всех
свидетелей, на показаниях которых было выстроено обвинение Евгения Досюкова
в убийстве Бориса Красавчикова. Их набралось одиннадцать человек.
Впрочем, Стасов не исключал, что на самом деле их могло быть и больше,
просто только одиннадцать были вызваны в суд. Пока что у него на руках
была только копия приговора, а потом, может быть, придется залезть и в
само уголовное дело.
Итак, дама, выходившая из ресторана "Лада" вместе с Красавчиковым,
швейцар-охранник, еще двое посетителей ресторана, выскочившие на улицу,
услышав отчаянный вопль дамы, - это четверо. Три работника милиции и два
медика "скорой помощи" - пятеро. И еще двое - Игорь Тихоненко, хозяин
страдавшего поносом дога по кличке Лорд, и некто Пригарин, кинувшийся
выполнять свой гражданский долг, увидев арестованного убийцу по телевизору.
Итого - одиннадцать душ.
Проще всего было "достать" милиционеров, поскольку они должны были
работать в одном месте, раз вместе выехали на место происшествия. Надежды
Стасова оправдались, но лишь частично. Все трое милиционеров, которые
приехали по вызову к ресторану "Лада" и были допрошены в судебном заседании
в качестве свидетелей, действительно год назад работали в УВД
Центрального округа Москвы, а сейчас в округе остался только один из
них. Второй перевелся в Юго-Западный округ, потому что там ему пообещали
помочь с жильем. ("Может, и не наврали, - подумал Стасов, - в южной части
еще идет строительство, а в Центральном округе хрен чего получишь,
там один квадратный жилой метр стоит в десять раз больше, чем на окраине".)
Третий милиционер вообще уволился из органов и процветал в качестве
юрисконсульта в какой-то фирме.
У Стасова ушло два дня (а точнее - два вечера, поскольку днем он должен
был отрабатывать зарплату в "Сириусе") на то, чтобы разыскать всех
троих. Все они дружно утверждали, что к моменту их приезда на месте происшествия
находились лежащий на тротуаре Красавчиков и около него женщина
и трое мужчин, один из которых был швейцаром ресторана "Лада", а двое
других - посетителями того же ресторана. Потерпевший был в тяжелом состоянии,
но в сознании. На вопрос: "Вы знаете, кто в вас стрелял?" он ответил
тихо и с трудом, но совершенно отчетливо: "Досюков... Женя... Евгений...
Досюков".
Женщина и мужчины тут же подтвердили, что те же самые слова он уже
произносил несколько раз до приезда милиции.
После милиционеров Стасов принялся за врачей, поскольку они тоже
должны были быть с одной подстанции. Так и оказалось. То ли у медицинских
работников текучесть кадров меньше, чем в милиции, то ли Стасову
просто повезло, но оба - врач и фельдшер - по-прежнему работали вместе.
И никаких признаков того, что им кто-то заплатил за ложные показания,
Стасов не углядел. Злые на весь мир, нищие и в то же самое время веселые
и любящие пропустить стаканчик-другой, они, не колеблясь, подтвердили
то, что было записано в приговоре. Да, они приехали к ресторану "Лада",
забрали оттуда мужчину с огнестрельным ранением, который скончался по
дороге в институт Склифософского, но до самого конца был в сознании и
отвечал на вопросы работника милиции, поехавшего вместе с ними.
- Какие вопросы задавал работник милиции, не помните?
- Да, в основном, одни и те же. Кто в вас стрелял?
Почему он в вас стрелял?
- А что Красавчиков отвечал?
- Имя называл. И все удивлялся: за что, мол, он меня?
- А можно в прямой речи, а не в косвенной? - попросил Стасов.
- Можно, - добродушно согласилась врач, толстая немолодая женщина с
обвислыми щеками и удивительно сильными руками. - Значит, так примерно:
"Женька, Досюков Женька. Господи, за что? За что? Женька, за что?" Вот
так и бормотал всю дорогу, пока не помер. Не довезли мы его.
- Так, Может, бредил он? - предположил Стасов. - Вам не показалось?
- Нет, - вступила в разговор тоненькая фельдшерица с явными признаками
раннего увядания на лице. - Милиционер ему и другие вопросы задавал,
адрес спрашивал, имя его собственное, потерпевшего то есть, день какой,
число, с кем был в ресторане. И он все ему сказал правильно. Милиционер-то,
видно, грамотный был, тоже стал проверять, не бредит ли раненый.
При таком раскладе пытаться найти что-то особенное, разговаривая со
швейцаром, двумя посторонними посетителями ресторана и знакомой Красавчикова,
было делом бесперспективным. Но Стасов в силу природной добросовестности
их все-таки разыскал, потратив на это еще три вечера. И ничего
нового не услышал.
Оставались двое: сосед с нижнего этажа Игорь Тихоненко и случайный
прохожий Пригарин. После этого нужно будет падать в ножки Насте, а то и
самому генералу Заточному, чтобы раздобыть в архиве суда уголовное дело
по обвинению Евгения Досюкова. Посмотреть внимательно, кто еще допрашивался
по этому делу, какие мелькают факты и суждения, которые по той или
иной причине не вошли в обвинительное заключение. Особое внимание нужно
будет уделить заключениям экспертов, посмотреть, какие вопросы поставили
им следователи и что именно было обнаружено в ходе экспертного исследования.
Но это все потом, когда из архива раздобудут дело, а пока нужно
побеседовать с Игорем Тихоненко. В конце концов, подавляющее большинство
свидетелей были не более чем передатчиками информации: услышали, какие
слова говорил Красавчиков, пересказали милиции. А вот сам Красавчиков и
Игорь Тихоненко ничьих слов не пересказывали, они своими глазами видели
хорошо знакомого человека. Но Бориса Красавчикова теперь уже не спросишь.
Тихоненко оказался жутко подозрительным мужиком, никого не впускающим
в квартиру без долгих предварительных переговоров. Визит Стасова в его
головенке не укладывался, потому что суд давно состоялся, Досюков сидел
в колонии, и какие такие дополнительные беседы нужно по этому поводу вести
- совершенно непонятно. В конце концов Владислав разозлился, поднялся
этажом выше и попросил Наталью подойти вместе с ним к квартире Тихоненко.
- Игорь, - громко сказала она, - это я, Наташа, из двести семнадцатой
квартиры.
Только после этого недоверчивый Тихоненко соизволил открыть дверь, но
огромный, мышиного цвета дог стоял рядом с хозяином и весьма недружелюбно
поглядывал на Стасова. Наталью он, по-видимому, знал.
- Игорь, пожалуйста, ответь на вопросы Владислава Николаевича, - попросила
она соседа.
- Какие еще вопросы? - недовольно буркнул Тихоненко, который оказался
невысоким и довольно хлипким на вид мужичком лет тридцати двух - тридцати
трех. - Чего опять старое ворошить?
- Я наняла частного детектива, - стала объяснять Наталья, - и хочу
доказать, что Женя никакого убийства не совершал. Я уверена, что произошло
недоразумение, трагическая ошибка, а в результате за решеткой оказался
невинный человек. Пожалуйста, Игорь, поговори с Владиславом Николаевичем.
Это нужно в первую очередь для тебя самого.
- Почему? - вздернул кустистые брови Тихоненко. - Мне-то на кой хрен
это все нужно?
- Потому что, когда Женя выйдет на свободу, он очень удивится, узнав,
что ты не захотел разговаривать с человеком, который делает все, чтобы
его реабилитировать и доказать его невиновность.
Фраза была совершенно бесстыдная в своей прозрачности, как дорогое
женское белье. Дескать, уроет тебя Женя в землю по самое естество, если
узнает, что ты нанятого по его указанию частного детектива послал по далекому,
но хорошо всем известному адресу. А если поговоришь с человеком
по-хорошему, то Женя-то, глядишь, и отблагодарит тебя за то, что помог в
трудную минуту. Ведь как знать, может, и вправду не виноват Женя, и оправдают
его, и выйдет он на свободу уже совсем скоро, да и узнает, что
ты, Тихоненко, человека, посланного за его освобождение бороться, с собакой
встречал и на порог не пускал.
В результате времени на пугливого Тихоненко было потрачено много, а
толку - чуть. У Стасова не было никаких сомнений в том, что Игорь, выгуливая
глубокой ночью интенсивно гадящую собаку, действительно видел своего
соседа Евгения Досюкова.
Обознаться он не мог по множеству причин. Во-первых, он на допросах
правильно описал одежду, в которой видел в ту ночь Досюкова. Во-вторых,
Досюков с ним разговаривал, назвал по имени и упомянул кличку дога. А
в-третьих и в главных, Игорь Тихоненко и Евгений Досюков жили в этом доме
уже пятнадцать лет и все пятнадцать лет были знакомы. Тихоненко прекрасно
знал и родителей Евгения. Им разбогатевший сынок купил новую квартиру,
поменьше, чем эта, в которой сам остался, но тоже очень приличную.
И при таких условиях обознаться он не мог, поэтому все показания об
одежде и о разговоре вообще были избыточными.
Эти рассуждения были верны в том случае, если не сомневаться в добросовестности
Тихоненко и проверять только достоверность его слов, иными
словами - возможность ошибки и заблуждения. Ошибки и заблуждения, как
выяснилось, быть не могло. Но могла быть ложь. Тихоненко не видел в два
часа ночи Евгения Досюкова, выходящего из дома, и не разговаривал с ним.
Ведь никто факта этого разговора не подтверждает, никаких свидетелей
нет. Досюков вообще все отрицает, в том числе и то, что выходил в ту
ночь из дома. Значит, на самом-то деле показания Игоря ничем не подтверждены
и не проверены. Единственная зацепка - одежда. Досюков любил
красивую модную одежду и покупал ее в больших количествах, превышающих
нормальную потребность. Когда у человека одно пальто, то можно на протяжении
сезона смело описывать его, не боясь ошибиться. А когда у него
столько курток, пальто, пуховиков и дубленок, сколько висит в шкафу у
Евгения Досюкова, то случайное попадание становится весьма сомнительным.
Тихоненко описал именно ту куртку - короткую, из светло-коричневой кожи,
отделанную белым мехом, с широкими плечами и плотным "манжетом" на талии,
- которую описали и другие свидетели и на которой экспертами были
обнаружены частицы пороха. И время выхода Досюкова из дома он назвал
правильно.
- Пес у меня заскулил, стал одеяло стягивать, я понял, что ему опять
приспичило, свет включил - е-мое, без пятнадцати два. Ну, делать нечего,
не мучить же бессловесную скотину, встал я, полусонный, штаны натянул,
кроссовки, куртку и поплелся с ним вниз. Только вышел - минуты через
три, может, через пять Женька спускается. Стало быть, времени было от
без пяти двух до двух.
От дома Досюкова до ресторана "Лада" по ночным пустым улицам было не
больше двадцати минут с учетом гололедицы, которая, если принять во внимание,
что стоял декабрь, вполне могла иметь место. Вызов по "ноль-два"
к ресторану "Лада" зарегистрирован в 2:52 ночи. Жизнь показывает, что от
момента выстрела в человека до телефонного звонка в милицию проходит от
5 до 15 минут - в зависимости от количества находящихся поблизости людей.
Есть некое оптимальное число присутствующих, при котором звонок
поступает практически сразу же. Если людей мало, не более трех человек,
то они тут же дружно бросаются к раненому и пытаются выяснить, что произошло
и можно ли ему помочь, и только спустя довольно длительное время
кому-нибудь из них приходит в голову гениальная мысль позвонить в милицию.
Особенно ярко такая ситуация проявляется, если среди присутствующих
малочисленных граждан есть близкие потерпевшего, которые при виде случившегося
сами начинают падать в обморок или орать благим матом и в результате
переключают внимание на себя. Если же народу слишком много, то
большинство считают, что в милицию уже и так позвонили, а если кто-то
пытается выяснить, сделано ли это, то ничего толкового добиться не может
и вместо того, чтобы плюнуть на все и позвонить самому, начинает у всех
спрашивать, вызвали ли милицию.
В момент убийства Бориса Красавчикова народу было немного, но зато
один из них был более или менее тренированным охранником, у которого рефлекс
"вызвать милицию" был отработан вполне прилично, поэтому можно
считать, что роковой выстрел раздался в интервале от 2:45 до 2:50. Если
предположить, что Досюков в 2 часа отъехал от дома и примерно в 2:20
подъехал к ночному ресторану, то вполне можно допустить, что ему пришлось
ждать целых полчаса, пока появится Красавчиков. Это нормально, тем
более что Досюков был хорошо знаком с потерпевшим и знал его привычки, в
частности, когда примерно он уходит из ночных ресторанов. Вероятно, Красавчиков
имел обыкновение уходить в промежутке от половины третьего до
трех, и, кстати, именно этим может объясняться тот факт, что разгневанный
и кипящий ревностью Евгений не сразу побежал разбираться с обидчиком,
а терпеливо ждал до 2 часов ночи. Так вот, если допустить, что
Игорь Тихоненко по каким-то неведомым пока соображениям говорит неправду
и Евгения Досюкова он в ту ночь на улице не видел, то как он мог так
точно "попасть" со временем? Да назови он время чуть более позднее, например,
не 2:00, а 2:30, и возникло бы сомнение, как это убийце Досюкову
удалось так точно подгадать время своего прибытия к ресторану с моментом,
когда оттуда выходил Красавчиков. А скажи Тихоненко, что это было в
2:45, - и все обвинение рушится, как карточный домик. Потому что Досюков
за три минуты никак не мог бы доехать до "Лады". Ну ни при каких условиях.
Но нет, Игорь Тихоненко упорно называл одно и то же время - от без
пяти два до двух, - и никакие уловки многоопытного Стасова не заставили
его поколебаться. Тихоненко не врал.
Глава 12
Днем в ресторане было многолюдно, но не шумно. Публика здесь к обеду
собиралась все больше деловая, и разговоры за ресторанными блюдами велись
днем тоже, в основном, деловые.
Для разговора со Светланой Нугзар Бокучава выбрал столик в сторонке,
где было и потише, и поуютнее, и поинтимнее. Если все пойдет так, как он
задумал, то пора начинать атаку на молодую вдову, пора делать первые шаги
к тому, чтобы прибрать ее к рукам вместе с неизданными рукописями ее
талантливого мужа и всеми авторскими правами. Нугзар был уверен в том,
что все рассчитал правильно, только легкое беспокойство слегка покусывало
его: встретиться предложила Светлана, а это означает, что чтото случилось.
Ох, не сорвалось бы!
Светлану он увидел издали, как только она вошла в зал. Маленькая, худенькая,
некрасивая, но невероятно элегантная, притягивающая к себе
взгляды мужчин и буквально источающая волны сексуальной загадочности.
Нугзар вынужден был признать, что Светлана Параскевич относится как раз
к тому типу женщин, которые могут себе позволить быть сколь угодно некрасивыми,
потому что их внешности все равно никто не видит. Таких женщин
вообще не видят и не рассматривают, их чувствуют, ощущают, ими проникаются
и очаровываются, ими болеют, причем порой долго и неизлечимо.
Она кивнула Нугзару, но руки не протянула, хотя тот уже изготовился
припасть губами к пальчикам в жесте почтительного восхищения.
- Добрый день.
Она села, не дожидаясь, пока крупный, чуть полноватый Бокучава обогнет
стол и подвинет ей стул. Меню уже лежало на столе, и Светлана тут же
уткнулась в него, быстро перелистывая страницы. Она сделала выбор, не
раздумывая, но Бокучава отметил про себя, что выбрала она самые дорогие
блюда. Интересно, что бы это значило? Раскручивает его, чтобы поиздеваться?
Или чтобы проверить его на вшивость? Или просто строит из себя
аристократку, привыкшую получать все самое лучшее, а потому и самое дорогое?
- Нугзар, ты заказывал кому-нибудь статью о Леониде? - спросила она,
когда официант отошел, записав заказ.
- Да, - кивнул тот. - Ты же понимаешь, для того чтобы хорошо продавать
посмертные произведения, нужно предварительно провести рекламную
кампанию. Все читательницы знают, что Леонида больше нет, соответственно,
спрашивать его книги и искать их на лотках и в магазинах они не будут.
А если заметят, что поступил в продажу новый роман, то будут считать,
что это что-то старое, ранее издававшееся под другим названием.
Поэтому я должен подготовить их к тому, что новые книги - это действительно
новые книги. То, чего они раньше не читали. Для этого нужна
статья. А может быть, и не одна. Журналист приходил к тебе?
- Нет, ко мне он не приходил, он сразу отправился к свекрови, к Лениной
матери, и в этом была его ошибка. Он все испортил.
- Что он испортил? - нахмурился Бокучава. - Там вышел конфликт? Он
ничего мне не рассказывал.
- Нет, конфликт вышел не там, а между мной и свекровью. Твой мудила
журналист растрепал ей про то, что у Лени есть неизданные рукописи и что
я продаю их издателям за очень большие деньги. Догадываешься, что было
дальше?
- Нет, - признался Нугзар. - А что было?
- Свекровь примчалась ко мне и с пеной у рта стала доказывать свое
право на часть гонораров. Она, видите ли, претендует на наследство. Я
держалась, сколько могла, хотела кончить дело миром, но она не унималась,
и мне пришлось сказать ей правду. Неприятную, надо признаться,
правду. Но у меня не было другого выхода. Сейчас ты поймешь, что я имею
в виду. Видишь ли, Нугзар, все романы, которые вы издавали под именем
Леонида, на самом деле написала я. Ты - опытный издатель, и тебе я могу
не объяснять, почему мы взяли Ленино имя. Я думаю, тебе и так понятно.
...Закладка в соц.сетях
