Жанр: Электронное издание
evlampia
...зана под этой фамилией. А после развода вернула себе прежнюю - Ломакина,
под ней и совершала сделку.
Сочетание "Светлана Родионовна Ломакина" показалось мне знакомым.
Прокрутив быстро в уме, где могла ранее слышать про эту женщину, я, так и не
вспомнив, приготовилась записывать адрес. И тут я получила ошеломляющую
информацию! Ломакина теперь обитала в соседнем с нами доме, во второй
блочной башне, той, возле которой помещался хлебный ларек. И я моментально
вспомнила, почему мне так знакомо имя этой женщины. Светлана Родионовна
Ломакина - это она безостановочно звонила мне ночью, ошибаясь номером. Это к
ней, кипя от негодования, я понеслась, не дожидаясь утра. Это она скончалась
на моих глазах.
Глава 20
К Монахову я побрела, плохо соображая, что к чему. Жил мужик в
отвратительном доме барачного типа. Лифта в пятиэтажке не было, окна
лестничных клеток смотрели на мир выбитыми стеклами, а на подоконниках
стояли пустые жестянки из-под дешевого пива, набитые доверху окурками.
Очевидно, здесь жены разрешали мужьям курить.
Оказавшись на втором этаже, я попала в длиннющий коридор, по обе стороны
которого находились обшарпанные, совершенно одинаковые, светло-коричневые
двери. Номеров на них не было. Оставалось только удивляться, каким образом
гости находят нужные комнаты. Именно комнаты, потому что за дверями
скрывались не квартиры. Это стало понятно, когда я, миновав два зловонных
туалета, уперлась в кухню.
Никогда до сих пор не встречала подобного помещения. Большое, почти
тридцатиметровое пространство было густо утыкано столиками и плитами, под
потолком натянуты веревки, с которых свешивались детские ползунки, мужские
трусы и устрашающего вида женские лифчики, сшитые из розового атласа. Запах
щей и жарящихся котлет смешивался с ароматом влажного белья, и я
почувствовала, что в носу засвербело.
Молодая черноволосая и черноглазая девушка, помешивающая что-то в помятой
алюминиевой кастрюле, повернулась ко мне и спросила с сильным акцентом:
- Ищешь кого?
- Андрей Монахов где живет?
- Он кто? Беженец? Чечен?
- Нет вроде, - растерялась я, - русский, москвич.
- Тогда не знаю, - потеряла ко мне интерес девушка и вновь занялась
кастрюлей.
Я вышла в коридор и постучалась в ближайшую дверь. Она подалась под
рукой, и перед моими глазами предстали четыре мужика кавказской
национальности, самозабвенно играющие в нарды. Никто из них и не слыхивал
про Монахова. В следующей комнате копошилось несметное количество детей,
пытавшихся надеть на котенка шарфик и шапочку...
Еще дальше две женщины строчили на швейных машинках... Двери тут не
запирали, жили по-восточному, на виду у соседей, совершенно ничего не
стесняясь и не боясь. Очевидно, общежитие было отдано беженцам из Чечни.
И только в самом конце коридора нашелся пожилой мужчина, способный дать
разъяснения.
- Ступай на третий этаж, - велел он мне, - там парочка старых жильцов
осталась, еще не съехали. Всем вашим давным-давно новые квартиры раздали, а
нам это общежитие отдали, решили, чеченцам и так сойдет - без горячей воды.
Да, неласковые вы, москвичи, негостеприимные!
Я полезла по щербатой лестнице на третий этаж, первый раз в жизни
испытывая в душе шовинистические чувства. Видали, еще и не доволен! Думал, в
Москве сразу получит пятикомнатные хоромы. Между прочим, сотни коренных
москвичей до сих пор живут в подобных общагах без всякой надежды на
улучшение условий. Жильцам этого барака просто повезло. Кое-как справившись
с приступом расизма, я добралась до третьего этажа. Здесь потолок был ниже,
коридор уже, а комнаты, крохотные, словно спичечные коробки, стояли пустые.
Только засаленные дешевые обои напоминали, что тут когда-то шла жизнь, росли
дети и старились родители.
Безнадежно заглядывая в "коробки", я добралась до последней двери и
толкнула ее. Вопреки ожиданиям комната оказалась жилой. В углу тихо урчал
холодильник, на столе стояли банка растворимого кофе, сахарница и кружка с
надписью "Босс" и, что удивительно, - телефонный аппарат. Здесь же, на
клеенке лежал и паспорт. Я открыла красненькую книжечку - Монахов Андрей
Сергеевич... Через секунду глаза наткнулись на диван, где, завернувшись в
синее байковое одеяло, спал хозяин.
Не желая пугать его, я тихонько сказала:
- Андрей, проснитесь. Спящий даже не пошевелился. Я слегка повысила тон:
- Монахов, очнитесь.
Ноль эмоций. Небось вчера перебрал и дрыхнет. Но комната не походила на
жилище запойного алкоголика. Тут было бедно, но чисто. Единственная дорогая
вещь - большой "Панасоник" с видеомагнитофоном и куча кассет, в основном
боевики. Очевидно, холостой Монахов любил перед сном поглядеть
необременительную киношку. Может, он вовсе и не пьян, а работал в ночную
смену и теперь заслуженно отдыхает. Жаль мешать парню, но не сидеть же мне
тут до утра.
Твердым шагом я подошла к дивану и потрясла хозяина за плечо.
- Извините...
Неожиданно тело подалось под рукой, повернулось, и на меня глянули широко
открытые, какие-то странные голубые глаза.
- Простите, что бужу вас, - по инерции сказала я и в ту же секунду
осеклась.
Голубые глаза смотрели не видя. Зрачок оставался неподвижен, он не
расширялся и не сужался, веки чуть-чуть опустились, а рот исказила странная
полуухмылка-полугримаса.
- Эй, - забормотала я, натыкаясь задом на стол, - эй, отвечайте
немедленно, вы что, умерли?
Монахов продолжал молчать, возле дивана валялся исписанный печатными
буквами листок бумаги, я ухватила бумажку и выскочила в коридор, объятая
ужасом.
Страшно боюсь покойников, хотя понимаю, что это глупо, ничего плохого
мертвые сделать не могут и опасаться на самом деле следует живых, вот уж от
кого можно ждать гадостей! Но я просто каменею от ужаса при виде трупа.
Наконец мои ноги заработали и понесли меня по коридору. В самом его
начале висел телефон-автомат. Никакая сила не могла меня заставить
воспользоваться аппаратом Монахова. Я машинально сняла трубку и услышала
гудок. Работает! Вот уж странность, но все равно нет жетона. Однако мой
палец уже вертел допотопный диск. Послышался треск, потом писк и громкий
голос Бурлевского:
- Слушаю!
- Федор, - зашептала я. - Федор.
- Что, это вы, Евлампия?
- Да, я нашла Монахова...
- Ну и молодец, - одобрил продюсер, - теперь вытряхни из него правду.
- Не могу!
- Почему?
- Он мертв.
В трубке воцарилась тишина. Потом Бурлевский сказал:
- Пиши телефон, это майор Костин Владимир, отчество, к сожалению, забыл.
Он ведет дело Антона, немедленно звони ему и все рассказывай, в таком случае
всенепременно следует поставить в известность милицию.
Мне было нечем записать цифры, но это и не требовалось. Володин
служебный, равно как и домашний номер, я знала наизусть.
- Ты слышишь? - спросил Бурлевский.
- Ага, - промямлила я.
- Дождись приезда специалистов и расскажи им все.
- Но я работаю без лицензии...
- Это твои проблемы, - отрезал Федор, - между прочим, я заплатил тебе
кучу денег и, кстати, получишь еще столько же, если не расскажешь Костину,
откуда взяла сведения о Монахове. Я весь на виду, совершенно не хочу попасть
на зуб газетчикам, так что учти, на меня лучше не ссылайся, скажу, что ты
врешь!
- А если начнут спрашивать, как я вышла на Монахова?
- Господи, - вздохнул продюсер, - ну что я тебя учить буду?! Сообщишь,
будто информаторы донесли. И помни, промолчишь про меня - тут же получишь
пять, нет, семь кусков, лады?
- Ладно, - пробормотала я, и в ухо понеслись частые гудки.
До приезда специальной бригады я просидела на лестничной клетке, прямо на
ступеньках, одну за другой куря сигареты. Когда прошло минут десять, до меня
наконец дошло, что я судорожно сжимаю листок, взятый в комнате покойного.
Развернув смятую бумажку, я прочла: "Люди добрые, простите, я плохо жил -
плохо и кончу. Думал, с прошлым завязал, но черт попутал. Не могу больше
жить, знай, оперок, Зайцеву Верку я прирезал, из ревности, мужика у ней
нашел, вот и не снес. Потом, перепугавшись, ножик парню пьяному в руки
сунул, да убежал. А теперь совесть замучила, спать не могу, жить не хочу,
прощайте, сам себе судья. Андрей Монахов".
Я вновь скомкала бумагу и вздохнула. Вот и конец одному расследованию.
Все ясно, как божий день. Сначала Вера Зайцева, чтобы украсть у Антона
доллары, опоила его водкой с клофелином, а потом явившийся некстати ревнивый
любовник прирезал девчонку и, решив свалить убийство на мирно храпящего
Антона, сунул ему в руку нож и измазал одурманенного юношу кровью
Зайцевой...
На лестнице послышались шаги, и несколько мужчин возникли перед моими
глазами. Впереди с мрачным видом шел Володя. Увидав меня, он коротко
спросил:
- Где?
Я ткнула пальцем в коридор.
- Там!
Мужики исчезли. Минут через пятнадцать майор вышел и принялся
сосредоточенно набивать трубку, которую презентовала ему Катя, уверяя, что
она наносит меньший вред здоровью, чем сигареты. Из-за красиво изогнутого
куска вишневого дерева коллеги начали звать Володю "Шерлоком Холмсом", но
майор плевать хотел на насмешки.
- Сейчас поедем ко мне, и там ты расскажешь все по порядку, - велел
Костин, выпуская клубы дыма.
Я с наслаждением вдохнула ароматный дым. Если говорить честно, запах
трубочного табака нравится мне куда больше, чем вонючий сигаретный дымок. С
большим удовольствием сама перешла бы на трубку, но, боюсь, окружающие
осудят.
- Собственно говоря, я мало что знаю. Только имя умершего.
- Оно и без тебя известно, - вздохнул Костин, - Николай Корнилов,
неоднократно судимый...
- Нет-нет, - прервала я майора, - Андрей Монахов...
- Если бы ты меня не прерывала на полуслове, - вызверился приятель, - то
услыхала бы продолжение. Николай Корнилов, он же Алексей Плетнев, он же
Сергей Бортник, он же Андрей Монахов, рецидивист, неоднократно
привлекавшийся, постой, что это у тебя?
И он выхватил из моих рук листок.
- Интересненько, - забормотал Костин, изучая предсмертную записку, -
зачем утаить хотела?
- Что ты, - испугалась я, - я просто забыла отдать.
- Где нашла?
- У кровати.
- Такую скомканную?
- Нет, это я случайно измяла.
- Ага, понятно, но все равно жутко странно.
- Ничего странного не нахожу, - ответила я, - мужика совесть замучила.
- Данного субъекта давно ничто не мучает, - вздохнул Костин, - а совесть
он потерял еще тогда, когда первый раз за убийство сел. Но наш самый
справедливый и гуманный суд дал ему не так много, и через четыре года
господин киллер вышел на свободу. С тех пор его жизнь - цепь отсидок.
Правда, в последнее время он стал осторожен и не попадался нам на глаза. Иди
в машину.
Я покорно спустилась вниз и залезла в микроавтобус. Но уехали мы не
сразу, а где-то через час. Когда все мужчины расселись по местам и рафик
выехал на проспект, один из них, продолжая прерванный разговор, произнес:
- И теперь она стонет, что хочет мопса, никого иного, только этого
катастрофического урода. Разве настоящая собака бывает тридцать сантиметров
высотой. Вот ротвейлер или пит...
- Ротвейлер весит под шестьдесят килограммов, - вздохнул другой, - и твоя
жена с ним гулять не сможет, и притом подумай, сколько такая собачища жрет,
станешь только на ее миску работать! Купи ей мопса, самая дамская собака.
- Да звонил уже по объявлениям, - отмахнулся первый, - прямо кошмар! За
щенка размером чуть больше чашки хотят 600 баксов!
- Круто, - покачал головой приятель, - значит, не покупай!
- Так надулась и рыдает!
- Послушайте, - решила вмешаться я, - мы хотели в начале января вязать
наших собачек, двух мопсих. Если хотите, весной получите щенка бесплатно.
Как раз на Восьмое марта преподнесете. Ваша жена приедет и выберет собачку,
а домой возьмет чуть позднее, щенок должен два месяца возле матери жить.
- Вы не шутите? - спросил мужик и тут же добавил:
- Давайте познакомимся: Самоненко Ярослав Петрович, для друзей просто
Слава.
- Очень приятно. А я Евлампия Андреевна, для друзей...
- Лампа, - влез Владимир, - для друзей она Лампа.
- Очень оригинальное имя, - вежливо произнес Слава, - вы дадите свой
телефон?
- С удовольствием, - выпалила я и осеклась, - только тут проблема.
- Какая? - изумился Костин.
- Видишь ли, мы собрались переезжать на новую квартиру!
- Стоп! - заорал майор.
В ту же секунду рафик мгновенно встал, и пассажиры чуть было не попадали
на пол.
- Что случилось? - поинтересовался шофер.
- Ты зачем встал? - изумился Костин. - Езжай себе!
- Так ведь "стоп" скомандовали...
- Не тебе, а ей, Лампе, давай, давай заводи.
- Нет, - бормотал шофер, выруливая на, другую полосу, - уйду я от вас,
давно в пожарную команду зовут, тихое, спокойное место, не работа, а
радость. А тут - чистый цирк: то стой, то поезжай, ну зачем вчера ко мне
мешок с расчлененкой сунули? Воняло страсть, что, нельзя было труповозку
дождаться?
- Так на морозе часа два стоять бы пришлось, - ответил Слава, - пока
трупная команда подъехала бы, мы бы замерзли. И ничего не воняло, никто и не
почувствовал.
- Не просто воняло, а смердело, - не успокаивался шофер, - вы-то
быстренько из фляжки хлебанули - и хорошо, а мне никто не дал.
- Тебе нельзя, - примирительно заметил Слава, - ты за рулем!
- А вам на работе можно?
- Только для профилактики простудных заболеваний, - отбивался Самоненко.
- Кончай базар, - велел Костин и резко спросил:
- Почему мне не сказали о переезде?
- Не успели.
- Безобразие, - обозлился Костин и сердито ткнул шофера в спину:
- Сворачивай тут, поесть пойдем.
- А не надо пихаться, - заныл водитель, - можно словами сказать.
- Заткнись, Вадим, - велел Слава.
Домой я вернулась поздно вечером, устав до крайности. Володя устроил мне
допрос по полной программе, двадцать раз задавая один и тот же вопрос, но я
стояла насмерть, как Брестская крепость, выдавая информацию гомеопатическими
дозами. Ничего противозаконного я не совершала. Просто сидела в отделении
милиции, куда меня притащили по обвинению в ограблении собственной квартиры.
Когда недоразумение выяснилось, Катерина пошла за машиной, а мимо меня
волокли Антона Бурлевского, который бился в истерике. Вот тогда я и решила
помочь парню... И быстренько выложила правду про Веру Зайцеву, клофелин и
сына модного писателя Никиту.
- Значит, захотела поработать частным детективом, - хмыкнул Володя, - от
скуки, так сказать.
- Абсолютно бесплатно, - быстро добавила я, - только чтобы Антона
выручить.
- Вы с Катериной два сапога пара, обе сирых и убогих жалеете, - вздохнул
майор, - а как ты на Монахова вышла?
Но у меня уже был наготове ответ на каверзный вопрос:
- Соседка рассказала.
- Какая? Имя, фамилия?
- Не знаю, во дворе встретились. Вот она и сообщила, что хорошо знала
Зайцеву, а та ей жаловалась на Монахова, якобы он жутко ревнивый.
- Адрес Монахова откуда узнала?
- Мосгорсправка дала!
- Так, - протянул Костин и вновь поинтересовался описанием соседки.
- Ну, невысокая кареглазая шатенка, между тридцатью и сорока.
- Особые приметы?
- Не заметила.
- Так, - повторил Володя и забарабанил пальцами по столу.
Через минуту он сказал:
- Ну что ж, дело закрыто.
- Антона выпустят?
- Обязательно.
- Так я пойду?
- Иди, иди, - неожиданно ласково пропел майор, подписывая пропуск, -
когда переезд-то?
- На днях, мы тебе сообщим.
- Намечайте на воскресенье, если не случится чего непредвиденного, помогу
с вещами.
Мы распрощались, и я пошла вниз, полная ликованья. Так, дело сделано,
Антон на свободе, о Федоре я не проболталась, семь тысяч мои.
В квартиру я вползла, уставшая донельзя. День выдался суетной,
напряженный. Больше всего хотелось вытянуться на диване и почитать купленный
по дороге детектив. Но не тут-то было. В прихожей стояли полураскрытые ящики
с надписью "Педигрипал", и пахло свежим кормом.
Я заглянула внутрь - не слишком чистые кроссовки Кирюшки мирно
соседствовали с книгами, носками и кассетами. Вещи лежали вперемешку.
Похоже, мальчик швырял в короб все подряд, не глядя.
- Кирюшка! - завопила я.
- Что? - высунулся он в коридор.
- Ну разве можно укладывать масло с гвоздями?
Кирка подошел к ящику.
- Нет тут никаких гвоздей, ты чего выдумываешь!
- Это фигурально.
- Как?
Потеряв терпение, я рявкнула:
- Нельзя складывать обувь с книгами!
- Почему?
А действительно, почему? Мое детство прошло с властной, авторитарной
мамой. Я очень ее любила и всегда слушалась. В нашем доме существовала целая
система запретов. Например, мамуся не разрешала грызть семечки. Объяснялось
это просто - данный продукт не приносит никакой пользы детскому организму,
только забивает желудок. И вообще все карательные меры объяснялись заботой о
здоровье. Телевизор нельзя смотреть после девяти вечера, будет плохой сон,
покупать еду на улице нельзя - можно отравиться, рыбные консервы в томатном
соусе - отрава, детективы - гадость, читать следует Льва Толстого,
Достоевского, на худой конец - Виктора Гюго. Уж не знаю, что бы случилось с
мамусей, раскрой она книгу Ма-рининой или Дашковой. Наверное, сожгла бы
заразу в камине, чтобы никогда не попалась ребенку в руки.
Мама любила меня безмерно и мечтала о том, как хорошо, правильно и
красиво стану я жить, превратившись из маленькой девочки во взрослую
женщину, обязательно красавицу, умницу... На алтарь любви мама положила все.
Сначала выучила дочурку на арфистку, потом выдала замуж... Но получилось у
нее с точностью до наоборот. Арфу я ненавидела, мужа терпеть не могла,
делать ничего не умела, а на красавицу не походила, даже использовав весь
арсенал косметики... Слава богу, на пути встретилась Катя, и я постепенно
стала превращаться в нормального человека. Вот только иногда мамочкино
воспитание все же дает себя знать. А правда, почему нельзя запаковывать
ботинки вместе с книгами? Должно же быть хоть какое-то разумное объяснение!
- Обувь грязная, ты попортишь хорошие издания, - нашлась я.
- Кроссовки чистые, - стоял на своем Кирюшка, - и потом, не на всю же
жизнь я укладываю, тридцать первого переедем, и все!
Я подумала, что ослышалась.
- Тридцать первого декабря? В Новый год? С чего ты взял, будто переезд
назначен на этот день?
- Мама ходила в транспортную контору, - пояснил Кирка, - и ей сказали,
якобы с первого января цены на услуги возрастают втрое. А нам ведь еще и
грузчики нужны! Хорошо еще, что нашлась свободная бригада, велели быть
готовыми к часу дня.
Я слегка успокоилась. Если в 13.00 мы начнем перебираться, то часов в
пять закончим. Ехать недалеко, даже успеем распаковать посуду и накрошить
"Оливье". Кстати, о кастрюлях...
Быстрым шагом я влетела на кухню и ахнула. На полу красовался огромный
ящик, метра полтора длиной и около двух шириной. В нем грудой были свалены
тарелки, чашки, сковородки, вилки и чугунные котелки...
- Тина! - завопила я, наливаясь злобой, - Тина!
- Да, - пробормотала она, всовывая голову в дверь, - чего надо?
Я обратила внимание на то, что ее губы опять перепачканы шоколадом, и
каменным тоном спросила, указывая на ящик:
- Что это?
- Как что? - оторопела гостья. - Упаковка с посудой.
- Это не упаковка, а гроб с посудой! Неужели не понятно - нельзя
складывать фарфор вместе с чугуном!
- Подумаешь, - фыркнула девица, - и так доедет! Близко совсем, сверху
подушкой придавим и порядок!
У меня не нашлось аргументов для возражений.
До трех утра я перекладывала чашки, тарелки, рюмки и бокалы, тщательно
заворачивая каждый предмет в газету. По счастью, в комнате у Сережки и Юли
нашлась целая кипа старых, пожелтевших изданий. Накормив всех ужином и
дождавшись, пока домочадцы улягутся спать, я тихонько пролезла в супружескую
спальню, вытащила пыльную кипу... Давно чесались руки выбросить этот хлам,
так теперь хоть в дело пойдет.
К утру вся хрупкая столовая утварь была надежно упрятана. С чувством
выполненного долга я прилегла на диван, не постелив белье. Мопсихи
моментально затеяли драку за место у моего лица, но у меня не хватило сил их
прогнать.
Из приятного сна меня вырвал нечеловеческий вопль. Я села и потрясла
головой. Интересно, отчего я сплю одетой на неразобранном диване? Ах да,
собирала посуду и жутко устала. Но что случилось с Сережкой?
- Кто? - орал парень. - Кто?
Покряхтывая, я побрела на кухню. Там уже толпились недоумевающие
домочадцы, кошки и собаки.
- Кто? - не утихал Сережка, тыча пальцем в собранные мной коробки. -
Кто?
- Ты недоволен, как сложили посуду? - поинтересовалась я.
Но парня словно заело:
- Кто? - тупо повторял он. - Кто?
- Интересуешься, кто сделал данное богоугодное дело? Я.
- Лампадель, - взвыл Сережка, - сейчас убью!
- Ну ничего себе, - разозлилась я, - полночи потратила на чашки! Между
прочим, никто даже не помог! Все преспокойненько дрыхли, а я трудилась, как
пчелка! Каждый предмет в бумагу обернула.
- Где ты взяла газеты? - неожиданно тихо осведомился Сережка.
- У тебя под кроватью.
- Ты уничтожила архив, я собирал его несколько лет!
- Архив? - вырвалось из моей груди. - Пыльные, грязные листочки?
- Я откладывал самые интересные рекламные объявления, - чуть не зарыдал
парень.
- Так зачем ты держал его под кроватью? Разве это подходящее место для
архива?
- Мне так было удобно, - ответил Сережка. Я в растерянности молчала.
Юлечка подошла к коробке и развернула пару тарелок.
- Не стоит убиваться, - пробормотала она, - Лампа ничего не порвала.
- Вот-вот, - воспряла я, - я заворачивала в целые страницы, даже лучше
стало, пыль с них стряхнула. Переедем на новое место, я посуду аккуратненько
разверну и отдам тебе архив в целости и сохранности!
- А - махнул рукой Сережка и выскочил в коридор.
- Не обращай внимания, - успокоила меня Юля, - он про этот архив
давным-давно забыл.
После того как вскипел чайник, мы вспомнили, что посуда упакована и пить
не из чего. Но тут Кирюшка приволок штук десять картонных стаканчиков с
надписью "Кока-кола". Мы повеселели, проглотили кофе с бутербродами и
разлетелись по делам.
Перспектива получить семь тысяч от Бурлевского радовала меня чрезвычайно,
тем более что гонорар, обещанный Олегом Яковлевичем Писемским за розыск
жены, скорей всего мне не достанется. Я была почти на сто процентов уверена,
что Ксения Федина - это Татьяна Митепаш, каким-то образом сменившая имя и
фамилию. Только установить местонахождение Татьяны, кажется, невозможно.
Честно говоря, я надеялась, что хоть какой-нибудь свет на эту темную историю
прольет бывшая жена Бурлевского...
От полного отчаянья я решила пойти в дом умершей и порасспрашивать
соседей. Вдруг кто-то видел Татьяну и случайно знает, где ее искать.
Наверное, мне в голову пришла отличная мысль. Бабушки, сидящие перед
подъездом, знают все обо всех, но только холодным декабрьским днем лавочка
возле хлебного ларька оказалась пуста. Домовые сплетницы балдели у
телевизоров, внимая очередному сериалу.
Я добралась до квартиры Ломакиной и уже хотела позвонить в дверь к ее
соседям, как ухо уловило слабую музыку, доносившуюся из-за железной двери ее
квартиры, к тому же на ней не было бумажки с печатью. В квартире Ломакиной
кто-то ходил. Я надавила на звонок, выглянула женщина лет пятидесяти в ярком
спортивном костюме.
- Вам кого?
- А вы кто? - пошла я в наступление, не давая тетке опомниться.
- Как кто? - изумилась дама. - Убираюсь, вещи покойной складываю, завтра
ее похороним наконец. Сестра я ее, Лена.
- Ах сестра, - пробормотала я и нырнула в прихожую.
- Да, сестра, Лена, - растерянно повторила женщина, - а сами вы кто?
- Из милиции, веду дело Татьяны Митепаш, вот хотела поговорить со
Светланой Родионовной.
- Ее убили, - коротко пояснила Лена и добавила:
- Довралась Танька, милиция интересуется! Да вы проходите.
- Как убили, - "изумилась" я, стаскивая куртку, - вроде на теле не было
никаких следов...
Сказав последнюю фразу, я быстренько захлопнула рот. Ну надо же быть
такой, дурой! Если я собиралась побеседовать с Ломакиной, то никак не могла
видеть труп! Но Лена не обратила внимания на мою ошибку и пояснила:
- А и не могло быть следов. Ей вкололи огромную дозу тразикора.
- Что? - не поняла я.
Лена прошла на кухню, поставила чайник и спокойно пояснила:
- Препарат из группы бета-адреноблокаторов. Летальные исходы в случае
передозировки составляют девяносто процентов.
- Ее можно было спасти? Сестра отвернулась к окну.
- Ну если сразу промыть желудок, дать активированный уголь в виде взвеси,
потом сернокислую магнезию. При шоке следует вводить полиглюкин, мезатон,
преднизолон, если это не поможет, внутривенно капельно вводят добутрекс, еще
атропин, эфедрин подкожно...
- Вы врач?
- Медсестра в реанимации...
- Почему же Светлана сразу не позвонила вам?
Лена пожала плечами:
- Наверное, убийца сидел рядом, хотя...
- Что?
- Мы не слишком дружили, так просто поддерживали отношения, я на нее
обиделась.
- Почему?
- Ну, Света долгое время прожила с богатым человеком и ничем
родственникам не помогала, ни мне, ни брату, ни матери. Когда мама заболела
и потребовались большие расходы, я обратилась к ней в надежде на помощь. Но
Света завела странный разговор. Якобы у Федора трудности, свободных денег
нет и взять неоткуда. Даже смешно стало. Мы в
...Закладка в соц.сетях
