Жанр: Электронное издание
meantime
...косился на него - не смеется ли, но Кирилл не смеялся.
- Я и тебе говорю только потому, что ты чужой человек. А наши, если
узнают, засмеют.
Кирилл неожиданно пришел в раздражение от того, что он - чужой человек.
- Я понимаю, можно скрывать, что ты - запойный алкоголик. А тут-то чего
скрывать?
- Мама всегда напоминает мне, что я не похож на отца. Он был.., русский
офицер. Чувство долга, любовь к отечеству, в плечах косая сажень, перед обедом
стопку и так далее. Я совсем другой.
- Ну и что? Я тоже совсем другой. На отца не похож. И что мне теперь
делать?
- Что тебе делать, не знаю, - сказал Сергей довольно резко, - а я не хочу,
чтобы все знали, что я даже глотка выпить не могу. Ладно бы у меня удушье
начиналось, как у тети Александры, а то - чесотка! Смешно.
- Это смешно в десятом классе, когда все начинают пить портвейн, а ты не
начинаешь, - сказал Кирилл, все ещё раздраженный "чужим человеком", - в нашем
возрасте это не смешно.
- Все равно я не хочу, чтобы об этом знали.
- Да никто и не узнает! Мог бы мне не сообщать, раз уж это такая страшная
тайна.
Он закрыл шкаф и сел на ковер перед камином. Виски согревалось у него в
ладони, приятно пахло. Пахло ещё чем-то, то ли остывшим пеплом, то ли жженой
бумагой, и Кирилл посмотрел в камин.
Он глотнул виски и посмотрел ещё раз.
- Сереж, - спросил он рассеянно, - ты не знаешь, когда топили камин?
- Зимой, - буркнул Сергей - Чего его топить, когда все время тридцать
градусов? Хорошо хоть дождь пошел, а то бы мы точно завтра угорели от жары.
Вряд ли горстка серого пепла лежала на чистой подставке с зимы.
Поставив стакан на ковер, Кирилл ткнул пальцем в рассыпающуюся пепельную
горку. На пальце остался серый след.
Что там сожгли? Когда? Кто?
По всем детективным правилам в уголке непременно должна была остаться
несгоревшая бумага, а на ней - загадочный обрывок, многозначительный и все
объясняющий.
Кирилл посмотрел - обрывка не было.
В коридоре громко разговаривали и препирались - Настя провожала Мусю домой
и предлагала ей остаться, раз уж на улице такой дождь, а Муся не соглашалась,
тихо, но уверенно.
Сергей снова бросил свою книгу на диван и поднялся.
- Пойду посмотрю, - пробормотал он, не глядя на Кирилла, и выскочил за
дверь.
Пошел провожать даму сердца и целоваться с ней под дождем. Очень
романтично и очень в духе человека, который не выносит спиртного и при этом
делает вид, что пьет из одной рюмки, а сам выплевывает в другую.
Зашла Настя, посмотрела на Кирилла и села рядом на ковер.
- Что ты пьешь?
- Виски из запасов твоей бабушки. Хочешь?
- Нальешь?
Он сунул ей свой стакан.
- Можешь глотнуть отсюда. Насть, ты не знаешь, когда топили камин?
Она осторожно пригубила виски и посмотрела в камин.
- Вроде давно, а что? После бабушки точно не топили, а когда она топила,
не знаю.
- Ты в нем ничего не жгла?
- Нет, Кирилл. А что такое? Он взял её за шею под волосами и повернул
голову в сторону камина.
- Там пепел. Видите, дорогая наблюдательная мисс Марпл? Откуда пепел, если
камин не топили?
- Не знаю. Откуда?
Он засмеялся и погладил её шею под волосами.
- И я не знаю. Вот видишь, у тебя спрашиваю.
- Ты думаешь, это имеет отношение.., к нашим делам?
Кирилл притянул её голову к себе на плечо и заставил сидеть тихо.
- Вполне возможно. Очень трудно определить сразу, что имеет отношение к
нашим делам, а что не имеет.
- А Сонино ожерелье имеет? Пусти, Кирилл, мне так неудобно.
Он отпустил её шею, и руке сразу стало холодно.
- Куда ты побежал с террасы? Ты что, думаешь, что это какая-то ошибка и на
самом деле оно ценное?
- Я не знаю, ценное оно или нет. Просто я был уверен, что в полвосьмого
никто не станет звонить из ювелирной конторы. Скорее всего они работают как раз
до четырех, да и то не каждый день. Мой мобильный у меня в кармане. Другой
мобильный есть только у Светы. Она говорила по мобильному, когда я её подслушал.
Я проверил Светин мобильный, и оказалось, что именно с её телефона звонили сюда
в полвосьмого.
- Как?!
- Да так. Мы с тобой слышали звонок, когда ты бросила меня на кровать. Или
за несколько секунд до этого.
- Я тебя на кровать не бросала!
- Теперь остается выяснить, кто именно звонил. В принципе это мог быть кто
угодно. Тетя Нина, например. Когда мы пришли, твоя мать сказала, что она лежит.
Она на самом деле лежала или звонила по Светиному телефону?
- У тебя паранойя.
- Или Сергей? Где в это время был Сергей? Я предложил ему поехать к
ювелиру, но он отказался. Сказал, что без Сониного согласия ничего предпринимать
не станет. Почему? Очевидно, что Соня никакого согласия не даст. Почему он не
хочет ничего выяснять?
- Потому что не хочет Соня, - сказала Настя, враждебно глядя на Кирилла.
Его самоуверенность и легкость, с которой он говорил о её родных, обвиняя
их в очередной гадости, казались ей отвратительными. Он не смел говорить о них
так, как будто они пауки в банке, готовые истребить друг друга, а он осторожно
поднимает за лапку то одного, то другого и с удовольствием и знанием дела
объясняет ей, почему он дергается так, а не иначе.
- Я не знаю, в какой семье ты рос, - сказала она угрожающе, - но в нашей
семье не принято делать что-то против воли другого. Если Соня не захочет, чтобы
мы вмешивались, мы вмешиваться не будем. Ни Сергей, и никто.
- Это очень удобно, - согласился Кирилл и залпом допил виски из
нагревшегося стакана. - Человек, который звонил ей, был совершенно уверен, что
так и будет. Соня решит, что ожерелье и вправду поддельное, а дальше дело
техники. Не будет у неё ни денег, ни ожерелья.
- Слушай, - сказала она, вдруг сообразив, что про звонок со Светиного
мобильного он ничего не выдумывает, - значит, это не ювелир звонил?!
- Потрясающая сила мысли, - пробормотал Кирилл, - просто сногсшибательная.
Нет. Не ювелир.
- Тогда кто?
- Иди ты к черту, Сотникова. Не знаю кто. Кто-то из твоей драгоценной
семьи, в которой ничего не делается против воли другого. И в камине тоже что-то
сожгли. И страницы из книги выдрали. И фен в воду сунули. И я совершенно не
понимаю, зачем. Зачем все это нужно проделывать? Ты не догадываешься?
Настя на коленях подползла к шкафу, открыла его и, рискуя вывалить на себя
все содержимое, на ощупь добыла бутылку с виски.
- Может, за лимоном сходить? - сама у себя спросила она. - Нет. Не пойду.
Давай напьемся, а, Кирилл?
- Давай, - согласился он с готовностью, - а по какому поводу? Из-за
всеобщего человеческого свинства?
- Из-за того, что в моей семье тоже свинство, - проговорила она с
отвращением и налила стакан почти до краев, - давай. Ты первый.
Когда он довел Настю до постели, было уже совсем поздно. Быстро напиться у
них почему-то не получилось, и они напивались долго и старательно. Под конец
бутылки Настя не то что не могла стоять на ногах, но двигалась с некоторым
трудом и все больше зигзагами.
Он поставил её у кровати и отвернулся, чтобы положить на стол её очки, а
когда повернулся, оказалось, что она уже лежит, накрывшись покрывалом, как была,
в шортах и шлепанцах.
Тогда он подумал, что раздеваться и впрямь совершенно ни к чему. Спать в
джинсах куда удобнее. Он так и лег в джинсах, но потом обнаружилось, что всетаки
без них. Рубаха вроде была на нем, но точно определить не удалось. Он
потянул покрывало и долго соображал, как именно ему накрыться, чтобы оказаться
рядом с Настей, и все время оказывалось, что он накрывается как-то не так и
между ними несколько слоев плотной ткани.
Тогда он решительно встал с кровати и потянул за покрывало. Настя поехала
вместе с ним.
- Куда? - пробормотала она, подсовывая покрывало себе под ухо. - Я сплю. Я
не хочу никуда ехать.
Кирилл перестал тянуть и некоторое время постоял в задумчивости. Замычав,
Настя подтянулась повыше, и проклятое покрывало свалилось, наконец, на пол.
Кирилл лег и накрыл их обоих одеялом. Сразу стало тепло, и Настя повернулась и
обняла его. От её волос пахло виски.
Почему? Она не лила себе виски на голову.
- Господи, как хочется спать, - пробормотала она, - хорошо, что мы
напились, правда?
- Отлично, - согласился Кирилл. Ему было жалко, что она спит. Как будто он
обнаружил, что у него украли что-то очень личное. Так оно и было. Проклятая
бутылка с виски украла у него ночь.
Зря они напились.
Настя ровно и почти неслышно дышала ему в шею. Все трудные и
неповоротливые мысли, которые ему не удавалось додумать до конца, под действием
виски стали легкими и скользкими, как маленькие речные змейки. Нет, как летние
тени над теплой водой. Лежать рядом с Настей было приятно.
Они молодцы, что напились.
Какой-то дурак вдруг стал дрелью сверлить голубое небо у них над головой.
Дрель визжала и вибрировала.
Посверлит-посверлит и перестанет. А потом опять Кирилл открыл глаза и
уставился в цветастый полог.
Дрель опять заработала, и он сильно вздрогнул.
В нагрудном кармане рубахи, которую он так и не снял, звонил мобильный
телефон. Звонил и заходился припадочной дрожью. В инструкции это называлось
"режим вибрации".
Кирилл схватился за карман и, путаясь непослушными пальцами, с трудом
вытащил трубку.
- Выключи будильник, - пробормотала Настя, - надоел.
- Алло, - сказал Кирилл, - алло!
- Кира, добрый вечер, - заговорили в трубке бодро, - это мама.
- Мама? - переспросил Кирилл, наскоро приспосабливая губы к произнесению
звуков.
- Мама. Где ты находишься?
- Я нахожусь в кровати, - сказал Кирилл, отчаянно пытаясь сообразить, что
происходит, - я в ней сплю.
- Спишь?! - изумились в трубке, как будто он сказал, что пляшет голым на
крыше небоскреба на Пятой авеню. - Как спишь?!
- Мама, что случилось? - Сквозь легкие и скользкие алкогольные тени в
голове вдруг пробилось сознание, что ему звонит его мать, а время два часа ночи.
- Мама!
- Мама пришла? - сонно спросила рядом Настя и натянула на голову одеяло.
- Кира, как ты можешь спать?! - воскликнула мать, и Кирилл понял, что
опять ничего не понял.
Алкогольные тени стали пугающе быстро таять. Под ними оказались
зазубренные горные пики, на которые он стремительно падал.
- Мама, что происходит? Что случилось?
- Ты что, не знал, что Зинаида должна сегодня родить?!
Какая Зинаида? Кого родить?
Со всего размаху он врезался черепом в горные пики, по всей голове
разлетелись каменные осколки, но он стал соображать.
Зинаидой звали одну из сестер. Он понятия не имел, когда она должна
родить.
- Мама, у вас проблемы? Почему ты звонишь ночью?
- Зинуша родила мальчика, - сообщила мать гордо, - у нас родился первый
внук. Мы ждали, что ты приедешь.
- Куда приеду? - Он сел в постели, придерживая голову рукой, чтобы не
отвалилась. Камни громыхали и перекатывались внутри. - Зачем приеду?
- Поздравить Зинушу и Виктора, разумеется. Не мог же ты и вправду забыть,
что твоя сестра должна родить.
Ни о чем он не забыл. Он просто этого не знал.
- Приезжай, Кира, - добрым голосом говорила в трубке мать, - вся наша
семья соберется. Все наши дети. Приезжай, сынок. Отец не возражает.
- Мам, все в порядке? - спросил Кирилл ещё раз. Он так и не понял, зачем
она звонит.
- Да-да, все отлично. Она родила, мальчик - богатырь. Четыре килограмма. Я
уже всем позвонила, и все обещали утром приехать. Так что мы тебя ждем.
- Мам, я в отпуске, - пробормотал он, - далеко. Я не приеду. Ты..,
поздравляй её от меня. И этого... как его... Виктора. Когда вернусь в Москву, я им
пришлю подарок. Хорошо?
- Что - хорошо?! - переспросила мать, переходя в обычную для их разговоров
друг с другом тональность. - Что хорошо, Кира? Это же твоя сестра, и она только
что родила! Вся семья собирается вместе, а ты говоришь про какой-то подарок!
- Мама, я не в Москве. Я говорил тебе, что уезжаю в отпуск. Ты что?
Забыла?
- Я тебе не поверила, - сказала мать совершенно серьезно. - Как ты мог
уехать, если знал, что Зинуша должна родить?
- Но ведь это не я должен был родить!! - завопил Кирилл. - Два часа ночи,
мама! Я сплю! Я выпил и сплю! Ты меня не слышишь?
- Ты пьян, - констатировала мать, - вот оно в чем дело. Ты пьян.
- Я был пьян, и мне было хорошо, - пробормотал Кирилл. Во рту было сухо.
Так сухо, что казалось, сейчас лопнет кожа на небе. - Все, мам. Спокойной ночи.
Если надо, я завтра могу ей позвонить. Поздравить.
- Куда позвонить? Она в больнице.
- Ну, когда выйдет из больницы. Все, да?
- Теперь ты стал пить, - произнесла мать тоном епископа времен святой
инквизиции, обвиняющего очередную ведьму, - все к этому шло. Сначала деньги,
потом заграница, теперь алкоголизм. Сына мы потеряли.
- Ну и бог с ним, с сыном, - проскулил Кирилл.
- Кира, ты должен бросить пить. Ты себя окончательно погубишь. Ты должен
бросить пить, отказаться от своих денег и зажить нормальной человеческой жизнью.
Ты гибнешь, Кира. Господи, все мои дети выросли нормальными людьми, и только ты
один нас предал! Ты продал все идеалы за деньги, Кира, и теперь поплатишься. Ты
ещё горько пожалеешь, что не слушал нас, а мы...
- Мам, я не могу тебя слушать. Я спать хочу.
- Немедленно приезжай! - выкрикнула мать. - Приезжай или считай, что у
тебя нет семьи, а мы будем считать, что у нас нет сына! В конце концов нам нужно
объясниться. Ты должен пообещать, что не сделаешь деньги целью своей жизни. Ты
должен пообещать, что сменишь работу. Ты должен понять, что есть вещи, куда
более важные, чем материальная выгода.
- Мама, я все продал и всех предал. Последняя машина, которую я купил,
стоит тридцать тысяч долларов. Следующую я куплю за пятьдесят, а потом за сто.
Потому что это моя жизнь, мама! Потому что я уже пожил вашей, и я её ненавижу!
Не-на-ви-жу!!! Я вкалываю как бешеный с утра до ночи, а вы все сидите в помойке
и толкуете друг другу, что деньги для вас не главное! Они не главное, когда они
есть, мама! Вот для меня они почти уже не главное. Я могу жить как хочу, потому
что для меня они много лет были главным! Они мне снились во сне - целые горы
денег, и я хотел их больше всего на свете. И мне наплевать, что именно вы с
отцом об этом думаете! И мне наплевать, если это не укладывается в ваше
представление о порядочности!
- У меня больше нет сына по имени Кирилл, - сказала мать четко и ясно, -
можешь забыть наш телефон и адрес.
- Пока, - попрощался Кирилл.
Нужно было срочно выпить воды, чтобы горячие камни не прожгли дыру в
костях и не вывалились из головы на пол.
Откинув штору, он вышел на балкон, где стояли цветочные горшки и маленькое
жестяное ведерце с грибом на голубой эмали. Дождь налил в ведерце воды, и Кирилл
долго пил её, отплевываясь от плавающих цветочных лепестков. Вода пролилась на
грудь и живот, и ему полегчало.
- Что случилось? - спросила Настя, когда он шагнул в комнату. - Почему ты
орал?
- Моя сестра родила мальчика, - буркнул он, - я её поздравлял.
- Это она звонила?
- Звонила моя мать.
- А почему ты орал?
- Потому что я устал от них, - сказал Кирилл злобно и через голову содрал
мокрую рубаху, - я устал от них, как только родился. Я никогда их не понимал, а
они никогда не понимали меня.
- Почему?
- Настя, я не могу говорить об этом в три часа ночи. - Он с размаху сел на
кровать. - Потому что я ненавижу бедность, а у меня всю жизнь были одни штаны. Я
на танцы не ходил из-за этих проклятых штанов!
- При чем тут штаны?
- При том, что я не понимаю никакой идейной бедности!
- У вас была идейная бедность?
- У моих родителей восемь детей, - сказал он злобно, - у меня ещё четыре
сестры и три брата. Они, видишь ли, хотели много детей! Они так решили, когда
поженились. Они задались целью воспитать совершенно особенных людей.
Необыкновенных. Свободных от мещанских предрассудков. И воспитали кучу уродов.
Меня в том числе.
- Ты не урод.
- У нас все было не как у всех. Новых детей не заворачивали в пеленки,
потому что в дикой природе дети растут совершенно голыми. Они лежали голые и
синие на коричневых клеенках, это я помню очень хорошо. Старшие дети должны были
все делать согласно расписанию, составленному отцом. С утра мы выбегали во двор
и делали зарядку - дождь так дождь, снег так снег. Когда я начал соображать,
стал прикидываться больным, но отец был убежден, что свежий воздух лечит все
болезни, и я тоже выбегал. Ты можешь себе представить, как посреди московского
двора кучка сумасшедших зимой и летом делает приседания и обтирается снегом?! На
нас смотрели, как на дрессированных макак, а мы знай себе приседаем! Дома у нас
был турник, и, проходя под ним, каждый должен был три раза подтянуться. Шесть
раз прошел, восемнадцать раз подтянулся. Дома никто не носил никакой одежды,
только трусы. Это изобретение не моих родителей, а каких-то ещё убогих, у
которых тоже было штук пятнадцать детей, и они написали книжку про воспитание.
Это очень вдохновило моих родителей. Они тоже решили писать, но почему-то не
написали. Никогда в жизни у меня не было ничего своего, понимаешь? Я спал в
чьей-то кровати, и накрывался чьим-то одеялом, и носил чьи-то штаны, и играл в
чьи-то игрушки! А взаимовыручка! Я её ненавидел! Отец считал, что старшие
обязаны помогать и наставлять младших, а на самом деле мы просто друг друга
лупили. За все. За кусок мармелада, за хлеб с маргарином и просто от злости,
потому что невозможно жить вчетвером в тринадцатиметровой комнате. Ты хоть
представляешь себе, что такое восемь детей и двое взрослых на двух зарплатах и
пособиях?
- Нет, - призналась Настя, глядя во все глаза.
- Мы ели только кашу. Варили кисель из пачек. Шоколад не покупали никогда.
Колбасу почти никогда. Когда хотелось машину, или медведя, или грушу, родители
говорили, что все это совершенно лишнее. Человек не должен быть рабом вещей или
еды. У матери одного моего одноклассника было три пары сапог. Я долго не мог
понять, как это. Зачем одному человеку три пары сапог?! Нам всегда говорили, что
мы живем хорошо и правильно, что мы растем свободными и счастливыми, но никто,
кроме нас, не ходил в школу в фетровых ботах и не раздевался дома до трусов! А
мы должны были раздеваться. Даже когда приходили из школы или из собеса, мы все
ходили в трусах, включая отца. Мне было пятнадцать лет, когда я понял, что
больше никогда не выйду из ванной в одних трусах! Был жуткий скандал, но
поделать со мной ничего было нельзя, нас никогда не лупили, потому что родители
считали, что лучший метод воспитания - это убеждение, а убедить меня уже было
невозможно. Никто не жил так, как мы, и родители говорили, что все остальные
живут не правильно, а я с трех лет был убежден, что это мы живем не правильно!
- Кирилл, успокойся.
- Мать всегда говорила, что главное - это чувство товарищества и наша
дружба, но мы ни фига не дружили! Нам всего не хватало, мы из-за всего дрались.
Мы сами пришивали себе пуговицы и штопали носки - трудовое воспитание! Можешь
себе представить, как штопает одежду пятилетний ребенок? А мы ведь в ней потом
ходили! Мы долго жили в трехкомнатной квартире - десять человек! А потом нам
дали ещё одну, тоже трехкомнатную на той же лестничной клетке, и мы бегали из
квартиры в квартиру через площадку. Соседи нас ненавидели, потому что мы орали и
шумели, но, по родительской теории, они жили не правильно. Они не знали, что мы
равнодушны к мещанским ценностям, вроде тишины по вечерам и неприкосновенности
личной жизни. Летом мы ходили в походы. Мы надевали рюкзаки и тащились на
электричку, и ехали за сто километров от Москвы, и перли вдоль какой-нибудь реки
дней десять. По утрам приседали, подтягивались на подходящей ветке, варили на
костре кисель из пачек. Только в походе мы все спали в одной палатке и чесались,
потому что от комаров не было никакого спасения. Я мечтал, чтобы меня отвезли к
бабушке, но должен был идти в поход. Чувство товарищества и коллективизм!
Бабушка топила печь. Отец бы ей запретил - в дикой природе ведь не топят печь,
но тогда негде было бы готовить, а сырую картошку они есть почему-то не
догадались. Бабушка укладывала меня у печки Там был узкий лежачок, и я спал там
один - больше никого нельзя было втиснуть. Я засыпал и мечтал, что вырасту,
перееду жить в деревню и буду каждый день топить печь и греться около нее. Буду
сидеть один и греться. Сколько захочу.
- Кирилл, прекрати.
Он перевел дыхание и огляделся.
Не было обшарпанной родительской квартиры, полной детей и облезлых
спортивных снарядов. И бабушкиного деревенского дома тоже не было. И завтра
утром никто не заставит его делать приседания на глазах у многотысячного
московского двора.
Все в порядке.
Ночной ветер вздувал легкую штору, и с листьев капали тяжелые капли. Настя
сидела, завернувшись в одеяло.
- Принеси мне попить, - попросила она, - что ты там пил?
- Воду из ведерка, - сказал он.
- Сойдет. Я поливаю из него цветы.
Он принес ведерко и подержал, пока она пила.
- Теперь ты с ними не дружишь? - спросила Настя, отдышавшись.
- Я никогда с ними не дружил. Попила или еще?
- Вообще говоря, они ни в чем не виноваты, твои родители. Просто они жили
так, как им казалось лучше и проще.
- Настя, я не хочу это обсуждать. Мать сказала, чтобы я забыл номер их
телефона, но это уже бывало. Если повезет, она не будет мне звонить месяца три.
А потом все наладится. То есть она опять примется звонить и втолковывать про мои
грязные деньги и капиталистический образ жизни.
- А сестра?
- Какая сестра?
- Которая родила.
- Я её поздравлю. Вернусь в Москву и пришлю подарок.
- Ты думаешь, этого достаточно?
- Настя, я не поддерживаю с ними никаких отношений. Не могу. Не хочу.
- Когда ты захочешь, может быть, будет уже поздно.
- Вероятно. Или я не захочу. Ты так и будешь сидеть с ведром или можно его
унести?
Она сунула ему ведро, и он вышел на балкон.
Капли гулко шлепались на крашеные доски, одна попала Кириллу на спину, и
он поежился. Сад как будто вздыхал, и было совсем тепло. Утром опять придет
жара. Листья легко прошелестели, и Кирилл, задрав голову, посмотрел на верхушки
деревьев. Они стояли неподвижно и казались темнее темного неба.
Ветер?
Снова зашелестело, и он вдруг быстро присел, оказавшись за решеткой
балкона.
Внизу по дорожке кто-то шел. Сквозь листву было не рассмотреть - кто, но
Кирилл слышал шаги и слышал, как падали капли с потревоженной старой сирени.
- Ты что? - шепотом спросила Настя у него за спиной.
Он приложил палец к губам:
- Там кто-то есть. Внизу. Я слышу.
- Кто-то забрался в сад? Кирилл покачал головой:
- Не знаю. Сейчас посмотрю. Сядь на кровать и сиди тихо.
Прошелестело уже довольно далеко, и Кирилл понял, что нужно торопиться.
Он перепрыгнул через решетку, повис, перехватил руками за нижнюю
перекладину балкона, качнулся раз, другой и спрыгнул в траву. Ему не хотелось,
чтобы утром на песке отпечатались две его босые ступни, как буква "аз" в книге
первопечатника Ивана Федорова.
Человек ушел в глубину сада, к старой калитке, которая выходила в душные
густые кусты, продолжение какого-то парка. Ею редко пользовались. Муся на своем
велосипеде предпочитала делать круг, чтобы заехать в ворота.
Кто мог среди ночи забраться в сад? Воры? Даже ворам вряд ли бы хватило
ума тащиться грабить дом, полный народа. А что можно украсть из сада? Лопату? Не
слишком гнилое бревно, которое Кирилл собирался найти, да так и не нашел?
В траве стояли лужи, которые чавкали под ногами, и Кирилл стал пробираться
осторожней. Он ничего не видел, кроме темных веток, и ничего не слышал, только
капли глухо падали в мокрую траву.
Куда ушел человек?
Впереди что-то хрустнуло, и Кирилл замер.
Человек не ушел. Он был впереди и, очевидно, тоже остановился,
прислушиваясь.
Кирилл не шевелился. В верхушках деревьев по-ночному тревожно
прошелестело, и его с ног до головы обдало холодными каплями. Он смахнул воду с
лица и снова замер.
Ничего.
Кирилл оглянулся на темный дом, почти не видный за деревьями. Света нигде
не было, и отсюда невозможно было разобрать, открыта или закрыта дверь,
выходящая на садовое крыльцо.
Шаги раздались снова, гораздо отчетливее, чем раньше, очевидно, человек
решил, что отошел уже достаточно далеко и теперь в безопасности. Кирилл тоже
двинулся вперед, наступил на какую-то палку и чуть не взвыл от боли.
Впереди за кустами мелькнуло желтое пятно света. Мелькнуло и пропало,
выхватив из темноты черную плотную густоту веток и листьев, за которой сидел
Кирилл.
Быть партизаном оказалось непросто.
Свет опять мелькнул, и Кирилл стал пробираться поближе, чтобы хоть чтонибудь
рассмотреть.
Послышались приглушенные голоса и ещё один странный звук, который Кирилл
не смог разобрать. Голосов тоже было не разобрать. Говорили двое, но кто?
Пролетел ветер, обдав его водой с ног до головы, но в этом ветре
послышалось ещё что-то, заставившее его оглянуться. Дом почти скрылся за
деревьями. Только крыша серебрилась под редкими звездами.
Где-то там, в глубине этого дома Настя сидит на своей огромной кровати и
напряженно, до звона в ушах слушает тишину.
Что в ней происходит, в этой тишине?
Кирилл подобрался ещё поближе, хотя так и не видел к кому. Голоса звучали
отчетливей, но слов он расслышать не мог. Ему показалось только, что один голос
несколько раз произнес что-то вроде "в последний раз".
И вдруг все смолкло. Мелькнул быстрый желтый свет.
Кирилл стал осторожно раздвигать ветки, но ничего не увидел, кроме черных
кустов и отвесной стены деревьев с той стороны сада.
Над головой у него как будто что-то коротко свистнуло, и от удара в
затылок он уткнулся лицом в черную траву, мельком удивившись, почему это вдруг
трава со всей силы бросилась ему в лицо.
Он пришел в себя довольно быстро и несколько секунд пытался сообразить,
что произошло.
Его стукнули по голове, вот что.
Он все прекрасно помнил: свою игру в партизан, мелькающий свет, шелест в
кустах и темную громаду дома за спиной.
А потом он получил по голове. Идиот.
Он осторожно сел, проверяя себя на целость и сохранность. По лицу что-то
текло, он потрогал ладонью, пытаясь определить, кровь или грязь. В затылке было
тяжело, и казалось, что в голову напихали чего-то лишнего.
Вот вам и ген
...Закладка в соц.сетях
