Жанр: Электронное издание
aleks14
...голика. Из
военного училища даже получили справку о том, что за период учебы его четырежды
отправляли в госпиталь по причине
повышенной нервной возбудимости, проще говоря, от волнения начинал трястись и
заикаться, но отчислен не был опять же
из-за своего трудного детства. Несколько раз Зубатый решался и отказывался в
последний момент, и не потому, что это бы
выглядело не совсем чистоплотно с человеческой точки зрения: все-таки соперник
еще молод и неопытен, а он старый
аппаратный игрок и для него это вроде как запрещенный прием. Смущало и приводило
к растерянности другое - полное
отсутствие у избирателей иммунитета ко лжи, ибо становилось ясно, что "трудное
детство" - хорошо проработанный прием,
а примитивные способности к анализу атрофировались, исчез "задний ум", которым
был силен русский человек, но
неистребимо чувственное мировосприятие, когда разум спит глубоким сном. То есть
брошенный старый лозунг "голосуй
сердцем" работал, как кремлевские часы.
С другой стороны, это неплохо и говорит о том, что, несмотря на унижение,
ограбление, нищету и прочие
передряги последних лет, люди не озлились и все еще остаются чистыми,
непорочными и сострадательными. В переводе на
язык современного мира - безумными.
И здесь была его, Зубатого, вина: за десять переходных лет, сидя в
губернаторском кресле, он обязан был
подготовить и перевести население в мир новых понятий, идеалов и ценностей. Но
как-то не поворачивался язык открыто
сказать, что теперь человек человеку - волк, а не товарищ и брат, как он говорил
в комсомольской юности...
Теперь пришел молодой энергичный прагматик, способный устранить его
недоработки и в считанные месяцы
поправить положение, ибо обладает доверием того самого безумного населения.
Встретив гостей, Зубатый вернулся в кресло и как ни в чем не бывало стал
перебирать в столе бумажки и вещицы,
накопившиеся за эти годы. Крюков полюбовался пейзажами города из одного окна,
потом из другого - непохоже, чтобы
радовался видами из своего будущего кабинета, что-то его томило, и он явно не
знал, как начать.
Сразу же после победы вновь избранному губернатору до официального
вступления в должность выделили
помещения в старом здании, где сам попросил. Он собрал небольшой аппарат из
своей команды и теперь сидел, примеряя
хомут, оглобли и рабочую, без лент и бубенчиков, дугу. Зубатый не вмешивался, да
и после трагедии не до этого было; и сам
победитель на удивление проявлял такт, не приставал, работая с заместителями,
которые, по некоторым сведениям, уже
зондировали почву относительно своей судьбы.
- Анатолий Алексеевич, у меня есть две новости, - он вроде бы пробовал
шутить, но как-то невыразительно, потому
как улыбка была не настоящая. - Одна хорошая, вторая плохая. С какой начать?
Зубатый оставил бумажки.
- Хочется положительных эмоций.
Крюков придвинул стул и сел на посетительское место. По тому, как тянул
длинную паузу, можно было догадаться,
что собрался выдать какую-нибудь гадость.
- Отлично, - улыбнулся лишь тонкими губами, а глаза оставались холодными.
- У вас есть желание остаться на
месте губернатора? Признайтесь, ведь нелегко уходить после десяти лет?
- Нелегко, - признался он. - Но желания нет.
- Я бы уступил вам.
- Юмор принимается. Что дальше?
- Это я вам серьезно говорю.
- Тогда вы просто великий оригинал.
- Ну, хорошо. Это шутка, извините, - он спрятал глаза. - Предлагаю вам
должность вице-губернатора. Прошу вас, не
спешите с ответом. Есть время подумать.
И это он считал хорошей новостью! Неужели серьезно намеревался
облагодетельствовать, проявить снисхождение
к побежденному сопернику? Или что-то придумал? Например, таким образом
заполучить тяглового мерина?
- У вас же есть господин Межаев? - наигранно изумился Зубатый. - Спит и
видит это место.
- Межаев еще не дорос, я считаю.
- А мне все время казалось, перерос...
- Он знает свое место. А на этой должности хотел бы видеть вас.
- Спасибо, я отказываюсь без раздумий, - бесцветно произнес Зубатый. -
Чтоб не путаться у вас под ногами. Я
старый комсомольский вожак, а сейчас нужны новые мысли.
Он не стал настаивать и уговаривать, принял к сведению и почему-то
обеспокоился.
- В таком случае, плохая новость вытекает из хорошей. Предлагаю отложить
инаугурацию на одну неделю.
- Не вижу оснований, - сухо сказал Зубатый.
- Объясняю, - он еще чем-то был недоволен. - Я привлек экспертов из
Москвы, начал изучать финансовую и
экономическую ситуацию в области и пришел к выводу, что здесь не все
благополучно. Прежде, чем вступить в должность,
мне потребуется несколько проверок и экспертиз, а это займет время.
В первый миг мелькнула мысль - он что, намерен подтянуть его под
уголовную статью? Запугивает, чтоб
согласился на унизительную должность вице-губернатора? А зачем еще нужны
проверки?
В противовес своим согражданам у Зубатого было гипертрофированное чутье
ко лжи во всех ее проявлениях,
отчего он глубоко и тихо страдал, ибо жил в пространстве, где она, эта
всесильная ложь, имела три измерения, и уровень
правды оценивался по тому, какой процент вранья она содержит, а высота
благородства - по тонкости и качеству неправды.
Так вот, глядя на Крюкова, он почти сразу ощутил тонкую шелковую нитку лжи,
которой были прошиты все его слова, и
настолько искусно, что скрадывалась конечная цель.
- Финансовые проверки можете сделать, вступив в должность, - отпарировал
Зубатый. - Мои грехи - это мои грехи,
к вам не пристанут, и скрываться я не намерен.
Вероятно, Крюков не ожидал столь резкой отповеди, рассчитывал на
компромисс и на минуту растерялся.
- Анатолий Алексеевич, это в ваших интересах - без проблем передать
хозяйство.
- Принимайте - передам! Хоть сегодня.
- Если бы вы согласились на мое первое предложение, никаких вопросов не
стояло бы вообще.
Все-таки ему нужен был пахарь, черносошенный крестьянин...
- Что-то я не понимаю вас, - усмехнулся Зубатый. - Все время стремились к
власти, а когда она оказалась в руках,
возникают какие-то вопросы... Вы что от меня хотите?
- Перенести срок инаугурации.
- Да ведь я здесь не распоряжаюсь. Обязанности исполняет Марусь, все
вопросы к нему. Я человек уже
посторонний, пришел вот личные вещички забрать, мусор из стола выгрести.
- Что вы мне говорите? - вдруг вскричал и сразу же осадил себя Крюков. -
Марусь без вас не принимает ни одного
решения. Департаменты все вопросы согласуют с вами. Так кто здесь распоряжается,
уважаемый Анатолий Алексеевич?
- Согласен, определенная инерция существует, - признался Зубатый. - Но
это естественно при передаче
полномочий, многие проработали со мной все десять лет, сказывается сила
привычки. Не вижу причин для паники. Тем
более, нет смысла откладывать инаугурацию. Приходите и работайте.
- И все равно я вынужден перенести срок!
- Ваше право. Я сейчас же покину помещение.
Он вскочил и тут же сел, видимо, спохватившись, что ведет себя по
мальчишески слишком эмоционально.
- Я просил бы вас не делать этого.
- Что не делать?
- Покидать... Уходить. Я пришел не для того, чтобы выставить вас.
Наоборот, и это прозвучит неожиданно:
попросить остаться до инаугурации. И продолжать... скажем так, консультации
исполняющего обязанности губернатора и
руководителей департаментов.
Он говорил правду, чему Зубатый тихо изумился. Ошибиться он не мог, если
только у этой правды не было какогонибудь
слишком изощренного вранья. Но тогда где бывший армейский завклубом
научился так блестяще, с
убедительностью поистине кремлевской, лгать?
- Заместители с работой справляются, не вижу смысла в таких
консультациях, - отчеканил он.
- Я никому из них не доверяю, - заявил Крюков. - И более всего, Марусю.
Они при вас работали хорошо, а сейчас
каждый готовит себе базу, запасные позиции. И есть факты.
- А мне вы доверяете? - Зубатый не мог да и не хотел скрывать сарказма,
однако тот не услышал или услышать не
пожелал.
- Вам доверяю.
- Спасибо, но я вынужден отказаться, не называя причин.
Крюков встал, задвинув стул, застегнул пиджак и сделал знак доверенным
лицам. Те по-солдатски четко удалились
за дверь.
- Да, мои проверяющие работают, и им требуется время, - заговорил он,
глядя в стол, - И вместе с тем, должен
сказать откровенно, мне лично нужна неделя отсрочки. Дело в том, что тяжело
заболела мать. И мне необходимо вывезти ее
из Кемеровской области. Самому лично, надеюсь, понимаете, почему. Да и она
просто ни с кем не поедет... Вывезти сюда
на жительство и организовать хорошее лечение. Здесь я это могу. Там она не
протянет и месяца.
На последних фразах он стал заикаться, часто заморгал и слегка искривился
рот - видно, задавливал в себе слезы и
пытался справиться со своим лицом, вышедшим из повиновения. Этот его физический
недостаток, скорее всего, и был
следствием отцовских истязаний. Крюков его стеснялся, все время тщательно
скрывал, однако на удивление, его гримасы и
внезапное искривление лица очень нравились женщинам. Они говорили, будто все это
создает редкий, мужской шарм,
делает лицо мужественным и сильным, дескать, сразу видно, что этот человек много
чего пережил, а потому должен быть
благородным и снисходительным. А некоторые, склонные к физиономистике женщины
вообще утверждали, что внешний
физический недостаток Крюкова - признак еще не раскрытой гениальности.
- Что ж ты сразу не сказал? - проворчал Зубатый, смиряя желание оттрепать
его за оттопыренное красное ухо. -
Конечно, езжай! Потерплю я неделю...
- Благодарю вас, - он по-военному развернулся и пошел было к двери, но
что-то вспомнил, замялся. - И еще...
Личная просьба. Не могли бы вы уехать из губернаторского дома к моему
возвращению? Хотелось бы привезти маму сразу
на место...
- Съеду, - пообещал Зубатый.
И глядя ему вслед, подумал, что надо бы при случае спросить у Снегурки,
если Бог наказывает отца с матерью через
детей, то бывает ли наоборот? Чтоб наказывал детей через родителей?
4
Ждать Снегурку долго не пришлось, случай представился через минуту, едва
Крюков покинул кабинет. Должно
быть, в администрации уже знали о приезде Зубатого, и выстроилась своеобразная
очередь. Зоя Павловна отворила дверь и
осталась на коврике для нагоняев.
Тогда, расставшись у памятника лошади, они не договаривались о встрече,
Зубатый ни о чем ее не просил,
поскольку с такой же гипертрофированной силой чувствовал правду. Известие о
кричащем юродивом старце возле старого
здания администрации его не то чтобы поразило или шокировало - вызвало глубокое
чувство потери, сравнимое разве что с
потерей сына. В этом состоянии он и ушел от памятника, даже не попрощавшись со
Снегуркой.
И вот она стояла, виноватая, напряженная, бледная, хотя и раньше не
отличалась здоровым цветом лица, с редкими
волосиками, зачесанными назад, бесцветными бровями, ресницами и заострившимся
носиком, как у покойника.
- Извини, Толя, я к тебе по поводу нашей психиатрической больницы...
Зубатый после замешательства вскочил, увел в комнату отдыха, чуть ли не
насильно усадил в кресло, и все равно
она осталась натянутой и скованной, словно замороженная изнутри. Только для
порядка спросила:
- Ну, как съездил?
- Нормально...
- Как там отец?
- Процветает...
- Старец, Толя, десять месяцев содержался в отделении, где раньше была
детская лесная школа, - вдруг заговорила
она без всякой подготовки. - Место там называется Лыковка, и речка... Это не
далеко от твоей дачи. Там до сих пор
находятся женщины и все престарелые больные... Он и в больнице твердил, что
приходится родственником и все рвался к
тебе. Ему начали колоть препарат, но это не помогло... Да, кстати, твой отец что
сказал? Может он быть прадедом? Ты ведь
за этим ездил?
- Не может, а есть. И имя ему - Василий. Только меня смущает... И
возраст, и еще... Откуда он взялся? Где жил?
- Этого я, конечно, не знаю, - она помялась. - Но я разговаривала по
телефону с одним доктором, который его очень
хорошо помнит. Может слышал фамилию - Кремнин, Сергей Витальевич? Он в областную
думу баллотировался, но не
прошел...
- Не помню... Где сейчас старец? - поторопил Зубатый.
Снегурка окончательно смутилась, растерялась, что с ней случалось редко,
и заговорила, будто скрывая внутреннее
негодование.
- Договорилась с главврачом, приеду и сама почитаю историю болезни,
поговорю с персоналом, а он поднимет
документы и установит, куда перевели старца. Ты можешь не верить, но он
действительно святой и его многие запомнили.
Не только Кремнин и санитарки, но даже больные... Никаких вопросов не возникало,
главврач любезный был... И надо
было сразу же ехать! А у меня внучка заболела... Вчера звоню, а он, так
вежливо... отсылает в департамент
здравоохранения. И ничего не объясняет. Чувство, будто с кем-то
проконсультировался, подстраховался и получил
взбучку... Пошла к Шишкину, а он как всегда, руки вверх - распоряжений не давал
и вообще ничего не знаю... Толя, меня
катают, как мячик, обидно, но не в этом дело. Ладно, если пошла новая метла... А
если медики хотят что-то скрыть?
- Что у тебя с внучкой? - спросил он.
- Ничего, температура. В детском саду опять инфекция, ОРЗ...Толь, нажми
на Шишкина, он тебя боится,
увернуться не посмеет. Здесь что-то нечисто! Даже очень грязно, я чувствую.
Начальника департамента здравоохранения Зубатый знал все с той же
комсомольской юности, когда тот еще был
секретарем первичной организации второй городской больницы и звали его просто
комсомолец Коля Канторщик.
Чиновником он считался неплохим, обладал артистизмом, юмором, но человеком был
на редкость неудачливым и больше
всего из-за желания схитрить, объегорить, зайти с черного хода, когда перед
тобой распахнуто парадное. Он страдал из-за
своей еврейской фамилии Канторщик, решив, что с ней высокой карьеры не сделать и
потому, заключая брак, взял
фамилию жены, таким образом став Николаем Дмитриевичем Шишкиным. Продвинулся с
ней до главного врача и понял,
что прогадал, поскольку времена изменились и с "девичьей" фамилией расти стало
легче. Вернуть же назад ее никак не
удавалось, скорее всего, из-за тайного сговора заведующей ЗАГСом, городским
архивом, потерявшим документы, и
начальником паспортно-визовой службы, который уверял, что нашел документы, где
значится, что Канторщик - фамилия
не родовая, а взятая отцом Николая Дмитриевича в двадцатых годах, вероятно, тоже
из карьерных соображений.
Рассказывали байку, будто главврач сам себе даже обрезание сделал, поскольку
мечтал перебраться в Москву, где вроде бы
нашел ход в нужное управление министерства. И когда вернулся из самовольной
отлучки, с "прослушивания", и пришел
каяться, возмущался трагично и весело.
- Слушай, Алексеич, ну как жить бедному человеку с фамилией Шишкин?
Представляешь, захожу на этот
консилиум, а там одни жиды! Тель-Авив, кнессет! Я и картавил, и на иврите
базарил, и на идише - сидят, глаза выпучили.
Фотографии показывал: вот мой папа, вот мама, вот тетя, и анфас, и в профиль,
никакой реакции. Ну, хоть штаны перед
ними снимай!
После Чернобыля он все-таки сделал карьеру на том, что устраивал
экологические походы и бунты возле закрытого
города-спутника, где располагался Химкомбинат. Толку от этого не было, монстр
остановиться не мог, равно как и
невозможно изменить вредный технологический процесс, однако еще в советские
времена шум поднялся на всю страну, и
Шишкина на плечах демонстрантов внесли на место начальника здравотдела
облисполкома, где он стал фигурой
харизматической.
Доброжелатели доложили, что Шишкин уже трижды проскальзывал в старое
здание, на прием к перебежчику
Межаеву, который диктовал в штабе кадровую политику, и будто бы возвращался
вдохновленный. Возможно, потому не
захотел помочь Зое Павловне, и первую просьбу заглянуть к экс-губернатору
проигнорировал. Не сориентировался в
обстановке, не успел узнать о карт-бланше, который ему только что вручил Крюков,
решил лишний раз не светиться в
коридорах и приемной у Зубатого. А тот сам пришел к Шишкину, застал его врасплох
и обескуражил до крайности: кажется,
медик еще не определился, как вести себя и разрывался на части. Однако изобразил
радость.
- Ну, как съездили, Анатолий Алексеевич? Как там Сибирь?...
- К вам обращалась Зоя Павловна и получила отказ, - недоуменным тоном
сказал Зубатый. - Что-то я ничего не
понял, Николай Дмитриевич.
- Она интересовалась вопросом, не входящим в ее компетенцию, -
сориентировался Шишкин. - И я не отказал! Я
сам не имел информации.
- Морозова выполняла мое личное поручение.
- Ваше? - будто бы изумился он, а сам лихорадочно соображал, как себя
вести.
- Мое.
Он окончательно стряхнул растерянность, широко развел руками.
- Ну, Анатолий Алексеевич, не знаю! Вы поступили легкомысленно. Зачем
посылать Морозову? Пришли бы сами,
и мы бы все решили... Не понимаю, зачем вам потребовались медицинские документы
на этого бродяжку?
Ничего подобного он себе никогда не позволял, и если у Зубатого были
просьбы, даже не касающиеся его лично, -
устроить в больницу какую-нибудь бабулю, ребенка из глухой деревни, подбросить
бесплатных лекарств для отдаленной
поселковой больницы - то выполнялись немедленно и без лишних слов. Вероятно,
Шишкин получил заверения Межаева,
что войдет в новое правительство и экс-губернатор больше не нужен: ведь
наверняка получил всестороннюю информацию,
знал, о каком "бродяжке" идет речь и откровенно хамил.
- Вот я и пришел сам, - смиренно сказал Зубатый. - Решайте, желательно, в
моем присутствии. Шишкин рассмеялся
с холодными глазами.
- Займитесь чем-нибудь другим, Анатолий Алексеевич! Психушки, мученики
совести, бродяги - отработанный
материал. Сейчас уже не проходит. Я понимаю, вам нужно за что-то зацепиться,
заняться чем-то конкретным, важным для
общества. Ну, почему обязательно нужен дом страданий и его обитатели? Почему
такие крайности? Насколько я помню, вы
любите коней? Так вам и карты в руки - возродить племенное поголовье. Был бы у
вас пенсионный возраст, я бы
посоветовал возглавить общество потребителей.
Это было явным издевательством, но не над ним лично и не с целью
оскорбления - Зубатый слишком давно и
хорошо знал Шишкина. Таким образом он пытался выкрутиться, отшить эксгубернатора,
и если пошел на такие крайние
меры, значит, не хочет или боится подпускать кого-либо к теме психбольницы.
- Распорядитесь, чтобы дали возможность ознакомиться с историей болезни,
- внешне невозмутимо потребовал он.
- Дело-то пустяковое.
- На первый взгляд - да. - Шишкин поднял палец и завертел глазами - чтото
не учел и теперь начнет пятиться
назад. - Но оказалось не такой уж это пустяк. Я отлично помню этот случай. Лет
восемь назад, верно? Старик под окнами
выкрикивал вашу фамилию. Да, типичная шизофрения... Хорошо, только ради вас,
Анатолий Алексеевич. - Шишкин
положил перед ним бумагу и ручку. - Напишите заявление, попробуем отыскать. А в
качестве мотивации... Скажем, был
депутатский запрос.
- Что отыскать? - из последних сил сдерживался Зубатый.
- Историю болезни. Придется делать запрос в Минздрав, нужны основания. Вы
полагаете, я сейчас достану из стола
и все вам покажу? Нет, больного перевели за пределы области, разумеется, вместе
с историей. Нужно набраться терпения,
дело не скорое. И если учесть, что пациент психически болен, не адекватен, не
имеет гражданских документов... И не
известно, жив или нет.
Детектор лжи у Зубатого зашкаливал, как всегда в таких случаях вызывая
гнев.
- Если так сложно, то пожалуй, не хлопочите, - однако спокойно сказал он.
- Правда, дело того не стоит.
И ушел неторопливой походкой скучающего бездельника.
Руководитель департамента не должен был, да и по своему положению не мог
знать ничего о судьбе безымянного,
безродного старика, попавшего в местную психушку, даже если он подходил и кричал
возле администрации. Таких
крикунов, буйных ходоков, бивших стекла, молодых и старых отчаявшихся людей в
разное время милиция увозила
десятками, не исключено, кто-то из них и в больницу попадал, а вот поди же ты,
Шишкину запомнился именно этот старец!
Зоя Павловна, работавшая тогда еще в городском управлении административных
органов, и то не сразу вспомнила о
юродивом. В рядовое дело вникать чиновник высокого ранга не станет, а он в свое
время вмешался и теперь пытался
перекрыть доступ к информации, запретив главврачу показывать какие-либо
документы - значит, тут действительно было
нечисто.
Вернувшись в кабинет, Зубатый пометался из угла в угол, вдруг физически
ощутив замкнутое пространство. Даже
если сейчас заявиться в больницу, ничего не получится: директива спущена сверху
и ее будут выполнять - сам в течение
десяти лет строил властную вертикаль. А главврач, сидящий на этом месте такой же
срок, отлично знает, куда отправили
юродивого старца из бывшей лесной школы. То есть, нужно найти человека, который
имеет с врачом доверительные
отношения или доступ к информации.
А может, подключить к этому прокурора, которого он когда-то подсаживал на
это место и с которым всегда были
приятельские отношения - не раз вместе ездили на охоту?.. Думал ли когда-нибудь,
что придется искать обходные пути?
От размышлений оторвал звонок мобильного телефона, жена плакала в трубку,
мол, тебя носит по стране, а Маша
до сих пор спит, толстокожий ее муж ничего не делает и даже врача не вызвал.
Катя уже собралась немедленно лететь в
Финляндию, но только сейчас обнаружила, что кончилась долгосрочная виза - все
одно к одному! Зубатый попросил ее
отвезти паспорт в турагентство, пообещал выправить самую скорую туристическую,
кое-как уговорил (и себя тоже)
подождать еще день - бывает же, человек после бессонницы и стрессов спит по трое
суток, и ничего особенного, нормальная
защитная реакция организма, но сам еще больше встревожился. Угрозы старухи были
вполне реальны, неожиданно
замозжило левую руку. Он тут же набрал телефон Хамзата, с которым не связывался
все это время, не мешая работать.
- Ты где находишься, Хамзат Рамазанович? - спросил как можно спокойнее.
- Возле какой-то деревни, в Тверской области, - доложил кавказец сквозь
шумные волны.
- А что делаешь?
- Трактор взял, машину тащить. Застрял на поле, ехать нельзя.
- Как ты там оказался?
- Старуха по городам ходит, людей лечит от всяких болезней. К нам
приходила, женщину от бессонницы лечить.
Год уже не спала, теперь спит. Нашел эту женщину, спросил, утром, говорит, села
в автобус на Тверь. Я сегодня поехал за
ней. На хвосте сижу, где-то она близко.
- Тебе нужно быть не в Тверской, а в Новгородской области. - Зубатый
чувствовал, что злится. - Отыщешь там
деревню Соринская Пустынь, где-то на реке Соре. Понял?
- Старуху искать, деревню искать? Я один, в поле стою! Машина застряла!..
- Старуху можешь не искать. Найди Соринскую Пустынь!
- Дорог нет, хоть пешком иди!
- Иди пешком! - рявкнул Зубатый.
Он вышел в приемную, где сидел настороженный и сосредоточенный Леша
Примак, некоторое время смотрел на
него, потом на секретаря, будто вспоминая, что хотел, затем махнул рукой
телохранителю.
- Поехали!
И когда оказался в машине, все вылетело из головы, куда собирался, зачем,
и больше минуты просидел, массируя
кисть левой руки.
- Куда едем, Анатолий Алексеевич? - напомнил о себе Примак.
- А куда нам нужно? - спросил тупо.
- Вчера вы открывали выставку, и к вам художник один подходил, старик...
- Ну и что?
- Думаю, надо заехать к нему и расспросить о девушке, - отчего-то
краснея, проговорил Леша. - Она должна что-то
знать.
- Поехали, - участие этого парня, а больше, его скрытое сострадание
окатило теплом и согрело замерзающие мозги.
Лешу привела на работу его мама, совершенно незнакомая женщина из
книжного магазина. Записалась на прием,
два месяца ждала очереди, еще в приемной часа два помаялась, чуть ли не за руку
втащила сына в кабинет и сказала:
- Возьмите его себе. И вам будет спокойно, и мне. Из армии вернулся,
воевать научился, а работы нет. Это же беда,
в бандиты пойдет.
Морской пехотинец отвоевал полтора года в Чечне, после чего еще три
служил по контракту в личной охране
командующего южным округом. На Хамзата пришлось узду накинуть, и он недели три
удила грыз, косился кровяным
глазом и все-таки уволил своего земляка - лишних мест не было. Зубатый смотрел
на Лешу и не хотел верить в его боевое
прошлое: мягкий, застенчивый, слово скажет и смущается. Первое время он ходил в
наряд на охрану губернаторского дома,
Сашу знал хорошо, и когда все случилось, несколько дней молчал и вдруг выдал:
- Не верю я, сам он прыгнуть не мог.
И еще через день усомнился:
- Правда, у молодняка мозги жидкие. А на жидкости извилин не остается...
Схлопотав себе славу покровителя искусств, Зубатый вынужден был время от
времени заглядывать в мастерские
художников, в основном, к юбилярам, поэтому местные традиции знал и по пути
заслал Лешу в магазин за водкой и
закусками. Этот полусумашедший, упертый и одержимый народ практически жил в
мастерских, даже если не запивал
горькую, потому был вечно голодный, похмельный, и возвышенный.
К Туговитову он приезжал несколько лет назад смотреть картины,
приготовленные в дар городу, и остался
разочарованным, что и повлияло потом на решение не строить ему дом. Живописец
собрал все старые, шестидесятых и
семидесятых годов, работы, модные и актуальные для того времени: в основном
промышленные пейзажи: дымящиеся и
переплетенные трубы, парящие локомотивы, рабочие с кочергами на плечах, краны и
железобетонные конструкции.
Промышленности в области хватало, но ядерной, либо с ней сопутствующей, потому
существовал строгий режим
секретности и писать ее не разрешалось, а писать было необходимо, чтобы не
отставать от времени и попадать на
значительные выставки, потому основной натурой для художников служили кочегарки
и городская ТЭЦ. Туговитов и писал
их, с разных сторон и во всех ракурсах.
Когда-то за такие полотна давали ордена и звезды героев, от всего этого
веяло юностью, могучей поступью
великого государства, но сейчас картины прошлого смотрелись как знаки погибше
...Закладка в соц.сетях
