Жанр: Электронное издание
aleks14
... центре завокзального горело с десяток фонарей, и когда Крюков
броском провел свою команду через поле
железнодорожных путей, то увидел совершенно мирную картину: десятки торговых
палаток вдоль центральной улицы и
редких покупателей разного возраста. И все-таки он двинул вперед с легкой
развалочкой, засунув руки в карманы брюк - так
положено, и прошел весь этот рыночный ряд от начала до конца, не встретив
никого, кроме запоздалых бабуль и шахтеров,
открыто несущих водку. На автобусной остановке даже пацаны были, толкались,
дурачились, но хоть бы кто крикнул вслед,
закурить попросил или плечом задел!
И уже когда миновали некогда опасный поселок, Крюков будто вспомнил, что
он-то теперь не пацан и идет в
сопровождении двухметровых громил - кто же полезет? Наоборот, попрячутся,
затаятся, поскольку местная шпана всегда
обладала шакальим чутьем. На Сибирской шахте вообще была тишина, как в
заброшенной деревне, лишь свет в окнах горел
да печные трубы курились, расчерчивая звездное небо белыми дымами. Семья
Фильчаковых в Анжерке была известна
своей многодетностью, одним характерным изъяном - косоглазостью, и еще тем, что
все поголовно, даже мать, в разное
время отсидели сроки в лагерях. Среди подростков всех Поселков пятеро
Фильчаковых пацанов пользовались авторитетом,
могли появляться, где хотели, поэтому некоторых Крюков знал в лицо и когда-то
завидовал их особому положению. Один
из них, кажется, старший, был среди бастующих шахтеров, осаждавших дом четыре
года назад, но поскребыша он знать не
мог, потому как тот был слишком мал в пору Крюковской юности. Жили они недалеко
от шахтоуправления в двухэтажном
бараке, занимая его целиком, где в прошлые времена собирались все анжерские
картежники и куда частенько заглядывал
отец, чтобы потом поставить сыновей Фильчакова в пример.
Крюков сразу же отыскал этот дом, остановил свою ватагу, объяснил задачу
по-военному коротко:
- Здесь живет парень, ограбивший мою мать. Нужно вытащить его и проучить.
Телохранителей это вдохновило. Ефремов сразу же побежал к темному
подъезду, однако в это время оттуда вышла
женщина с помойным ведром - должно быть, одна из дочерей Фильчаковых, судя по
блуждающим в разные стороны
глазам. Крюков отогнул козырек у шапки и подвалил к женщине сам.
- Где у вас младший?
- Чего?..
- Братан твой, поскребыш, где?
- В звезде!
- А конкретнее?
- Сейчас ведром охреначу - узнаешь где! - выплеснула помои под ноги
Крюкову и ушла.
- Валим отсюда, - сказал Крюков. - Дома его нет.
Слоняться просто по улицам не имело смысла, а где собирается местная
шпана, он и раньше не знал, поэтому
решил покрутиться возле Фильчаковского жилища. И скоро из переулка вынырнул
пацан лет двенадцати с двумя ведрами
угля, огляделся и, заметив взрослых, ноши не бросил, но тяжело побежал назад.
Кочиневский в несколько прыжков настиг
его и схватил за шиворот.
- Уголек воруешь?
- Мерзнем, дядь, - серьезно сообщил мальчишка. - Мамка послала.
Крюков сдернул с него вязаную шапочку, заглянул в лицо - честные глаза и
не косят.
- Ты чей? Фамилия как?
- Марочкин.
- Фильчакова сегодня видел?
- Какого? Их много.
- Младшего.
- Витьку, что ли?
- Ну.
- В кельдым пошел, ширнуться, - пацан показал головой в сторону
шахтоуправления.
- Сбегай, позови, - попросил Крюков. - Скажи, пацаны с завокзального
пришли, базар есть.
Тот посмотрел на "пацанов", поставил ведра.
- Боюсь я его. Витька - беспредельщик. Идите сами. Да он сейчас ширнется
и выползет.
- Ладно, двигай!
Мальчишка подхватил уголь, сделал несколько шагов, оборачиваясь, и не
выдержал.
- А вы откуда, мужики? В завокзальном я всех знаю.
- Топай, парень, мамка ждет!
- Блин, да вы не анжерские. А закурить ек?
Крюков сделал угрожающий выпад.
- Быстро свали!
И в самом деле, не прошло и десяти минут, как от кочегарки возле
шахтоуправления отделилась долговязая,
неустойчивая фигура. Определить, кто это, не посмотрев в лицо, было невозможно,
поэтому телохранители завернули ему
ласты и сразу же поволокли под фонарь. То ли выпивший, то ли обкуренный, он
обвис у них на руках и в первый момент
даже не сопротивлялся, лишь промычал и уронил голову. Но при свете очухался,
выпрямился и попытался вырваться.
- Вы чо, козлы, в натуре?
Все-таки это оказался Филъчаков - неуправляемые глаза плавали и
определить, куда он смотрит, было невозможно.
Однако сам он все увидел, мгновенно оценил ситуацию и вроде бы протрезвел.
- Вот ты и попал, Витюля, - заключил Крюков, испытывая мальчишеское
нетерпение и легкую дрожь. - На Шестой
Колонии у старухи видеотехнику брал?
- Брал, и чо? - с вызовом признался он.
- Куда дел?
- На кайф сменял, а чо? Чо вам надо, мужики? Руки опустили! Ну чо, я
сказал?
Крюкова уже потряхивало от волнения, в душе вихрился мутный мстительный
дым, а болезненная судорога,
раскроив лицо надвое, начинала перекашивать нижнюю часть, и рот сползал набок.
Одновременно Крюков сознавал, что
перед ним самый обыкновенный дебил, наркоман, потерявший все человеческие
чувства и ощущения, в том числе страх и
инстинкт самосохранения. Осознавал это и помнил свое положение, но никакая сила,
ни внутренняя, ни внешняя, уже не
могла остановить руку.
Он ударил красиво, правым крюком, точнее, намеревался так ударить, и
отчего-то промахнулся, не достал
ненавистной морды - должно быть, оттого, что рукава старой куртки были
коротковаты и мешали размаху. Левая тоже
пошла мимо и уткнулась в грудь Кочиневского.
И уже не контролируя себя, не думая, стал молотить кулаками беспорядочно
и от того не сильно - оказывается, он
совсем не умел драться! Удерживаемый за руки, Фильчаков не уклонялся, не уходил
от ударов, а ошалело пучил глаза и
вроде бы даже ругался. И хоть бы капля крови выступила на его резиновой,
бесчувственной роже!
Он понял, что сейчас убьет его. Будто кто-то в ухо шепнул - ударь пальцем
в глаз!
- Константин Владимирович, не царское это дело! - Кочиневский вдруг
оттолкнул Крюкова. - Что вы в самом деле?
Дайте мне!
И одним коротким ударом уложил Фильчакова на снег - только затылок
сбрякал о мерзлую землю. Склонился,
красиво подхватил упавшую папаху и водрузил на голову. А Крюкова будто взорвало
изнутри, но судорога стискивала рот и
слова застревали где-то в гортани.
- Й-я г-говорил!.. Н-не называть по й-имени!
Заикание всегда раздражало его до крайности и вводило в исступление, ибо
в такие мгновения он казался себе
маленьким, беспомощным и размазанным, и чтобы преодолеть это, Крюков набросился
на телохранителя и наконец-то удар
получился - у Кочиневского на губах появилась кровь!
- Все, все! Успокоились, Константин Владимирович! - Ефремов заграбастал
его в охапку. - Своих бить не будем!
- Н-не называть!..
- Простите, забылся!
Кочиневский схватил снег, утер губы, засмеялся.
- Ничего себе! У вас хороший удар левой! Нормально задели!
Этот его веселый тон как-то враз остудил ярость и будто кляп изо рта
выбил.
- Отпусти! - сказал Крюков, высвобождаясь из рук телохранителя. - Что ты
меня, как женщину...
Фильчаков лежал неподвижно, раскинув руки и задрав подбородок, косые
глаза встали на одну ось и смотрели в
небо.
И вдруг оборвалась душа.
- М-мы его убили, - Крюков тронул ватной ногой заголившийся, синий бок. -
Кочиневский, ты его убил...
Оба телохранителя склонились над телом, видавший виды спецназовец Ефремов
хладнокровно пощупал жилку на
горле.
- Встану - порежу, - неожиданно отчетливо проговорил Фильчаков. - Все,
вам могила...
Они все трое разом засмеялись и пошли серединой улицы. Мальчишка с
ворованным углем, оказывается, не ушел,
а скрывшись за чьим-то палисадом, подглядывал, и когда проходили мимо, даже
спрятаться не пытался - стоял и смотрел в
сторону лежащего под единственным фонарем, местного беспредельщика.
- Витьку можешь не бояться, - сказал ему Крюков. - И вообще, никогда
никого не бойся!
- Вообще, вы, Константин Владимирович, молодец, - вдруг похвалил
Кочиневский, когда они уходили с Сибирской.
- Вы показали сейчас образец справедливости. Пожалуй, вы станете самым
справедливым губернатором.
- Ты что это, льстишь так не прикрыто со страху? - спросил Крюков.
- С какого страху?
- А чуть пацана не убил.
- Ну, скажете тоже! Я от души говорю. Потому что обеспечение
существования справедливости - обязательное
возмездие. Человек, стремящийся к нему, несмотря на положение, невзирая на
последствия - человек честный, открытый и
справедливый. В нынешнем хитром и изворотливом мире, где есть понятие
компромисса и нет понятия чести и
достоинства, вы самый справедливый человек.
Крюков резко обернулся к нему и схватил за грудки.
- Запомни, самый справедливый человек на земле - профессор Штеймберг.
Повтори!
- Самый справедливый человек на земле - профессор Штеймберг, - с
удовольствием проговорил Кочиневский. -
Только я не знаю, кто это, каких наук.
Он хотел сказать - медицинских, но в последний момент показалось,
помощники неправильно поймут.
- Тебе должно быть стыдно не знать такого профессора, - Крюков пошел
вперед.
- А что он такого сделал? Что изобрел?
- Почитай в энциклопедии!
На Сибирской шахте они больше никого не встретили, хотя время было самое
хулиганское - одиннадцатый час. За
поселком, на пустыре, отчего-то стало еще веселее, и уже не судорога, а
мальчишеский восторг сдавливал гортань и кривил
рот.
- А не выпить ли нам? - предложил Крюков. - За мой родной город! Я
угощаю!
Некоторые палатки в завокзальном еще работали, правда, водка была
дешевая, рабоче-крестьянская, зато колбасы
несколько сортов и даже красная рыба, что для Анжерки в прошлые времена казалось
немыслимо. Он купил по бутылке на
каждого, чтобы не разливать и пить из горла, набрал закусок от маринованных
огурчиков до конфет - словно в юности
подфартило и появилась возможность попробовать водочки, поесть вкусненького, но
не втайне, а открыто гульнуть, пошахтерски,
среди улицы.
- Ну что? И дым отечества нам сладок и приятен? - он чокнулся бутылкой со
спутниками. - За родные пенаты!
Он выпивал редко и мало, чаще пригубливал для порядка и отставлял рюмку,
поскольку не любил состояние
опьянения, боясь выглядеть смешным, как другие. Но сегодня, не имея опыта, на
одном кураже, раскрутил бутылку, как это
делал отец, и вылил в себя всю, будто воду, не испытав ни горечи, ни вкуса. И
сам подивился такой отваге, не сдержался,
как-то нелепо, по-дурному, хохотнул, а телохранители пялились на него с
интересом и страхом.
- Что встали? Пейте! - прикрикнул Крюков. Кочиневский отважно глотнул
несколько раз, а Ефремов завернул
пробку и сунул бутылку в карман.
- Нет, Константин Владимирович, кто-нибудь один должен оставаться
трезвым. Это закон.
- Пей, я сказал!
- Сегодня я пью! - пошел на выручку Кочиневский, - Тем более, мне
досталось!..
- И он пусть пьет!
- Константин Владимирович! - всегда уважительный Ефремов вдруг обрел
голос. - Я знаю свои обязанности!..
Крюков пихнул его в живот.
- Тебе сколько раз говорить? На улице имен не называть, понял?
- Это я понял. Но пить все равно не буду.
- Шеф, да наплюйте на него! - Кочиневский приобнял его и попытался
повести вдоль улицы. - Мы с вами на пару
сегодня врежем, как два казака. А он пусть не пьет... Не могу никак вспомнить,
кто такой профессор Штеймберг? Засело в
голове...
- Отстань с профессором. Если Ефремов не выпьет со мной - уволю, - Крюков
сбросил руку. - Сегодня у меня
праздник, понимаешь? Я на своей родной земле, в городе детства. Да, он такой,
мой город, грязный, зачуханный, но он мой!
Я отсюда родом, из этого дерьма! Мы с ним одной крови, как звери!
Он совсем не чувствовал опьянения, твердо держался на ногах, мысль была
отчетливой, слова приходили высокие и
трогательные, а состояние души такое, что хотелось петь и плакать одновременно.
И еще хотелось, чтобы все вокруг тоже
радовались.
- Нужно идти домой, шеф, - Ефремов встал сбоку. - Там Валентина
Степановна ждет...
- Выпьешь - пойдем! - Крюков достал бутылку из его кармана и сунул в
руки. - Ты мужик или нет?
- Не могу из горла, а стакана нет.
- Привыкай! Так пьют шахтеры, надо соблюдать традиции.
- Я не шахтер, - все еще упрямился телохранитель. - У меня свои традиции.
- А я кто? Ты знаешь, с кем ты пьешь водку?
- Знаю.
- Ничего ты не знаешь! Я гений.
- Согласен, - засмеялся Ефремов. - Поэтому я с вами. Но все равно пить не
буду.
Кочиневский неожиданно потянул за рукав.
- Милицейская машина, давайте за палатку уйдем.
- Ты что, ментов боишься? - засмеялся Крюков. - Со мной тебя никто здесь
не тронет! Ну, где менты?
Он пошел на синий проблесковый маяк, движущийся от вокзала, замахал
руками - телохранители не отставали и
пытались увести его с проезжей части. А ему нравилась такая игра, и не из
куража, не от каприза; впервые он находился в
родной Анжерке и чувствовал себя человеком. Он знал, что милиция в такую пору
никого не трогает на улицах и стремится
проскочить мимо, чтобы не нарваться на пику или выстрел в упор из обреза.
Смелость появлялась, когда их собиралось
человек тридцать для облавы в каком-нибудь поселке, но такое случалось редко, и
шпана узнавала об этом за сутки вперед.
Мелькающий, слепящий свет над кабиной вдруг погас, скрипнули тормоза, и
Крюков ничего не успел рассмотреть,
поскольку рослые телохранители перекрыли его, заговорили быстро разом - что-то
объясняли. Но в это время с другой
стороны подкатила еще одна машина с потушенными фарами, и несколько милиционеров
оказалось перед Крюковым. Он
отлично помнил, что обладает неприкосновенностью как губернатор и депутат,
поскольку еще не сложил полномочия и в
кармане лежит еще не сданное удостоверение, однако все это сейчас было неважно,
не существенно. Сбывшаяся мечта,
чувство вольного, независимого человека казалось выше, чем защитные бумажки и
наполняло его лихой, молодецкой
отвагой.
- Шахтеров бьют! - крикнул он. - Мочи легавых!
Все произошло сразу и жестко - торцом резиновой палки ударили поддых, от
чего Крюков переломился, хватая
ртом воздух. А его нагнули еще ниже, чуть ли не до земли головой, завернули
руки, заковали в наручники и повели так
быстро, что едва успевал перебирать ногами. Сопротивляться он не мог, и когда
раздышался, всю силу, страсть и волю к
сопротивлению вложил в отчаянный крик:
- Менты поганые! Козлы вонючие! Волчары позорные! Петухи вы драные!..
И когда его толкали в машину, Крюков ощутил спирающее гортань знакомое
напряжение, заикнулся и оборвался
на полуслове. Он силился закричать, напрягал язык, рот, однако мускулистый
комок, всплывший откуда-то из-под ложечки,
напрочь запечатал горло и лишил дара речи.
В следующий миг он внезапно вспомнил, что это уже было - и боль,
замешанная на яростном гневе, и задушенный
в глотке крик, и тоскливо горькое ощущение бессилия. Все повторялось с точностью
до мельчайших деталей, только в
прошлом происходило это не с ним, а с отцом, когда его пьяного и
разбушевавшегося, забирали из дома. А он, Костя,
бегавший на почту, чтобы вызвать милицию, прятался за угляркой и, замерев,
смотрел, как орущего родителя тащат за ноги
через грязный осенний двор и причитающая мать семенит рядом, пытаясь поправить
задравшуюся рубаху...
Сначала его посадили вместе с телохранителями, в одну клетку, но через
несколько минут спохватились, развели по
разным камерам, и Крюков оказался с пьяным шахтером, который орал и тряс
решетку. Но в тот момент было все равно, что
происходит с ним и вокруг него, поскольку он никак не мог избавиться от
судорожного ощущения в гортани и сморгнуть
эту давнюю, детскую картину, как забирают отца.
Тогда он отсидел пятнадцать суток, пришел тихий, смирный и спросил у
матери:
- Что же ты меня сдала?
- Я не сдавала, - трясясь от страха, забормотала мать. - Должно, соседи
услышали и позвонили или кто мимо
проходил...
- Ну и ладно, - как-то быстро согласился он. - Собери тормозок, на смену
пойду.
Через шесть часов с шахты приехали и сообщили, что в лаве случился обвал
и всю ремонтную бригаду, где работал
отец, присыпало. То ли от жалости к матери, из желания поддержать ее, то ли черт
за язык дернул, но Костя вздохнул
облегченно и сказал:
- Вот мам, мы и отмучились с ним.
Она же, сроду пальцем не тронувшая единственного сына, вдруг с бабьей
неуклюжестью треснула его по затылку,
босая и раздетая выскочила на улицу и долго сидела на снегу, под стеной, пока
Костя не привел ее домой.
- Наши муки только начинаются, - сказала мать. - Вдовство да безотцовщина
- краска черная...
Примерно через час Крюкова вывели из камеры и посадили возле дежурки,
самодовольное настроение стражей
порядка резко изменилось; они суетились, перешептывались, и по отрывочным фразам
и гнусавым словам становилось
понятно, что изъятые при задержании деньги милиционеры успели поделить и
растащить, а водку выпить, и теперь в
спешном порядке все это собирали и возвращали в черный мешок.
Можно было схватить их за руку, вызвать сюда начальство, прокурора,
потребовать немедленного возбуждения
уголовного дела и ареста; Крюков же сидел в прежнем отупении, глядя в пол.
Мысленно он произносил слова, проговаривал
целые фразы, но не мог повторить их даже шепотом - любой звук, даже гласный,
утыкался в горле, как рыбья кость.
Наконец, прибежал немолодой толстый майор, представился заместителем
начальника отдела, взял со стола мешок
с вещами и тоже суетливо пригласил пройти в кабинет, мол, там будет удобнее. А у
самого вид был - дай волю, напополам
бы разорвал. Крюков равнодушно прошествовал за ним, сел в мягкое кожаное кресло,
а майор достал из мешка брючный
ремень, шнурки от ботинок и документы.
- Вот, пожалуйста, Константин Владимирович, ваши вещички. Посмотрите, все
ли на месте, пересчитайте деньги...
Было заметно, как у него тряслись руки, однако взгляд оставался
малоподвижным, лицо серым и тяжелым - верный
признак того, что этот властный человек не привык заискивать и сейчас
переступает через свое ранимое самолюбие.
- Начальник прибудет с минуты на минуту, - вспомнил он. - Чтобы принести
официальные извинения. Вышло
недоразумение... Наши работники никогда не видели таких документов, решили,
подделка... И правда, сейчас в любом
киоске можно купить... На Сибирской шахте пацана избили, сотрясение мозга, а тут
в завокзальном подозрительная
группа... У них в голове не укладывается, чтобы на ночной улице, в Анжерке,
можете появиться вы... Нет, милиционеры о
вас знают, слышали, но вы же где-то далеко, в Москве, и вот так вас встретить...
Крюков мог ему ответить достойно, и заготовленные слова уже переполняли
голову, но не открывал рта, опасаясь,
что начнет заикаться и будет выглядеть, как перепуганный мальчишка. Майор не
знал, как расценить его молчание, еще
больше терялся и оттого начинал злиться.
- Да, работников мы накажем! Чтоб впредь не повадно было!.. Но извините,
Константин Владимирович, вы сами
спровоцировали конфликтную ситуацию. Вы кричали, оскорбляли сотрудников. А потом
вид у вас, одежда...
В этот момент Крюков не хотел ни скандала, ни даже извинений, спрятал
документы в карман, забрал ремень и
шнурки. Майор чего-то испугался и сделал несмелую попытку перекрыть вход.
- Константин Владимирович! Прошу вас... подождать начальника. Раз такое
недоразумение, первое лицо должно...
принести извинения...
Он оттолкнул майора плечом, открыл дверь - тот плелся сзади, пыхтел и
что-то бормотал. Телохранители возле
дежурки распихивали по карманам, вещи, отнятые при обыске.
- Ну хоть машину возьмите! - в злом отчаянии попросил майор, желая чемнибудь
угодить. - У подъезда стоит!..
На улице вроде бы потеплело, повалил мокрый снег, залепляющий лицо, и от
мерзкой, гнетущей погоды Крюкову
стало совсем тоскливо. Ему хотелось побыть одному, отвлечься, расслабиться и
выбить наконец этот кляп из глотки, но
телохранители торчали с обеих сторон, как статуи, и оставлять его не собирались.
При них же всякая попытка сладить со
своим еще детским пороком и вновь обрести дар речи выглядела бы смешно. Поэтому
он сунул руки в карманы и побрел
анжерскими переулками, шлепая расшнурованными ботинками. Вероятно, молчание шефа
настораживало и вводило в
заблуждение спутников: Ефремов несколько раз пытался заговорить и, ничего не
услышав в ответ, замолчал сам, а боксер
Кочиневский, потрясенный необычным, хулиганским поведением Крюкова, вроде бы
тоже начал заикаться, поскольку
лишь тряс головой и выражался междометиями. К дому они подходили далеко
заполночь, однако в окнах горел свет: мать
не спала, и это было плохо.
- Да где же вас носит-то, господи? - запричитала она. - Я от окна к
окну... У нас в Анжерке хоть и тихо стало, да
ведь кто знает? Когда ты, сынок, по москвам живешь, мне спокойней, а приехал -
болит душа.
Он делал вид, что молчит виновато, Ефремов же приобнял мать, утешил:
- Не волнуйтесь, Валентина Степановна! Мы вашего сына в обиду не дадим!
Работа у нас такая.
А она неожиданно зажала ладошкой рот и глаза стали знакомо испуганные.
- Батюшки... Да ты же выпимший, Костя.
- Да нет, мы не пили, - по-мальчишески стал оправдываться Кочиневский. -
Это от прогулки, от свежего воздуха
родины. Даже у меня голова закружилась!
- Ты его не покрывай, что же, я не вижу? Конечно, пьяный! Думаю, чего это
он молчит? Батя его, покойничек,
такой же был. Придет выпимший и поначалу лыка не вяжет, все молчит, молчит...
Это сравнение еще больше сдавливало гортань и вызывало болезненное,
тянущее чувство, будто чья-то корявая
рука, проникнув внутрь, пыталась вырвать солнечное сплетение. Мать действительно
обладала поразительным чутьем
мгновенно, сразу же, на пороге, определять, в каком состоянии пришел с работы
отец. Крюков помнил об этом и, хотя до
сих пор чувствовал себя трезвым, сыграл выпившего, нарочито качнулся, хватаясь
за стенку, затем плюхнулся на стул.
- Ложись спать, Костенька, - голос матери стал весело-заискивающим, что
тоже было знакомо. - Вон как развезло,
пьяней вина. И как дошел своими ногами? Иль ребята привели?.. Дай-ка, я тебя
разую!
Крюков забыл, что шнурков в обуви нет, и когда спохватился, было поздно:
она уже стащила один ботинок и могла
догадаться, где побывал сын, ибо не один раз забирала и приводила из милиции
нахулиганившего отца.
- Господи, да как же ты ходишь? - не догадалась и лишь горько охнула. -
Чуть токо обутку не потерял...
Второй ботинок он скинул сам и раздевать себя не позволил, хотя
телохранители порывались сделать это;
изображая пьяного, содрал одежду и повалился на расстеленную постель. Мать
укрыла его одеялом, выключила свет и
Крюков наконец-то остался сам с собой...
6
После встречи с Кремниным он вернулся домой около полуночи, вышел из
машины возле ворот, чтобы поскорее
отпустить Лешу, и внезапно попал в объятия собак. Лайки прыгали на него спереди
и сзади, цепляясь лапами за одежду,
лизали лицо и затылок, кепка слетела и куда-то укатилась, от лая зазвенело в
ушах, и от этой беспредельной собачьей
радости, абсолютно бескорыстной любви, возложенный на него груз вдруг стал
легче. Зубатый засмеялся, схватил псов в
охапку и потащил во двор.
- Милые мои! Откуда же вы? Сбежали? Домой пришли?...
До охотхозяйства только по трассе было девяносто километров, а там еще по
свертку добрых тридцать. Под светом
фонарей, уже во дворе, он вдруг увидел кровь на руках и на одежде и сразу же
понял, что это кровоточат стертые об асфальт
лапы.
- Что же вы так? - спросил растерянно. - Ну, простите меня, хотел по
справедливости. Думал, какой я вам хозяин?...
Зубатый открыл дверь и пропустил их вперед.
- Катя, собаки вернулись! Это же надо!..
Но спохватился: в передней было темно, жена почему-то выключила даже
ночник, возможно, уснула...
- Тихо, не шуметь! - предупредил он и повел лаек к себе в кабинет.
Выметав первую радость, собаки повалились на ковер и принялись зализывать
лапы. Зубатый спустился на кухню,
нашел в холодильнике мороженые пельмени и потом смеялся и смотрел, как лайки их
глотают.
- Да вы хоть жуйте, гады!
Неожиданное появление собак он расценил, как добрый знак, казалось,
сейчас начнется возврат утраченного и
потому схватил телефон и набрал номер Маши. Втайне все-таки думал услышать ее
голос, однако ответил Арвий. Этот
меланхолик тоже не очень владел английским, поэтому разговаривали, как два
глухих. Зубатый понял лишь несколько слов,
и часто повторяемое - hospital - потом еще долго стучало в голове вместе с
биением крови, хотя было неясно, то ли Маша
уже находится в больнице, то ли зять лишь собирается ее положить. Чуда не
случилось...
Он запер собак в кабинете, пробежал коридором и осторожно приоткрыл дверь
спальни. Света с улицы, падающего
сквозь узкие старинные окна, вполне хватало, чтобы разглядеть пустую супружескую
кровать. И все равно он вошел,
включил торшер и осмотрелся: если Катя заходила в комнату хотя бы на минуту, то
уже начинался творческий беспорядок.
Судя по всему, она вообще здесь сегодня не появлялась, и все было заправлено и
убрано так, как обычно по утрам делала
домработница. Он пожал плечами и спустился вниз, в комнату Маши, где жена
изредка оставалась допоздна, осваивая
компьютер, и бывало, что засыпала на коротком диванчике. Однако и тут оказался
идеальный порядок.
Обходить весь дом не имело смысла: несмотря на свой мятущийся характер,
Катя трудно привыкала к вещам, к
дому и спать могла лишь в строго определенных, обжитых ею, местах. Зубатый
открыл шкаф в передней и сразу же
обнаружил отсутствие осеннего кожаного пальто и сумочки. Однако собранный в
Финляндию чемодан стоял тут же, под
одеждой.
Особой тревоги он не испытывал, поскольку жена частенько уходила на
ночные прогулки, особенно когда
занималась постановкой спектакля - на ходу и в тишине заснувшего города ей
хорошо думалось. Правда, после гибели
Саши она вообще перестала выходить куда-либо, не хотела никого видеть и по ночам
сидела дома.
Может, начала оживать?..
Зубатый вернулся в кабинет - собаки безмятежно спали, растянувшись на
ковре, хоть на уши наступай. Их
равномерное, очень похожее на человеческое соп
...Закладка в соц.сетях
