Жанр: Электронное издание
Nastya11
...кие материалы мы должны вам предоставить, чтобы
вы могли сделать квалифицированное заключение? - спрашивал Ольшанский.
- Голубчик, я делал такие экспертизы десятки раз, но, в основном, по
текстам уже скончавшихся авторов, у которых ничего не спросишь. Установлением
авторства здравствующих субъектов мне находилось заниматься всего
несколько раз. Но каждый раз это было невероятно смешно. И потом, мне ни
разу не приходилось видеть автора вживе. А когда речь идет о такой очаровательной
женщине, я даже и придумать не могу с ходу, что бы эдакое у
нее попросить, ну разве что составить мне компанию долгими зимними вечерами.
- Соломон Яковлевич, - с легким упреком произнес следователь, стараясь
не улыбаться.
- Да-да, голубчик, к делу. К какому типу принадлежат произведения,
авторство которых оспаривается?
- Любовные романы, - ответила Светлана.
- Время действия?
- Современные. События происходят в период с 1989 года и до наших
дней.
- Место действия?
- Москва, Петербург... Одним словом, городская среда.
- Стало быть, городской романс. Понятно, - закивал академик. - Пасторалями
не увлекаетесь?
- Нет. Пишу только про город.
- Превосходно, превосходно. Тогда я попрошу вас представить мне сочинение
на следующую тему. Очень немолодой академик, я бы даже сказал -
старый академик, вроде меня, проводит экспертизу творений молодой красивой
женщины, такой, как вы. В процессе проведения экспертизы между ними
вспыхивает и начинает пылать ярким огнем некое чувство, которое герои
воспринимают и оценивают совершенно по-разному. Из-за этого возникает
коллизия. Вы можете написать об этом рассказ страниц на двадцать
пять-тридцать?
- Не знаю. - Светлана с сомнением покачала головой. - Я никогда не
писала рассказов. Роман написать могла бы, а рассказ...
- Ну, у нас нет времени ждать, пока вы напишете роман. Тогда сделаем
таким образом: вы напишете проспект романа, обозначите характеры основных
персонажей и сюжетные ходы. И напишете два эпизода целиком. Один -
сцена наиболее напряженного объяснения молодой женщины с академиком,
другой - финальный, которым должен закончиться роман. Этого должно быть
вполне достаточно для того, чтобы я мог определить идентичность авторства.
Пока вы будете сочинять, я прочту некоторые ваши произведения.
Сколько времени вам нужно, чтобы выполнить мое задание?
- Дня три-четыре. Может быть, неделя.
- Но не больше?
- Нет. Недели точно хватит.
- Превосходно, превосходно, - отчего-то развеселился академик. - За
неделю я как раз успею ознакомиться с вашим творчеством, если оно, конечно,
ваше. Константин Михайлович, вас такие сроки устроят?
- Устроят. Как долго вы будете писать заключение?
- Ох, батенька, в моем возрасте уже нельзя ничего делать долго, всегда
есть опасность, что могу не поспеть к собственным похоронам. Тексты
анализировать - вот на что основное время уйдет. А написать не проблема.
Или вам к спеху?
- Время терпит, Соломон Яковлевич. Что ж, Светлана Игоревна, - обратился
следователь к вдове, - если у вас нет ко мне вопросов, позвольте с
вами попрощаться.
Светлана мило улыбнулась, надела короткую, голубоватого цвета шубку и
ушла. Академик после ее ухода придвинулся поближе к столу Ольшанского и
сложил руки перед собой, будто приготовившись к длинному серьезному разговору.
- Прошу меня извинить, сударь мой, я немного опоздал, и, когда пришел,
дама уже была здесь. Посему мне неловко было задавать вам чересчур
много вопросов.
- А они у вас возникли?
- Безусловно. В первую очередь я хотел бы понять, в связи с чем возникла
необходимость столь редкой по нынешним временам экспертизы. Чем
мог провиниться перед правоохранительной системой этот воздушный мотылек?
- Видите ли, Светлана Игоревна - вдова известного писателя. Так, во
всяком случае, мы все считали по недавнего времени. Ее муж был убит примерно
месяц назад.
- Что вы говорите! Она совершенно не производит впечатления неутешной
вдовы. Серьезная молодая дама, разве что улыбается мало.
- Это совсем другое поколение, Соломон Яковлевич. Во времена вашей и
даже моей юности девушкам внушали, что самое главное в жизни иметь мужа
и семью. При этом муж может быть каким угодно, даже сильно пьющим бездельником,
но он должен быть, а незамужняя женщина считалась как бы неполноценной.
Вдовство, особенно раннее, превращалось в трагедию не
только из-за утраты близкого человека, но из-за утраты мужа, потому что
искать нового было проблематично, особенно лет в сорок пять - пятьдесят.
А сейчас к этому относятся по-другому. Многие женщины не выходят замуж
принципиально, хотя не страдают от отсутствия матримониальных предложений.
Им это просто не нужно. А потеря близкого человека скрашивается
ощущением, что вся жизнь впереди и можно еще успеть все отстроить и создать
заново. Так вот, Светлана Игоревна заявляет, что на самом деле автором
всех книг, прославивших ее мужа, является она сама, но с ведома и
согласия супруга книги выходили под его именем, что якобы было лучше с
точки зрения рекламы. Теперь, как вы понимаете, нам придется устанавливать
истину.
- Зачем? - удивился Зафрен. - Это имеет отношение к причине его смерти?
- Самое непосредственное, Соломон Яковлевич. В ходе следствия были
установлены факты, позволяющие говорить о том, что муж Светланы Игоревны
хотел покончить с собой, но, поскольку у него не хватало мужества сделать
это самому, он попросил человека, на которого имел огромное влияние,
произвести роковой выстрел. Светлана Игоревна утверждает, что ее
мужа чрезвычайно угнетала ситуация, при которой он жил на деньги жены и
при этом пользовался славой, заметьте себе, огромной славой и популярностью,
которые фактически ему не принадлежали, не были им заслужены.
При определенных условиях это могло бы стать причиной суицида, но я должен
понять, была ли на самом деле эта ситуация, или Светлана Игоревна
меня, мягко говоря, вводит в заблуждение.
- Превосходно, - радостно потер руки академик. - Это очень оживит мою
старческую жизнь. Такого любопытного поворота в моей практике давно уже
не случалось. Вы, наверное, помните, батенька, по какому скучному поводу
мы с вами встречались в последний раз, лет эдак десять назад?
- Двенадцать, - уточнил с улыбкой Ольшанский. - Разумеется, помню.
Нахальный торговец самиздатовскими сборниками якобы неизвестных стихов
Пастернака и Цветаевой. Верно?
- Верно, верно. Торговец был и впрямь нахальным, но его коллега, который
эти стихи сочинял, был безумно, безумно талантлив! Почему он не
публиковал их под собственным именем? Он мог бы стать известнейшим поэтом!
Так нет, связался с какими-то пройдохами. Я и тогда этого не понимал,
и до сих пор не понял.
- Соломон Яковлевич, для него деньги были дороже славы, вот и все
объяснение. Бывают же люди, начисто лишенные честолюбия. Деньги их мошенничество
приносило большие и быстрые, а в качестве поэта он мог бы
стать богатым еще очень не скоро. К сожалению, в те времена большие гонорары
приходили намного позже известности. А сейчас поэзия и вовсе не в
моде.
- Ну и что этот гениальный дурачок в итоге получил? Был бы нищим, но
известным, а так остался нищим и в тюрьме. И вы считаете это равноценным
обменом?
- Я - нет, не считаю. А он, видимо, считал. Он ведь про тюрьму совсем
не думал, все больше о прибыли беспокоился.
- Ну Бог с ним, с этим одаренным недоумком.
Право, жаль бывает, когда природа так неразумно расточает свои милости.
Зачем она наделила поэтическим дарованием столь ограниченное, узколобое
существо? Но вернемся к нашему эфирному созданию. Вы представляете
себе, как я буду проводить экспертизу?
- В общих чертах. Контент-анализ, частота повторяемости определенных
слов, оборотов, инверсии. Правильно?
- Почти, сударь мой. Такая экспертиза - ровно наполовину математика,
а на другую половину - чистая вкусовщина. Я должен быть уверен, что вы
это отчетливо понимаете. Одно дело, когда мне приносят стихотворение и
утверждают, что это ранний, неизвестный Лермонтов. Допустим, я ошибся,
не распознал руку гения и дал заключение, что это подделка. Да, у русской
литературы будет на одно стихотворение Лермонтова меньше. Но это не
смертельно и не принесет никому никакого ощутимого вреда. Вероятно, мне,
как филологу и знатоку литературы, не пристало так рассуждать, для меня
каждая крупица творческого наследия гения должна быть бесценной. Но я,
батенька, уже достаточно стар, чтобы понимать, что кроме литературы на
этом свете есть и другие, не менее важные вещи, например, интересы правосудия.
И совсем другое дело, когда речь идет о живом человеке и от моего
экспертного заключения зависит его судьба. Здесь цена ошибки уже
другая. Поэтому я хочу спросить вас, какая степень доказанности моих выводов
требуется, чтобы мы с вами не искалечили жизнь прелестной Светланы
Игоревны?
- Вопрос сложный, хотя и совершенно справедливый.
- И каков же ответ?
- А ответа у меня нет. Давайте, Соломон Яковлевич, договоримся с вами
так. Если у вас не возникнет ни малейшего сомнения в авторстве Светланы
Игоревны, на том и порешим. Если же сомнения будут, повторим экспертизу.
Назначим других экспертов, может быть, предложим ей написать что-нибудь
еще и проведем повторную экспертизу комиссионно. Вы должны понимать, что
заключение эксперта - это далеко не истина в последней инстанции. Это
просто факт, такой же, как и множество других, и следователь будет думать,
что с этим фактом делать, как его оценивать, какой вес ему придать.
Так что здесь ответственность за ошибку ляжет не только на вас, но
и на меня. И на меня даже в большей степени. Я вас успокоил?
- Некоторым образом. Что ж, позвольте откланяться. Боюсь, мой мальчик
заскучал в машине.
- Вас по-прежнему возит внук?
- Правнук, батенька, уже правнук вырос. В этом году права получил,
юный негодяй. Если летом в институт не поступит, пойдет в армию, тогда
уж придется снова внука запрягать.
Ольшанский вышел вместе с академиком и проводил старика до машины. За
рулем действительно сидел "юный негодяй", уткнувшись в какую-то толстую
книжку.
- Ваш мальчик не скучает, - с улыбкой заметил Константин Михайлович.
- Вы напрасно беспокоились.
- Э, батенька, - скрипуче захихикал Зафрен, - это только видимость.
Он читает Плутарха, "Сравнительные жизнеописания", готовится к вступительным
экзаменам. Но зубрить сухой академический текст ему скучно, он
предпочитает, чтобы я ему все это рассказывал и объяснял "на пальцах", а
он в это время лежал бы на диване пузом кверху. Он утверждает, что на
слух воспринимает лучше. Что вы хотите от нынешнего поколения! Из них
никогда не вырастут энциклопедически образованные ученые, какие были в
мое время. Как это было сказано у одного известного писателя? Они ленивы
и нелюбопытны. Придется мне по дороге домой рассказывать ему про диктатуру
Суллы.
Ольшанский постоял немного на тротуаре, глядя вслед удалявшейся машине
академика Зафрена. "Прав старик, - думал он, - наши дети уже стали
настолько другими, что понять их мир невозможно. Слишком быстро все меняется,
и пропасть между отцами и детьми еще лет сорок назад не была такой
огромной и непреодолимой, как сейчас. А сегодня наши дети для нас
словно инопланетяне".
Он почувствовал, что замерз, стоя в одном костюме на пятнадцатиградусном
морозе, зябко передернул плечами и вернулся к себе.
Галина Ивановна Параскевич посмотрела на часы и с неудовольствием отметила,
что мужа до сих пор нет дома, хотя он обещал не задерживаться.
До Нового года оставались считанные дни, у него на работе, конечно же,
опять запарка с отчетами, но должен быть порядок. Если нужно задержаться
- предупреди, скажи, что придешь попозже. Галина Ивановна всю жизнь жила
по составленному ею же самой расписанию и терпеть не могла, когда это
расписание нарушалось кем бы то ни было, кроме нее самой. Ожидая мужа с
работы к определенному часу, она готовила ужин и злилась, если еда остывала.
В восемь часов она не выдержала и позвонила Владимиру Никитичу.
- Конечно, ты все еще торчишь на службе, - сварливо заявила она.
- Галочка, но у нас отчет... - забормотал тот, оправдываясь.
- У меня тоже отчет, но я, как видишь, нахожу возможность все успевать
вовремя, чтобы приготовить тебе ужин. Я могла бы спокойно сидеть
перед телевизором, вместо того чтобы метаться по кухне, стараясь успеть
к твоему приходу.
Она раздраженно бросила трубку, даже не став выяснять, когда супруг
соизволит явиться к домашнему очагу. Окинула критическим взглядом кухню,
убедилась, что кругом царит стерильная чистота. Надо бы мусорное ведро
вынести, подумала Галина Ивановна, пока я еще халат не надела.
Она взяла ведро, накинула старое пальто и вышла во двор, где стояли
мусорные баки. Дом был старый, без мусоропровода, но Галина Ивановна
привыкла спускаться с ведром с шестого этажа и не сетовала.
Подойдя к бакам, она поставила ведро на землю и стала поднимать за
ручку тяжелую металлическую крышку, придерживая ее за край другой рукой.
Металл был холодным и, как обычно, омерзительногрязным, но Галина Ивановна
предусмотрительно надевала старенькие перчатки, чтобы не пачкать
рук и не подцепить какую-нибудь заразу. Когда крышка была поднята уже до
половины, она вдруг отчетливо услышала тихий родной голос:
- Мама.
Снова ей мерещится Ленечкин голос. Недавно Галина Ивановна была у одной
знающей женщины, и та сказала, что Ленечкин дух будет являться к ней
до тех пор, пока не исполнится сорок дней со дня его смерти. Сорок дней
дух невинно загубленного еще витает по эту сторону, наблюдает, что делают
его близкие после его смерти, оберегает тех, кого могут обидеть, воспользовавшись
его гибелью.
- Мама, - снова услышала она. - Зачем ты меня мучила? Что ты со мной
сделала?
Галина Ивановна разжала пальцы, и крышка металлического бака с грохотом
упала. Она почувствовала, как заколотилось сердце, стало трудно дышать.
Нет, она должна взять себя в руки, она должна преодолеть искушение
ответить, заговорить с ним. Его нет, она своими руками положила последний
букет цветов в его гроб, она целовала его холодный лоб, гладила его
холодные руки вплоть до того момента, когда опустили крышку и гроб покатился
туда, где уже пылал всепожирающий огонь.
Что он говорит? О чем спрашивает? Разве она мучила его? С самого рождения
она старалась воспитать его достойным, честным, трудолюбивым. Она
хотела, чтобы ее мальчик был самым лучшим и чтобы отметки у него были
только отличные. Чтобы он не вырос балованным, строго наказывала за малейшие
проступки, за самый невинный детский обман, а когда он получал в
школе четверки или, что тоже случалось, тройки, садилась вместе с ним за
учебник и не отпускала гулять до тех пор, пока Леня не демонстрировал ей
безупречное знание правила, формулы или параграфа. Она постоянно ходила
к учителям и просила, чтобы сына вызвали к доске еще раз и снова спросили
по тому разделу, который он днем раньше ответил не на "отлично". И
она так гордилась, когда Ленечка поступил в университет с первой же попытки
и без всякого блата. Почему же он говорит, что она его мучила? За
что он так?
Очнувшись, Галина Ивановна поняла, что стоит, облокотившись локтями
на крышку мусорного бака, и, закрыв лицо руками, плачет. Было еще не
поздно, мимо нее через двор шли люди, но никто не обращал на нее внимания,
никто не подошел, не спросил, что случилось, не нужно ли помочь. От
этого она почувствовала себя еще более несчастной и одинокой. Пока был
жив Ленечка, она была нужна ему. А теперь она никому не нужна. Старая,
не очень здоровая женщина, тускло доживающая свою теперь никому не нужную
жизнь.
Впервые за шесть лет супружества Светлана Параскевич повысила голос
на мужа.
- Как ты можешь? - кричала она. - Как у тебя сердце не разорвалось,
глядя на то, как твоя мать плачет?
- Пусть плачет, - хладнокровно отвечал он, улыбаясь своей новой улыбкой,
холодной и жестокой. - Ей полезно. Пусть хоть раз задумается над
тем, во что она превратила мою жизнь. А потом пусть думает о том, как
она обходилась с тобой.
- Прекрати! Откуда в тебе эта злоба, Леня? Что с тобой произошло? Неужели
в тебе нет ни капли жалости к матери? Оставь ее в покое, я умоляю
тебя. Тебе мало того, что ты сделал с Людмилой? Тебе мало ее смерти? Ты
хочешь и мать до инфаркта довести?
- Ничего с ней не будет. А если она немножко попереживает, то это
только на пользу. Может, хоть к отцу перестанет цепляться, даст ему спокойно
свой век дожить. И вообще. Света, это все не повод для скандала.
Чего ты завелась? Мать терроризировала тебя своей ненавистью целых шесть
лет, а ты уже готова все забыть и кинуться утешать ее. Ты что, не помнишь,
как она пришла к тебе выторговывать половину гонорара? Ты забыла,
как она тебя оскорбляла при этом? Короткая же у тебя память. Ну а у меня,
Светик, она длинная, я никому не прощу плохого отношения к тебе.
Людмила получила по заслугам, и мать получит, не сомневайся.
- Леня, я прошу тебя...
Светлана взяла себя в руки и понизила голос.
- Ленечка, не надо никому мстить, пожалуйста, Месть разъедает душу, в
ней нет смысла, она бесплодна и бесцельна. Я ни на кого не обижаюсь, я
все простила. Я простила Людмилу, потому что она несчастная одинокая сумасшедшая.
Я простила твою мать, потому что трудно придумать большее горе,
чем она сейчас переживает. Оставь ее в покое.
- А я не простил, - упрямо возразил Леонид. - И давай больше не будем
это обсуждать. Лучше послушай, что я написал сегодня. Только я старого
академика сделал не с такой внешностью, как ты мне его описывала. Зато
имя оставил настоящее, очень уж оно колоритное.
Светлана внимательно слушала, как Леонид вслух читает ей сцену объяснения
героини со старым академиком. Да, ее муж действительно талантлив.
И сейчас, когда он для всех умер, его талант стал еще ярче, словно с него
сорвали несколько слоев прозрачной кисеи, позволяющей видеть общие
очертания, но скрывающей детали и краски.
- Ну как? - спросил он, закончив сцену.
- Потрясающе! - искренне ответила она. - Это лучше, чем то, что ты
писал раньше. Ты не боишься, что это вызовет подозрения?
- Это естественный процесс, - улыбнулся Леонид. - Автор совершенствуется,
мастерство растет.
- Но не так же резко...
- Не забывай, ты только что пережила трагедию, потеряла любимого мужа.
Эмоциональная встряска не прошла бесследно и для творчества. Не бойся,
Светик, было бы, наоборот, странно, если бы после всего случившегося
ты писала бы так же, как и раньше. Ты у меня будешь величайшей писательницей
России, вот увидишь. И я буду тобой гордиться.
- Леня, мне кажется, не надо... Зря мы это все затеяли. Я не смогу.
Все время придется притворяться, лгать. Я думала, это легко. А теперь...
- Что теперь? - холодно переспросил Леонид. - Ты хочешь сказать, что
я - отъявленный лжец и мне все это легко и просто, а ты святая? Только
что ты обвиняла меня во всех смертных грехах за Людмилу и мать, говорила,
что я жестокий и безжалостный, а теперь, выходит, я еще и лжец?
Прекрасно. Что будет дальше? Может быть, вину за смерть Андрея ты тоже
переложишь целиком на меня?
- Ленечка, милый, я так тебя люблю, - жалобна произнесла Светлана. -
Но теперь все стало как-то настолько по-другому, что я никак не могу
адаптироваться.
- И я тебя люблю. Светик, - сказал он уже гораздо мягче. - Я очень
тебя люблю. Очень. Именно поэтому я не могу простить тех, кто обижал тебя.
Я же все понимаю, милая, я понимаю, как тебе было трудно со мной. Я
- ничтожный мямля, не умеющий разговаривать с издателями, отдающий им
свои работы за бесценок, слабый и жалостливый. А ты терпела это столько
лет и ни разу меня не упрекнула, только вздыхала Я же помню, как каждый
раз обещал тебе, что этого больше не повторится, что я больше не позволю
им сидеть на моей шее и потребую приличный гонорар, что я не дам больше
себя разжалобить и уговорить. Но я писал новую вещь, и они снова приходили
и клялись, что им опять нужна моя помощь, но это уж точно в последний
раз, и я опять им верил и сдавался И вырваться из этого порочного
круга можно было только одним способом - перестать быть. И я перестал. Я
вырвался из-под гнета собственного прошлого поведения, которым загнал
себя в угол. Я вырвался из-под гнета матери, которая тянула из меня жилы,
заставляя быть таким, каким ей хотелось меня видеть. А я не такой, и
ты это прекрасно знаешь. Думаешь, это легко - постоянно испытывать злобу
и раздражение, общаясь с ней, и не сметь произнести ни звука? Видеть,
как она тебя терзает, и молчать? Зато теперь я свободен, Светка. Я
по-настоящему свободен. А мировая слава мне не нужна. Я свое получил, а
остальное пусть будет у тебя.
Она поддавалась магическому очарованию его слов, как поддавалась
всегда. Она всегда верила ему, он, Леонид, был для нее самым лучшим, самым
талантливым, самым любимым. Единственным. Она готова была прощать
ему все.
Но в то же время она чувствовала, что эта ее готовность к всепрощению
дала трещину. Одно дело - все прощать мягкому, слабому, добросердечному
и такому одаренному писателю, и совсем другое - прощать человеку, из которого
при каждом движении выплескиваются наружу злоба, мстительность,
жестокость. Все это было раньше под гнетом, тут он прав, под гнетом материнского
авторитета, требующего, чтобы сын был самым-самым-самым. А
теперь, когда Галина Ивановна больше не властна над ним, все это стало
вылезать, как тесто на дрожжах. Никогда больше Галина Ивановна не потребует
у него отчета в поступках, не будет поучать, критиковать, заставлять
быть милым, приветливым, добрым и заботливым. Понимает ли он, каким
сильным и суровым контролером была для него мать? Наверное, понимает,
иначе не стал бы рваться к свободе, чтобы уйти от этого навязшего в зубах
контроля. Но понимает ли Леонид, что свобода не может и не должна
быть безграничной, что она не означает вседозволенности и свободы мстить
всем и каждому?
Ответ на этот вопрос у Светланы, похоже, был. Но ей очень не хотелось
его слышать. И она не слышала. Пока.
Ирине нравилось ходить в супермаркеты. Еще девчонкой, - видя в западных
фильмах, как женщины прохаживаются с продуктовыми колясочками вдоль
огромных прилавков, уставленных разнообразными продуктами в ярких упаковках,
она мечтала о том, чтобы точно так же ходить по магазинам и закупать
продукты для своей семьи. Именно для семьи, а не для себя одной.
И вот детская мечта начала сбываться.
Она подошла к стойке с соками и стала выбирать томатный сок. На полке
стояли картонные упаковки с томатным соком четырех разных сортов, и Ирина
задумчиво изучала названия фирм и цены, чтобы не ошибиться в выборе,
когда у нее за спиной раздался радостный возглас:
- Ирина! Какая встреча!
Она почувствовала, как мгновенно заледенела спина. Медленно повернувшись,
она увидела молодого мужчину, типичного "нового русского", в распахнутой
кожаной куртке на меху, умеренно небритого и с нахальными глазами.
- Простите? - сказала она, постаравшись вложить в голос как можно
больше естественного недоумения.
- Ира, ты что, не узнала меня?
- Нет, простите. Вы, вероятно, ошиблись.
- Да брось ты!
Он фривольным жестом притянул ее к себе и даже сделал попытку поцеловать
в щеку. Ирина резко вырвалась и отпрянула от него, чуть не налетев
на стойку. Черт возьми, что же делать? Кто должен узнать этого типа? Она
сама, бывшая профессиональная проститутка Ира Новикова, или та, другая
Ирина, шлюха-любительница?
- Ты чего, Ир? - неподдельно изумился мужчина. - Правда, что ли, не
узнаешь? Забыла?
- Я вам повторяю, вы обознались, - медленно сказала она, едва шевеля
губами.
- Но ты же обернулась, когда я тебя позвал. Ты - Ирина?
- Да, меня зовут Ирина. Но вас я вижу в первый раз.
Она схватилась за свою коляску и быстро пошла к кассе. Парень отстал,
но она спиной чувствовала, что он смотрит на нее. Пальцы дрожали так,
что Ирина не могла открыть кошелек и найти нужные купюры.
- Женщина, давайте быстрее, - шевелитесь, - стала орать тетка, стоявшая
следующей в очереди к кассе. - Спят на ходу, прямо не знаю...
- Простите, - пробормотала Ирина, судорожно вытаскивая деньги к плохо
понимая, какую сумму она должна заплатить.
От страха она никак не могла сосредоточиться, перед глазами все поплыло,
и ей хотелось только одного - унести отсюда ноги, и побыстрее.
Переложив купленные продукты в сумку, она на негнущихся ногах вышла
из супермаркета на улицу, но не успела пройти и ста метров, как мужчина
снова появился. На этот раз он был настроен более решительно и сразу
схватил ее за руку.
- Давай помогу донести сумку по старой памяти.
- Оставьте меня в покое, - нервно ответила Ирина, судорожно вцепляясь
в ручку сумки.
- Ирка, да ты что, совсем рехнулась? Я - Гера, Герман. Неужели я так
изменился всего за год с небольшим?
В ней вспыхнула злость, круто замешанная на страхе и отчаянии. Она
никак не могла понять, кто он такой и какую Ирину узнал. Она совершенно
не помнила ни лиц своих партнеров, ни их имен, за исключением нескольких
постоянных клиентов, которые неоднократно пользовались услугами девушек
Рината. Но, может быть, он вообще не из их числа, а из числа многочисленных
знакомых и любовников той Ирины?
- Я вам ясно сказала: я вас не знаю! - громко отчеканила она, пытаясь
сделать шаг в сторону и обойти мужчину. - Дайте мне пройти.
Но он только крепче сжал ее руку. Ей стало больно.
- Ладно, Ира, не дури. Сменила масть - так и скажи, я же не в претензии.
Зачем из меня дурака делаешь?
Она попыталась вырваться и тут краем глаза заметила милицейскую патрульную
машину.
- Отстаньте от меня! - закричала она в полный голос, отталкивая мужчи
...Закладка в соц.сетях
