Жанр: Электронное издание
aleks14
...не искал. Вы сказали, деревню искать.
- Хоть что-нибудь узнал о ней?
- Одни говорят - хорошая бабка, лечит людей, и как это по-русски... Роды
принимает.
- Повитуха.
- Другие говорят - ведьма, нечистая сила...
- Ты скажи, кто она? Зовут как?
- Бабка Степанида зовут. Фамилии никто не знает.
- Ладно, сначала в Соринскую Пустынь.
- Когда поедем?
- Ты сейчас другим займешься, - Зубатый помедлил. - Возьми наших
хозяйственников, транспорт и вывези вещи
из дома. Пока из моего кабинета и Сашиной комнаты.
- Я не понял, Анатолий Алексеевич. Какие вещи?
- Мои вещи!
- Как твой вещи? - взволновался Хамзат. - Зачем? Из дома не надо уезжать!
Кому отдашь дом? Этой свинье?
- Ладно, тихо! - прикрикнул Зубатый. - Делай, что сказано!
Начальник охраны засверкал черными глазами.
- Не буду! Не повезу! Сказал: деревню срочно найти - я нашел! Сказал
ехать - поеду!
- Погоди, Хамзат! - он заговорил примирительно. - Понимаешь, в чем
дело... К сожалению, на Химкомбинат взять
с собой не смогу. Генеральным назначили другого... Понимаешь, о чем речь?...
- Конечно понимаю! А вещи не повезу. Сказал, в деревню ехать надо -
правильно сказал. Я же знаю, зачем деревню
искал! Зачем старуху искал! Поедем и найдем!
- Можешь показать на карте или нарисовать схему, сам найду.
- Где найдешь? - он вскинул и затряс руками, подыскивая слова. - Без меня
не найдешь! Машину бросил, пешком
через лес шел. Людей нет, одну женщину встречал, сказала - туда иди. Я здесь не
покажу, куда иди, там покажу! А деревня
за рекой, река широкая, брода нет. На чем поплывешь? Лодки есть - не дают,
говорят, иди отсюда, черный! Ты белый, и тебе
не дадут - плохой народ.
- Ну, хорошо, - сдался он. - Спасибо, Хамзат Рамазанович.
- Зачем - спасибо? Я службу знаю! Спасибо...
И забухтел что-то по-ингушски.
Зубатый вернулся в дом, поднялся в кабинет и открыл шкаф с охотничьим
снаряжением. Баритон переместился
наверх, и скоро в дверь постучали.
- Анатолий Алексеевич? Можно к вам?
Сидеть и отмалчиваться теперь не имело смысла, он зашнуровал охотничьи
ботинки и открыл.
Ал. Михайлов относился к тем мужским особям в театре, которых называют
Актер Актерыч - понять, когда он
живет и когда играет уже было невозможно. Сейчас он изображал скорбного
близкого, переживающего за своего друга -
будто несколько минут назад не мурлыкал с девицей за столом.
- Примите мои соболезнования... Только что вернулся из Соединенных
Штатов... и был потрясен, не мог
поверить. Смерть - явление таинственное, загадочное, но гибель Саши и особенно
эта записка... Мы все виноваты, не
уберегли... А возможно, не смогли бы уберечь. Мы предполагаем, Господь
располагает...
В последнее время Зубатый много раз слышал подобные слова от самых разных
людей и всегда терялся, не зная что
ответить. Сказать спасибо вроде бы не к месту: разве можно благодарить за такие
чувства, как сострадание, стоящее рядом с
чувством любви? Стоять молча и кивать тоже вроде бы нехорошо...
И сейчас он выслушивал знаменитого режиссера и одновременно не внимал его
словам, потому что сознание
зацепилось за слово "смерть" и сразу же вспомнился врач Кремнин, вернее, его
утверждение, что где-то в Москве
существует институт бессмертия. Конечно, Ал. Михайлов не настолько состоятельный
человек, чтобы тратить деньги на
будущее долголетие, да и не такой еще старый, но с его способностями проникать
во все круги и сферы жизни,
просачиваться сквозь самые толстые, неприступные стены и силой своего таланта
воздействовать на сознание сильных мира
сего, он должен получить, а точнее, вкусить благо бессмертия бесплатно. Его
могут угостить, как угощают с барского стола
крепостных актеров. И если еще не предложили попробовать столь экзотического
яства, в любом случае, вращаясь в среде
политиков и олигархов, он должен был слышать об этом институте.
Только вот как спросить, как объяснить свой интерес, не выдавая
существование юродивого старца?
Просто так, в гости, Ал. Михайлов никогда не приезжал, поскольку вся его
жизнь, кроме того короткого времени,
когда он находился на съемочной площадке или охоте, была отдана поиску людей,
готовых финансировать новый фильм.
Что бы он ни делал, какие бы слова и речи ни произносил, каких бы депутатов ни
протаскивал в Госдуму и за каких бы
олигархов ни вступался - все было посвящено добыче денег. Причем, он не скрывал,
не стыдился этого, и будучи
хвастливым, в узком кругу с удовольствием рассказывал, как "обувал" известные
нефтяные компании, газовиков и
люберецких бандитов. По первости Зубатый даже спорить с ним пытался, мол, этично
ли снимать на "грязные" деньги
фильмы о чистых и вечных чувствах, однако у режиссера в запасе имелось десятки
философски и исторически
обоснованных аргументов, которыми неопытных собеседников он сбивал с ног.
- Вы, как патриот, согласны, переливать колокола на пушки допустимо. -
говорил он. - Представьте себе, возможен
и обратный процесс. Причем, порох, кровь и страдание насыщает медь особым,
русским национальным звучанием.
Надо полагать, и на сей раз он явился не для того, чтобы высказать
соболезнования, не исключено, познакомиться с
новым губернатором и через него обновить связи со своими меценатами.
Пока Зубатый размышлял, как завести речь о таинственном институте,
посвященный во все его дела Ал. Михайлов
сам предложил свои услуги, мол, я знаю, цепь неприятностей не закончилась, вновь
открыт вопрос с работой, однако по
поводу Химкомбината не поздно все переиграть.
- А вы знакомы с Кузминым? - вдруг спросил он.
- Кто такой?
- Если спрашиваете, значит не знакомы, - задумался режиссер. - Ладно,
берусь вас свести с ним и многие вопросы
отпадут. Наверное, вы чем-нибудь его разозлили.
- Я много кого разозлил...
- Но только бы не Кузмина!
- Он что, святой?
- Пожалуй, святой. Нет, даже апостол. Вот его раздражать и, тем паче,
злить категорически воспрещается.
Ал. Михайлов будто бы даже загоревал, но про Кузмина больше не поминал и
стал убеждать перебраться в Москву,
где открываются большие перспективы, и не нужно поддаваться ложной скромности.
- Скромность, дорогой Анатолий Алексеевич, - с удовольствием повторял он,
- прямой путь к неизвестности.
Сменить место жительства, работу, обстановку - лучший выход из вяло
текущей депрессии. Этот город все время
будет напоминать о трагедии с сыном, о собственном поражении. Дескать, если есть
какие-то мысли относительно своего
будущего, надо их озвучить: в горе мы обязаны помогать друг другу.
Так обычно говорят с потерпевшим, с больным или с человеком, безвинно
попавшим в тюрьму - в общем, с
людьми, которые вызывают жалость.
- Мыслей много, - проговорил Зубатый. - А озвучить нечего.
Кажется, Ал. Михайлов решил, что он страдает провинциальной
стеснительностью, решил разговорить, отвлечь.
- А вы никак на охоту?
- Можно и так сказать, - отмахнулся Зубатый.
- В таком случае, я с вами! Карабин и амуниция всегда со мной, - режиссер
засуетился и вдруг пожаловался. - Как
только сменилась власть, сразу изменилось отношение. Какие стали люди! Начальник
охотуправления выдал всего две
лицензии на медведя! Всего две! Как быстро все перекрашиваются!
- Это верно!
- Так берете меня? У вас же наверняка лицензии не отстреляны? Когда вам
было... А мы бы вместе поехали и
закрыли все бумаги!
- На сей раз не получится, я по делам еду. А вот вернусь...
- Когда?
- Через два дня.
- Ловлю на слове! - засмеялся Ал. Михайлов. - Буду ждать!
Посмотрел на сборы, что-то вспомнил, вмиг сделался вальяжным и продолжил
тоном старой барыни:
- Полно вам, Анатолий Алексеевич! Вы не стесняйтесь. От души готов
помочь, похлопотать, ей-богу!
- Это вы о чем?
- Да о помощи, о помощи! Ситуация-то не простая...
Зубатый про себя ухмыльнулся и подыграл.
- Впрочем, вы можете помочь...
- Разумеется, могу. Даже с Кузминым познакомлю.
- Знакомить не надо. Сделайте милость, отыщите мне адресок одного
учреждения.
- Какого учреждения?
- В Москве или где-то в Подмосковье есть частная клиника. Занимается
проблемами долголетия. Ее называют
клиникой бессмертия...
- Боже правый... Вам-то зачем?
- Мне-то не к чему, да есть одно обязательство. Близкому человеку помочь.
- Вам бы в пору сейчас о себе подумать! - назидательно и чуть растерянно
проговорил Ал. Михайлов.
- Только адрес клиники и к кому там обратиться, - нажал Зубатый. - Думаю,
вам не составит труда...
Он не сказал ни да, ни нет, как-то неопределенно рукой махнул,
выскользнуть хотел.
- Клиника, клиника бессмертия... Что-то не припомню, Анатолий
Алексеевич...
- Скажите прямо, найдете клинику? Или кого-то еще попросить?
Знаменитый режиссер ставил фильмы и играл в них героев широких и
великодушных, поэтому сделал вид, что
обиделся.
- Что вы, право!.. Сейчас я не готов ответить. О клинике ровным счетом
ничего не слышал... Да отыщу вам адрес!
- Спасибо, - Зубатый руку ему пожал. - Я приеду дня через два-три.
Он подхватил рюкзак и пошел в двери.
- А ружье? - вслед спросил Ал. Михайлов. - Вы забыли ружье!
9
Соринская Пустынь открылась внезапно и сразу от края до края. Она стояла
на противоположном покатом берегу,
среди высоких холмов, покрытых сосновым лесом, обращенная окнами на реку и
задами на всхолмленные и зарастающие
поля. Может, оттого, что день был ясный, а осенний воздух прозрачный и звонкий,
может, потому, что смотрел издалека и с
высокой террасы, но вначале деревенька показалась акварельным рисунком в детской
книжке - чистенькая, с
берендеевскими домиками, квадратиками огородов и еще зелеными выпасами, по
которым бродили кони. И все это с
размытыми, неясными линиями, призрачно, будто отражение на зарябленной воде.
Он готовился к этому мгновению, ждал: вдруг затрепещет душа, проснется
генетическая память, шестое чувство
или хотя бы покажется знакомым это место, однако сколько не прислушивался к себе
- ничего подобного не происходило,
возможно, оттого, что всю дорогу думал и заново прокручивал в сознании последний
крутой разговор с Хамзатом.
Начальник охраны не хотел оставаться в машине, оставленной посередине разбитой
торфянистой дороги, порывался идти с
ним, причем так навязчиво, что вывел из терпения. Зубатый обложил его матом,
приказал возвращаться домой и
заниматься перевозкой вещей, мол, приедешь за мной через двое суток, и когда тот
воспротивился, объявил об увольнении,
развернулся и пошел в одиночку. Кавказский скакун запрядал ушами, задергал
тонкой нервной головкой и взял с места в
галоп.
Может, поэтому он шел и ничего в нем не трепетало, разве что в какой-то
момент исчезло ощущение времени, да и
то потому, что вокруг не было никаких знаков - столбов электролинии, антенн на
крышах, техники на улице. То ли
шестнадцатый, то ли девятнадцатый век. Но стоило спуститься с горы к реке и
взглянуть на деревню поближе, как время
вернулось, и тут же обнаружились следы колхозной цивилизации. Сквозь высокий
засыхающий чертополох проглядывали
обрушенные силосные ямы, остовы комбайнов, кирпичные столбы от разрушенных
коровников, еще какое-то железо,
конструкции, постройки неизвестного назначения, и все это уже врастало и уходило
в землю.
И большая часть домов стоит с заколоченными, а то и выбитыми окнами...
И ладно бы водная преграда впереди - саму дорогу, связывающую с миром,
давно размыло ливнями и весенними
водами, в глубоких логах и низких местах она превратилась в болото, и судя по
следам, здесь передвигались в основном на
конной тяге. И между прочим, ездили вброд через реку!
Зубатый пошел по тележным следам и через двести метров, напротив
заброшенной фермы, обнаружил брод. Река в
этом месте текла быстрее, и от солнечных лучей проглядывало дно. Он нашел палку,
забрел, сколько можно было в
охотничьих ботинках и проверил дно - глубоко. Только на коне или в крайнем
случае, на машине, и вода ледяная.
На той стороне, чуть левее, видны были деревянные лодки, но ни единого
человека и при этом, на въезде в деревню,
словно некий знак, занесенный из будущего, торчал дорожный указатель, не
простреленный, не ржавый, с отчетливыми
синими буквами по белому фону - Соринская Пустынь. Вероятно, поставили, чтобы
хоть кто-нибудь узнал, что еще
существует на свете такое место...
- Эй, люди! - крикнул Зубатый. - Дайте лодку!
Кони на выпасе вскинули головы, насторожились и через минуту уже снова
щипали увядающую траву.
- Перевезите! - еще раз крикнул и успокоился: кричать тут бесполезно.
Он ушел от брода вверх по реке, к тому месту, где на другом берегу стояли
привязанными еще несколько лодок, но
и там, у высоких, красивых домов не было ни единого человека, хотя виднелась
крыша белой машины.
Прошло полчаса, но на улице не появилось ни души. Зубатый ходил по берегу
взад вперед, пока не заметил
бегущего по огородам мальчишку.
- Эй, парень! - крикнул. - Перевези!
Тот на миг остановился и побежал дальше.
Наконец, возле фермы появился мужчина в дождевике и с топором. Он
пробрался сквозь крапиву и стал отдирать
доски с высоких деревянных ворот. Слышен был певучий скрип гвоздей, треск и
непонятное ворчание - на реке всегда
хорошо слышно, однако когда Зубатый позвал мужика, тот даже не оглянулся. И лишь
когда оторвал несколько досок и
взвалил на спину, вдруг заметил и повернулся.
- Чего тебе?
- Мне бы к вам переехать, на ту сторону!
- К кому пришел? - строго спросил он.
- А хоть бы и к тебе. Я тут никого не знаю.
- Чего же тогда приперся?
- Родню ищу, - признался Зубатый. - Моя фамилия - Зубатый.
- Ну и что? Моя фамилия тоже Зубатый, Иван Михайлович.
- Вдруг мы родственники?
- Однофамильцы, - отрезал тот.
- А если нет?
- Сейчас, доски отнесу, - подумав, согласился мужик. - Только у меня
лодка течет.
Он нес доски вдоль берега, а Зубатый шел за ним по противоположной
стороне, пока он не скрылся во дворе
крайнего дома. Появился минут через десять, в шляпе, спустился к реке, не спеша
вычерпал воду из лодки, сел на весла и
поплыл.
На вид это был типичный колхозный начальник шестидесятых годов: выбритое
до блеска морщинистое лицо,
пиджак, галстук, шляпа и брезентовый дождевик - все старое, протертое на сгибах,
но выстиранное и наверняка откатанное
вальком. А по возрасту ему было за семьдесят, хотя издалека выглядел молодо и
чем-то напомнил отца, когда тот после
освоения казахстанской целины переоделся из не модного уже к тому времени
военного френча в цивильную одежду, к
которой впоследствии постепенно привык, но так и не научился носить.
Старик оглядел его с ног до головы, хмыкнул.
- Вроде и впрямь Зубатый по породе... Ну, садись.
Оттолкнувшись от берега, Зубатый прыгнул в лодку и тут же получил
матерок.
- Опрокинешь ведь, леший!
- Извините...
Иван Михайлович поворчал и скоро успокоился. Греб он мощно, умело - видно
сразу, на реке вырос и был еще в
силе.
- Ну и чей ты, Зубатый? - спросил он.
- Алексея Николаевича сын.
- Какого Алексея Николаевича?
- Возможно, вы его не знаете. Но Николая Васильевича должны знать. Старик
грести перестал.
- И такого не слыхал... Какой-то ты подозрительный, парень.
- Как это? Детский дом здесь был? Ну, или детская колония для
беспризорников?
- А что тебе колония?
Он не греб, но лодка уже ткнулась в берег. Зубатый сделал паузу, перевел
дух.
- Ладно, а слыхали о Василии Федоровиче Зубатом?
- Что про него слышать? На том краю живет, - он махнул рукой.
- Это мой прадед!
- Кто? Васька прадед?!
- Василий Федорович Зубатый!
- Тебе лет-то сколь, парень? Полста уж всяко есть, а Васька со мной с
одного года! Прадеда нашел...
- Тогда мне нужен другой Василий Федорович, ему должно быть лет сто
десять.
- Ну ты загнул! Столько у нас не живут. Это где-нибудь на Кавказе...
- Неужели здесь не слышали о старце? Высокий, седой, длинная белая
борода, босым ходил...
Лодка ткнулась носом в берег, Зубатый вышел на сушу, подтянул за цепь. Не
бросая весла, старик выбрался из
лодки, выгнул грудь и распахнул дождевик, показывая орден Отечественной войны.
- Все названные тобой граждане в нашей деревне не проживают. Это я тебе
как председатель сельсовета говорю, с
сорокалетним стажем. Предьяви-ка документы!
Губернаторское удостоверение он давно сдал, в кармане оставался один
документ - члена Совета Федерации,
который он и предъявил старику. Тот вылез на берег, не забыв приткнуть лодку,
внимательно прочитал вслух, что написано,
и не поверил, поскольку никогда ничего подобного в руках не держал и о
чиновниках такого ранга представление имел
смутное. Однако не испугался, не смутился, а вернул удостоверение и сомнительно
покрякал.
- Кто знает, кто ты есть... Однофамилец.
- Ну так расскажи про моих родственников, Иван Михайлович!
- Что я тебе скажу? Ничего не скажу...
- Говоришь, председателем сорок лет...
- На моей памяти таких не бывало!
- А жестянщики-медники когда-нибудь в Соринской Пустыни жили?
Старик сделал стойку, но тут же хитровато отвел глаза - что-то скрывал!
- Да вроде жили... Кто их знает? Жестянщики... Что-то не помню таких. У
нас гончарня стояла, шорная
мастерская, обозный цех...
- А если поточнее? Были медники?
- Дак это еще до революции, и не у нас, а при монастыре были кустарные
мастерские, - Иван Михайлович терял
интерес к разговору и помаленьку отступал к своему двору. - Я что? Маленький
был, не помню...
Зубатый пошел за ним.
- А в каком месте колония стояла?
- Колония? Так твоя родня в колонии была?
- Мой дед там воспитывался, Николай Васильевич.
- Вот оно что, - удивленно протянул старик. - Они ж там все поумирали!
- Кто поумирал?
- Да эти, воспитанники. Мор был!
- Не знаю, мой дед жив остался, потом жил в Липецкой области, оттуда на
фронт ушел и не вернулся...
- Так он у тебя беспризорник был?
- Отец рассказывал...
- Тогда он не наш, не соринский!
- Но фамилия - Зубатый!
- Погоди, если твой дед в беспризорники попал, значит, осиротел?
- Наверное, так...
- Что-то я такой истории в наших краях не слыхал. Как, говоришь, прадеда
звали?
- Василий Федорович.
- Нет, один есть, а второго не помню.
- Хорошо, а где была колония?
- Это не в самой деревне! - чему-то обрадовался старик и махнул рукой в
сторону реки. - Тоже в монастыре
располагалась. Километров семь будет отсюда! Ты иди, иди, там поспрашивай.
- Люди-то в монастыре есть?
- Откуда? Зернохранилище закрыли, так давно пустой стоит.
- У кого же я поспрашиваю? Иван Михайлович направился в свой двор,
Зубатый не отставал.
- Там что, тоже поселок?
Оказавшись во дворе, он неожиданно увидел, что на верстаке под навесом
стоит новенький гроб без крышки.
- Ты иди, иди отсюда! - застрожился Иван Михайлович. - Некогда мне с
тобой!
- Ну, ладно, - согласился Зубатый, - Спасибо за лодку. Может, заплатить
нужно?
- Не надо мне денег, иди!
- А кому гроб мастеришь?
- Хоть бы и себе! - проворчал старик. - Давай, вали, Совет Федерации...
Зубатый пожал плечами и пошел вдоль по улице: власть тут была не в
авторитете, а прародина - если это была она -
встречала, как чужого и это вызывало печаль. Он миновал две усадьбы и заметил
старушку, выметающую двор - маленькая,
седенькая, в валенках с галошами. Он подошел к штакетному заборчику, облокотился
и поздоровался, но хозяйка головы не
подняла, шаркая метлой.
- Мамаша, можно вас на минуту? - громче сказал он.
Бабушка вроде бы даже в его сторону посмотрела и ничего не заметила,
Зубатый постоял, пожал плечами и
двинулся дальше, высматривая людей. В середине деревни возле усадьбы стоял
колесный трактор с телегой и
чувствовалось: здесь живет молодой и домовитый хозяин. Однако на стук вышел
мальчишка лет двенадцати и на вопрос,
где отец, ответил с веселой легкостью:
- Собакам сено косит!
Засмеялся и убежал. Часть домов в деревне была заброшена, в нескольких
жили и с десяток давно превратились в
дачи, уже законсервированные на зиму. Зубатый еще раз попытал счастья,
постучавшись в дверь ладного, ухоженного
пятистенника с зеленой крышей, возле которого стояла чистенькая "Нива" (как-то
ведь проехала сюда!), но и тут встретили
хмуро. По виду городской мужчина, припозднившийся дачник, смерил его взглядом,
закинул в багажник полупустой
рюкзак и спросил так, что отбил всякую охоту разговаривать:
- Что вам надо? Ну что?
- Где тут дорога в монастырь? - только и нашелся Зубатый, удивленный
крайним раздражением.
Тот еще раз взглянул с ненавистью и, подчеркивая остроту ума, язвительно
выговорил:
- Дорога в монастырь лежит через грехи. - Сел в машину и, развернувшись,
опустил стекло, сдобрился из мужской
солидарности. - Иди вон там, вдоль берега, по столбам.
В это время на крыльцо вышла пожилая и с виду интеллигентная женщина,
взглянула презрительно и бросила чтото
похожее на "подлец" или "подонок", однако "Нива" уже мчалась вдоль улицы и
получилось так, что слова прозвучали в
сторону Зубатого.
- За что же меня-то? - спросил он с усмешкой.
- Извините, это к вам не относится, - сердито произнесла она и проводила
гневными глазами удаляющуюся
машину. - Забудьте к нам дорогу, негодяй!
Развивать чужую ссору или даже присутствовать при ней настроения не было,
потому Зубатый обогнул усадьбу,
направляясь к реке, и пока не скрылся за колхозными сараями, все чувствовал на
себе тяжелый, угнетающий взор пожилой
хозяйки пятистенника. Хотелось оглянуться, и он потом оглядывался, но
скандальный дом уже заслонил ржавеющий ангар,
а зарастающий проселок возле заброшенной линии электропередач змеился вдоль
высокого берега и тянул куда-то в
молодые сосновые боры, по вечернему пронизанные солнцем и оттого красные. В лесу
было тихо и сухо, Зубатый незаметно
перестал вспоминать неприветливую Соринскую Пустынь и навязчивого Хамзата, дышал
по-летнему хвойным воздухом,
рвал и ел переспелую бруснику и постепенно успокаивался. И когда рядом внезапно
и резко зацокала белка, прыгнув с
земли на дерево, он неподдельно вздрогнул от испуга, засмеялся и с этого
мгновения заметил, что идет и непроизвольно
улыбается, чего не было давным-давно.
Он не заметил, как и дорога, и длинный ряд деревянных столбов кончились,
вдруг оборвавшись у подошвы
высокого, безлесного холма, на вершине которого виднелись явно церковного вида
постройки. Траву здесь не косили и не
выбивали скотом много лет, поэтому она вымахала в человеческий рост и стояла
непроходимой стеной, напрямую не
продраться, и он двинулся дальше по проселку, уходящему вдоль подошвы холма.
Через пять минут он увидел впереди
какой-то частокол, торчащий из травы, и не сразу понял, что попал на кладбище,
сбегающее по склону к лесу. Старая его
часть давно заросла, а новая, нижняя, еще белела свежими крестами, яркими
пластиковыми и пожелтевшими еловыми
венками.
Пришлось вернуться и пойти кромкой леса, огибая открытое место, и когда
впереди блеснуло широкое, с тонкой
линией другого берега синее озеро, Зубатый наконец-то рассмотрел монастырь -
низкие строения красного кирпича с
дырявыми шиферными крышами вместо колокольни и церковных куполов. Остатки стен и
построек еще торчали из буйных
засыхающих трав и по их гребню росли высокие и гибкие рябины, нагруженные
ягодами.
Несмотря на старость и запустение, отмытый дождями кирпич казался алым,
яркими пятнами, словно брызги
крови, рдели на солнце гроздья рябины, и само солнце, заваливаясь за
противоположный берег, горело красноватым
пламенем остывающего металла.
И ни единой живой души! Даже птица не перепорхнет, мышь не зашуршит -
воистину Пустыня.
То, что он ждал всю дорогу, покой и душевный трепет, нахлынули незаметно,
и когда все это почувствовалось,
Зубатый обнаружил, как начинает стремительно темнеть, и состояние, которое можно
было назвать благодатью,
улетучивается вместе со светом. Вдоль берега озера оказалась хорошо набитая
тропа, по которой он и поднялся к
ближайшему каменному надолбу. А забравшись наверх, понял, что вокруг лишь руины
и нет места, где можно
переночевать. Вместе с ушедшим солнцем от глубокого потемневшего озера потянуло
холодом, и на зреющем темнотой
небе проступили льдистые и низкие звезды. Еще минут десять, сбившись с тропы, он
продирался сквозь заросли, озираясь с
мальчишеским испугом, пока зарево не погасло и землю не накрыло суровым сукном
солдатского одеяла.
В голове постукивала назойливая и будто кем-то продиктованная мысль -
ночью здесь оставаться нельзя. Нельзя!
Подгоняемый ею и подавляя желание оглянуться, он выпутался из зарослей и лишь на
опушке леса обернулся - по всему
открытому пространству, где когда-то стоял монастырь, откуда-то снизу, от корней
трав поднимались и светились неясные
огоньки, словно оброненные китайские фонарики.
Дорога далеко уходила от реки, и в бору оказалось настолько темно, что он
сначала шел с вытянутыми руками,
боясь удариться о дерево, и только когда вышел на проселок, стал ориентироваться
по белым песчаным колеям, рыщущим
между столбов. Он шел и думал, что обязательно придет сюда завтра, днем, все
обойдет, посмотрит, поскольку в этом месте
что-то есть, что-то притягивает - память ли о предках или сам разрушенный
монастырь, намеленное место, как бы сказала
Снегурка. Между тем начало холодать, и когда Зубатый вышел на поле, услышал, как
под ногами хрустит подмороженная
трава. Земля под открывшимся звездным небом белела от инея, а на реке у берега
шуршал тонкий лед. В темной,
непроглядной деревне горело всего три огонька, очень похожих на те, что мерцали
в траве монастырского двора, ночь
лишила пространство всяческих ориентиров и казалось, эти светлячки парят над
землей. Только сейчас он подумал о
ночлеге и вдруг отчетливо представил, что ждать утра придется возле костра - зря
погорячился и отправил Хамзата! Народ в
деревне негостеприимный, вряд ли кто пустит, тем паче, ночью, и все-таки он
выбрал ближний светлячок и пошел
напрямую, переступая через разрушенные поскотины.
Зубатый был уверен, что перед ним тот самый красивый пятистенник с
зеленой крышей - кажется, рамные
переплеты в светящихся окнах те же, вычурные, лучистые, и заборчик палисадника
похож, и растворенная калитка знакома.
Желания входить сюда не было, вече
...Закладка в соц.сетях
