Жанр: Электронное издание
aleks14
...ами во всех отделениях... За один вчерашний день
отыскал четыре подобных случая! И это без
учета тех пациентов, которых отправили на сторону, в рабство...
Кремнин вдруг замолк - проговорился в пылу рассказа, выдал какой-то
внутренний секрет.
- Не бойтесь, продолжайте, - подбодрил Зубатый. - Как это - в рабство?
- Да я не боюсь. Просто не хотел бы вас грузить всеми проблемами. Это уже
в сравнении выглядит мелочью...
- Вы уже нагрузили. Так что валяйте дальше.
- Понимаете, к нам попадают молодые и физически здоровые люди, -
заговорил врач и тут же поправился. - Но
только физически. В быту их называют дебилами. Обычно поступают они по
заявлениям родственников... Труднее всего
этих пациентов прокормить - неумеренность в пище, а вы представляете, какой у
нас рацион. Раньше производство было,
коробочки клеили, какие-то деньги зарабатывали, но все закрыли. Приходится
отдавать дебилов в строительные бригады и
просто желающим гражданам. Они работают за одну кормежку, копают котлованы,
таскают бетон, а ночью сидят под
замком - по сути, рабство, но для больницы выгодно. Так вот эти четыре мертвых
души как раз из такой категории:
молодые, физически крепкие, но исчезли по той же схеме, что и старец. В двух
случаях в истории записана дата смерти, еще
в двух - больные по настоятельной просьбе переданы родственникам, под их
ответственность. Проверил - все дети
алкоголиков, осужденных или то и другое вместе. Воспитывались бабушками, в
детских домах или вовсе на улице. В
общем, безродные, которых никто не станет искать. На самом деле их всех куда-то
отправили, и об этом знает каждый
санитар в отделении... Вот, это вам.
Он вдруг достал из рукава плаща пластиковую папку с бумагами и положил
Зубатому на колени.
- Что это? - не прикасаясь, спросил он.
- Я снял копии, для прокуратуры. Боюсь, и эти истории исчезнут.
- Почему вы сами не идете в прокуратуру?
- Меня раздавят, разотрут в пыль, и никто этого не заметит, - обреченно
проговорил Кремнин. - Просто в один
прекрасный день я сам окажусь в больничной палате. С вами они не сладят, да и
прокурор вас услышит. А я помогу, мне
люди верят...
- Как вы думаете, куда отправили этих больных? Врач раскрыл папку и
полистал.
- Вот, направления на обследования сердца, печени... Всех внутренних
органов. Выписаны одним числом, одним
врачом, а результатов в истории нет. И снова, через десять дней, полный комплект
направлений, в том числе, на
дорогостоящие анализы, и опять ничего. А вот уже через месяц, в третий раз -
какая забота о здоровье дураков! В нашей
больнице даже рентгена нет, не то, что "узи". Значит, каждый день пациентов
нужно возить в областную, а там свои
больные, аппаратура и специалисты перегружены. То есть, любой анализ надо
согласовывать с начальством и деньги
платить... Прошу заметить, такая забота почему-то лишь о четырех безродных
дебилах. У нас проводят обследования, но
раз в год, по необходимости, не такие полные, и результаты обязательно будут
вклеены рядом с направлением. Похоже, тут
их собирали в отдельную историю... Должен пояснить: у человека очень четко
разделены душа и тело, и болезни
соответственно. Когда не варит голова, все остальные органы чаще всего, в
порядке, если человек не злоупотреблял
алкоголем и наркотиками...
- Дебилов можно разобрать на запчасти, - прервал его Зубатый. - Но со
старца какой толк? Его что, тоже усиленно
обследовали?
- Только при поступлении, в обязательном порядке...
- Видите, нестыковка...
- Но провели несколько специальных анализов для подтверждения возраста!
- А что особенного? Документов нет, сами говорите, устанавливали
личность.
Кремнин как-то по мальчишески опустил голову, помял шляпу в руках.
- Вот так все думают, стереотип мышления. И прокурор тоже скажет... Были
бы здесь результаты обследований! Я
бы сам пошел... Но их не для того проводили, понимаете? Плохие результаты были
бы здесь! А что их скрывать? Хорошие
оставлять невыгодно!.. Удивляюсь, как еще направления остались? Оплошность или
какой-то расчет, чтобы отбрехаться,
если что... Но что касается старца, Анатолий Алексеевич, то в возрасте есть своя
ценность.
- А что, и долгожительство можно пересадить, как почку?
- Пока нельзя, - ничуть не смутился врач. - Но работы в этом направлении
ведутся. Вечность, бессмертие - мечта
сильных мира сего и сверхзадача медицины.
- Пока что смахивает на фантастику, - отозвался Зубатый, чувствуя, как
присутствие Кремнина начинает его
тяготить. - Ну что же, документы возьму, кое-кому покажу, для консультации. Мы
же с вами не криминалисты...
- Погодите, Анатолий Алексеевич! Я не все сказал! - глаза врача
заблестели. - В последнее время приходится очень
много читать специальной литературы... Самой разной. Что-то сразу забываешь,
что-то откладывается... И я только вчера
вспомнил! В одном американском медицинском журнале проскочило упоминание о
частной клинике в России, которая
исследует проблемы долгожительства. Вы что-нибудь слышали о такой? Уверен, нет.
Спонсируют ее очень богатые и
влиятельные люди, может, сами американцы. Иначе сейчас работать невозможно. Тем
более, получать результаты. А они
имеются, и неплохие. Потому что в другом, израильском журнале я нашел ссылку на
методику исследований, которая
существует в этой клинике. Сути ее не раскрывают, но оценивают очень высоко.
Дождаться похвалы от израильских
врачей!.. Но самое интересное оказалось в интервью крупного бизнесмена немецкого
происхождения, живущего на Кипре.
Думаю, мало кто услышал то, что он сказал на самом деле, перевод был неточный,
суть пропала. А я услышал! Мне не
нужен переводчик. Этот бизнесмен похвастался, что посетил в России клинику
бессмертия. Да, именно так! И своими
глазами увидел там трех русских долгожителей, одному из которых более ста
двадцати лет! То есть, они содержатся при
клинике. Вы понимаете, зачем? Нет, вы понимаете, что с ними делают?.. А вы
говорите, нельзя пересадить!
Его страстные слова, манера говорить и даже болезненный блеск глаз
казались липкими, обволакивающими и
незаметно сковывали мысль, леденили сознание. Кремнин сделал паузу, успокоил
дыхание и добавил проникающим, как
радиация, шепотом:
- Чувствую, наш старец там, в клинике бессмертия. Нет, уверен в этом...
Ну что вы молчите?
Зубатый не знал, что ему ответить, но думал, если все так, если этот
полубезумный психиатр не бредит, то боги
действительно спят...
5
Шахтерский Анжеро-Судженск за всю свою историю никогда не знал ни
расцвета, ни упадка, и потому население
его не испытывало ни взлетов, ни падений; полуподземная жизнь тянулась
однообразной черной лентой, как угольный
пласт, и если что-то проблескивало впереди, то чаще всего это оказывался
антрацит.
Его и городом-то назвать было трудно - десяток низких, барачных поселков,
окружающих шахты и своими
окраинами смыкающихся в некий абстрактный центр. В каждом свои нравы, порядки,
уличные короли, и упаси бог
оказаться вечером одному в чужом районе да еще без ножика в кармане.
Крюков жил в поселке, который издавна назывался Шестой Колонией, в месте
не самом разбойном, и все равно с
детства ненавидел свою малую родину. Чтоб выжить здесь и самоутвердится, нужно
было родиться бугаем с одной
извилиной, а Костя рос хлипким, не драчливым, сидел дома и читал, поскольку мать
ушла с шахты по болезни, работала
библиотекарем и приносила книжки. Крюков боялся улицы и часто попадал под кулак
даже возле своего дома, отчего отец
все время посмеивался над ним, учил и заставлял драться. Он родился и вырос в
таком же шахтном поселке, был не раз бит,
бил и резал сам, сидел в колонии, а потом жизнь его разделилась на две половины
- забой и запой, и так, пока не завалило в
шахте.
Подобным образом здесь жили все, и Косте была уготована эта судьба, но
чтобы доказать право даже на такую
жизнь ничего не оставалось, как пойти в чужой поселок, подрезать двух-трех
пацанов и отсидеть в колонии лет пять.
Тогда бы слава о нем разнеслась по Анжерке и Судженке, благо, что слухи
распространялись по городу
молниеносно, и никто уже не посмел бы тронуть его ни в одном поселке.
Однако Крюков до душевной дрожи не хотел драться, резать, тем паче сидеть
в тюрьме и до безысходного страха
боялся смерти. Всю анжерскую юность ему чудилось, что она поджидает его везде,
стоит за каждым углом в виде пацана с
ножиком, кастетом или обрезом. Этот страх рождал в нем своеобразную
религиозность, которая, в свою очередь, создавала
определенные обряды. Например, прежде чем выйти из дома, Крюков обязательно
становился ногами на порог и спрыгивал
с него, а у ворот трижды вопрошал: "Не на смерть ли я свою иду?" Ходить же по
городу так или иначе приходилось - в
школу, в магазин, за водой на колонку через три улицы, и если выход был удачным,
никто не ударил, не оскорбил, не
унизил, эта тайная вера становилась лишь крепче.
И одновременно, с такой же чувственной силой и страстью Крюков жаждал
вырваться из постоянного страха и
унижения. В школьной мастерской он вытачивал зековскую пиковину и горько плакал
от отчаяния, и потом, со слезами,
ходил с ней по своему поселку и иногда забредал в чужие, выискивая жертву. Рано
или поздно ему бы кто-нибудь
подвернулся и, пожалуй, он бы смог подрезать, но однажды ночью попал в облаву,
по неопытности не успел скинуть пику,
угодил на трое суток в милицию, где его отколотили по шее и почкам, чтобы не
осталось следов, поставили на учет и
отпустили под надзор участкового.
Это и решило Костину судьбу.
В то время на шахтерские городки приходила разнарядка, по которой одному
неблагополучному подростку
открывали маленький глазок на мир, напоминающий тюремный волчок - отправляли в
суворовское училище. После
отсидки в милиции Крюков больше не вытачивал ножей, с наступлением темноты не
выходил на улицу, а главное, учился
хорошо, потому выбор пал на него...
Свой город он презирал, однако ему нравилось туда возвращаться, а точнее,
было приятно чувство, что он въезжает
в него другим, сильным и независимым человеком, и все унижения, испытанные на
его улицах, больше никогда-никогда не
повторятся. В общем-то так и было на самом деле: он учился, рос и матерел, но
стоило ему оказаться на анжерском вокзале,
как вместе с запахом угля, дыма и угольного шлака, которым давно и навечно
пропах город, в его душу проникал почти
забытый страх юности. Он снова чувствовал себя подростком - обходил стороной или
прятался, если замечал компанию
пацанов, терялся и не мог достойно и толково ответить, когда встречал своих
повзрослевших и уже смиренных жизнью
врагов.
Так было, когда Крюков закончил суворовское, поступил в Высшее военное
политическое училище (в командное не
прошел по здоровью) и вернулся сюда курсантом. Думал, вот настал час, и теперь
можно ходить по всей Анжерке и
Судженке в любое время дня и ночи без заклинаний, без ожидания смерти и даже без
пиковины в кармане. Но ничего
подобного: в первый же вечер, едва вышел из Шестой Колонии, его прихватили возле
кинотеатра, невзирая на форму, а
может, из-за нее начали бить с непонятной, зверской жестокостью. В первый момент
он не побежал из-за воспитанного в
суворовском чувства чести, а потом уже не мог - взяли в кольцо.
Он впервые дрался по-настоящему, как учили, намотав на руку солдатский
ремень, но скоро его сбили с ног,
отпинали лежачего, после чего оттащили с дороги и бросили в палисадник. Какие-то
люди подняли его и привели к матери,
а слух мгновенно облетел весь город, что Костя Крюков хоть и надел форму, но
слабак, и его можно лупить всем, кому не
лень.
После этого он не появлялся в городе все четыре года учебы и приехал
лейтенантом. На сей раз никто не тронул,
поскольку дышать дымом отечества он предпочел возле собственного дома и, если
выходил со двора, повторяя мысленно
юношеские заклинания, то днем и не дальше Шестой Колонии.
И вот в третий раз он въезжал в родной город, можно сказать, на белом
коне - на представительской "Волге",
впереди которой мчалась милицейская машина с мигалками, поскольку был депутатом
Госдумы, и хоть избирался от
другой области и приехал, чтобы забрать маму в Москву, но принимали земляка со
всеми почестями. На вечер была
назначена встреча с горожанами, после которой планировался небольшой банкет, и
Крюков впервые ощутил толчок чувства,
похожего на любовь к своему городу.
Но в это время бастовали шахтеры, и когда его подвезли к Дому культуры,
"Волгу" взяли в кольцо, пропороли
колеса и, несмотря на местную ленивую милицию, продержали в машине пять часов,
глуша криками и стуком касок по
крыше. Крюков пытался разговаривать, объяснял, что он не может выдать им
зарплату и отправить президента в отставку -
в него полетели куски угля. Тогда он выхватил у милиционера резиновую палку и
закричал, потрясая ею над головой:
- Да вы же его сами выбрали! Вы, шахтеры, привели его к власти! Он въехал
в Кремль на ваших спинах!
Но эти черные, рукастые, с вечной угольной пылью вокруг глаз люди всегда
были правы, не хотели слушать правды
о себе и не хотели быть обманутыми, поэтому выхлестывали на своего земляка всю
накопившуюся, неуемную злобу,
которую уже не выплеснуть в простой уличной драке.
Приехавший из Кемерова ОМОН протаранил коридор, депутата вызволили и
отвезли к матери, выставили охрану,
но шахтеры нашли его и там, пришли с женами и детьми, разожгли на улице и
огороде костры и простояли так всю ночь. А
Крюков сидел дома, взаперти, под охраной милиционеров и вышел только утром,
когда приехал сам губернатор, пообещал
выдать какие-то деньги из резерва и уговорил шахтеров разойтись.
Мать наотрез отказалась переезжать в Москву, и он уехал один, оставив
Анжеро-Судженск еще на четыре года.
Теперь он возвращался с двумя спутниками - помощниками-телохранителями,
заранее предупредив кемеровского
губернатора о своем визите, и тот по телефону вроде бы дал согласие принять
коллегу, однако в аэропорту Крюкова
встретил лишь водитель микроавтобуса, которому поручили свезти гостя в АнжероСудженск.
И только!
В первый момент он испытал что-то вроде шока. С губернатором они были в
хороших отношениях: он изредка
обращался к "чужому" депутату, чтоб протолкнуть какой-то вопрос в Министерстве
топливной промышленности, и Крюков
проталкивал, как шахтерский сын, доставая министра запросами. В свою очередь, и
он однажды попросил губернатора дать
матери благоустроенное жилье, так как ей трудно уже топить углем и таскать воду.
Губернатор квартиру не дал, но сделал
капитальный ремонт старого шахтерского дома, подключил к отоплению и воде, мол,
так хоть у старухи огород останется,
что ей на пятый этаж ползать? Только вот телефон установить не смог, слишком
далеко линию тянуть.
В общем-то, отношения были нормальные, а тут принимает, как бедного
родственника! Мог бы заместителя
послать или, на худой случай, главу Анжеро-Судженска...
Конечно, обижаться было глупо и неуместно, и он это понимал: все-таки
ехал неофициально и по делу
исключительно личному, какая тут может быть помпа? Однако чутьем прошедшего
сквозь унижения человека уловил
тревожный сигнал. Это все равно, если бы он подрезал кого-нибудь, отсидел срок
и, вернувшись, не увидел восхищенных
глаз пацанов.
В городе за прошедшие годы ничего не изменилось, разве что бревенчатые
дома почернели еще больше, каменные
еще сильнее облупились и чуть подросли терриконы возле шахт. По улицам ходили те
же самые приземистые, квадратные
мужики с накрашенными пылью глазами, брели сутулые женщины в зимних пальто,
порхали стайки пацанов со
шкодливыми рожицами. И над всем этим реял вездесущий специфический дым от
сгоревшего каменного угля: город
дымил многими сотнями печных труб, как в средние века.
Казенный родительский дом - двухквартирный барак - не мог бы изменить ни
один ремонт; он так и стоял в конце
переулка, по-шахтерски черный, приземистый, глядя окнами на заснеженные, пестрые
терриконы. У Крюкова сжалось
сердце и защемило под ложечкой, будто он не на родную землю встал - на край
пропасти - и вниз заглянул.
Последнее письмо от матери пришло еще в начале сентября, но шла
предвыборная кампания, и оно увязло где-то
среди бумаг, попав в руки всего неделю назад. Она писала, что выкопала картошку
и слегла, и вот теперь находится в
больнице, где кормят плохо и почти не лечат, поэтому будет проситься домой, надо
бы капусту убрать.
Не успела или не смогла - из-под снега торчали замерзшие, зеленые
кочаны...
Помощников своих он отправил в магазин, вошел один в полутемные сени,
нащупал ручку и отворил дверь. В нос
ударил знакомый с детства запах лекарств: еще в молодости мать заработала на
шахте силикоз, ушла в библиотеку, где было
ничуть не лучше от книжной пыли, и лечилась всю жизнь от десятка сопутствующих
заболеваний.
На кухне, за столом, сидела маленькая, сморщенная старушка в сильных
очках и перебирала гречневую крупу. А ей
еще и шестидесяти не было...
- Мама? - недоверчиво позвал Крюков.
- Ой! - испугалась она. - Кто пришел? Поля, ты что ли?
Видимо, последние годы сказались и на зрении.
- Нет, это я, мама, Костя.
- Костя?.. Господи! Мне почудилось, соседка пришла... А ты не
обманываешь? Не вижу, так все хотят обмануть...
Крюков обнял мать и со странным, отвлеченным чувством ощутил под руками
костлявое подростковое и чужое
тельце.
- Вот, за тобой приехал, мам...
- Как за мной? - она слабо трепыхнулась.
- Все, увезу тебя отсюда, будешь жить со мной.
Мать высвободилась, сняла очки. В прошлые его приезды она не давала
говорить и ничего слушать не хотела - часа
два насмотреться не могла и все ласкала его, держала за руку, смеялась и плакала
одновременно, причитая и радуясь.
- Я никуда не поеду, - решительно заявила она. Он понял, что зря вот так,
сразу и здравствуй не сказав, заговорил
об этом и отступил.
- Ладно, мы потом все обсудим, - он снял пальто, хотя в доме было
прохладно, сел к столу и взял ее руки. - Ну как
ты живешь?
- Да сейчас полегчало, хожу вот, - жалобно проговорила она. - Весь
сентябрь пластом пролежала, Поля меня с
ложечки кормила. Думала, не встану. А вот хожу понемногу...
- А где болит, мам?
- Везде болит, сама уж не знаю, - она отняла руки, надела очки и взялась
за крупу. - Скорей бы помереть...
Ее холод и отрешенность были чужими, возможно, потому и сама она будто
очужела...
- Рано помирать собралась! - бодро сказал Крюков, чувствуя опустошение.
Она, как мышка, пошуршала зернышками.
- Я ведь и сейчас не живу, а будто в клеть зашла и вот-вот вниз поеду. В
переходном мире существую. Земное уже
не волнует, а небесное еще неосознанно и непонятно.
Крюкова ознобило от таких слов - она никогда не говорила с таким
философским пафосом, и казалось, слов таких
не знает.
- Что так плохо топят? - пощупал батарею. - Ледяная...
- Скоро включить обещали. Угля не хватает.
- В Анжерке не хватает угля?!
- Дорогой стал. Ребята ходят по улицам, ведрами продают. Бизнес.
Ворованный, конечно...Так я купила четыре.
Подтапливаю...
Внутри следы ремонта оказались заметнее: прямо из кухни появилась дверь в
пристройку, которой не было, и
выгородка у входа появилась, вероятно, ванная с туалетом. Он заглянул в комнату
- все как и тридцать лет назад: две
железных кровати, диван с деревянной спинкой, стол и тяжелые, самодельные
стулья. На стенках его фотографии, в
основном, курсантских и офицерских времен, собранные по-деревенски, в большие
рамы под стеклом...
После первой неудачной попытки перевезти мать в Москву Крюков искренне
хотел скрасить ее одиночество и
перед отъездом купил новый телевизор, видеомагнитофон со старыми фильмами и
пошутил, дескать, будешь смотреть
меня на экране, чтобы не скучала. Она тогда была испугана шахтерской
демонстрацией возле дома, а тут обрадовалась, мол,
теперь все сериалы мои, а то ведь встаешь утром и не знаешь, как убить время до
вечера.
- Где же твоя техника? - спросил он будто невзначай. - Сломалась, что ли?
- Украли, - бездумно обронила мать. - Когда лежала пластом, какие-то
ребята пришли и все взяли. Дверь не
запирала, чтобы соседям замок ломать не пришлось, когда умру...
- Какие ребята? Не узнала никого?
- Да узнала... Ну что теперь? Пускай уж, все равно, так и так пропадет...
- Откуда они? Кто такие? - у Крюкова скулы свело от обиды.
- С Сибирской шахты вроде. Один парень Фильчаковых поскребыш... А ты не
жалей, мне ни к чему телевизор. Я
сейчас умом живу да памятью, лучше, чем кино смотрю.
- Ладно, разберемся, - успокоил сам себя. - Видишь, уезжать тебе надо,
как тут одной? Кто защитит? Полный
беспредел.
- Везде одинаково, в вашей Москве еще больше сраму да беспорядка, -
равнодушно проговорила она. - Народ с ума
свели, так чего спрашивать?
- А мы не в Москву поедем, в другой город, старый, красивый и тихий.
- Нет уж, не поеду, не зови...
- Погоди, мам, ты подумай, я не тороплю.
- Надолго ли приехал? - она вроде немного оживала, по крайней мере,
изредка отрывала взгляд от стола с
рассыпанной гречкой.
- Дней на пять...
- А что же один?
- Я не один, мам...
Она слегка встрепенулась.
- Где?.. Почему не заходят в квартиру?
- Я с телохранителями приехал, с помощниками.
- Почему жену не взял, внука?
- Они ждут тебя дома, - Крюков неопределенно махнул рукой.
Сейчас он не хотел говорить, что вот уже два года, как разошелся с женой,
которая уехала из Москвы в военный
городок, где осталась квартира, и теперь пакостит, вредит ему, поливая в газетах
грязью. Накануне выборов пошла на сговор
с соперником и дала интервью на телевидении, чуть не провалив его - иначе
наверняка победил бы в первом туре...
Мать смела отобранные зерна в кружку, мусор и камешки ссыпала в железный
ящик с углем, сняла очки и словно
проснувшись, спросила с боязливым любопытством:
- А на что тебе телохранители?
- Теперь я губернатор, мама.
Она сцепила сухонькие ручки перед собой, горестно покачала головой.
- Дожил бы отец, вот было бы...
И, не договорив, умолкла с остекленевшим взором.
Весь остаток дня он ждал вечера с такой же страстью, с какой в юности
боялся его и спешил попасть домой, пока не
стемнело. В предвкушении он позволил себе выпить стакан шампанского, что делал
очень редко, наученный судьбой отца.
Мать, сидя за столом с сыном и его охранниками, как с тремя добрыми молодцами,
окончательно вышла из отстраненного,
самоуглубленного состояния, оживилась, стала называть Крюкова по имени (будто
вспомнила его!) и уже смотрела со
знакомой лаской.
Наступило время, когда можно было поговорить об отъезде, но Крюков не
стал торопить событий и жечь
лягушечью кожу, оставил все на утро, которое вечера мудренее. Собрать вещи -
дело пяти минут, поскольку он не хотел
брать с собой хлам, нажитый шахтерским трудом, с билетами же на самолет проблем
нет, машину из Кемерово пришлют по
первому звонку...
И вот когда на улице засинело, он встал из-за стола, потянулся,
разминаясь, крякнул от души.
- Эх, а не пойти ли нам прогуляться? Засиделись!
Телохранители послушно вскочили, а мать расстроилась.
- Да куда же вы на ночь глядя?
- Прошвырнемся по улицам родного города, - весело сказал Крюков. -
Путешествие в юность!
- Ты ведь не юный, сынок. Говоришь, в губернаторы вышел...
- Погулять хочется! - засмеялся он и приобнял ее за плечи. - Как жениху
перед свадьбой!
- А мне - на внука глянуть, - вдруг загрустила она. - Да и жену твою
никогда не видала...
- Еще посмотришь, - пообещал Крюков. - Надеть бы что-нибудь попроще.
Куртяшки моей старой не сохранилось?
- Как же? Все берегу, - захлопотала мать. - Ты ведь с мальчишек в
казенное нарядился, вся одежа осталась, в
кладовой висит. Да налезет ли? Вон какой стал! И к лицу ли будет в старом по
городу ходить? Поди, нехорошо...
- В самый раз, мам! Хочется юность вспомнить!
- Не набаловал вовремя, вот и тянет, - посожалела мать и добавила вслед.
- Если что, там и отцова "москвичка", и
фуфайка, новые совсем...
Одевались в кладовке, примеряли, смотрели друг на друга и смеялись от
души. Куртка, в которой еще в восьмой
класс бегал, оказалась впору, только рукава коротковаты, руки стали длинные,
хотя мать всю одежду брала с запасом на
вырост. Телохранителя Ефремова он обрядил в старый отцовский ватник, а
Кочиневского, природного казака, в
"москвичку" и овчинную папаху.
- Ну, шашку бы тебе!
Перед тем, как выйти со двора, Крюков внезапно вспомнил заклинание "не на
смерть ли я свою иду?", посмеялся
над собой, однако с серьезным видом провел инструктаж. Юность у помощников была
слишком благополучной, чтобы
знать уличные хулиганские правила: Ефремов вообще по образованию журналист, хотя
ни строчки не написал и служил в
спецназе, а боксер Кочиневский с детства прошел элитные спортивные школы и
драться выходил лишь на ринги. По фене
они не ботали и могли вообще не понять анжерского уличного базара, где зековский
жаргон был еще перемешан
татарскими словами. Крюков замечал, как телохранители глядят с любопытством и
мальчишеским восторгом, ибо таким его
никогда не видели и представления не имели о нравах на родине губернатора.
На шахту Сибирская они пошли через бандитский завокзальный поселок, где в
моде всегда считались не заточки и
финачи, а обрезы и потому фонари там не горели никогда. Обычно на темных улицах
к десяти часам оставалась лишь стая
местного молодняка, взрослое население сидело на запорах, а милиция дальше
вокзала с наступлением сумерек не совалась.
Если в поселке не оказывалось чужаков, то стреляли по кошкам, по собакам и еще
не расколоченным фонарям, и когда
начиналось удушье от недостатка адреналина, делали набег на соседние шахты,
дрались с местными, отнимали деньги,
шапки, перчатки, отбивали девчонок и лупили ухажеров, и так до тех пор, пока
обиженные не поднимали всеобщий шухер и
на улицу не выскакивали мужики с кольями и ружьями.
Вечером слегка подморозило, снег поскрипывал, отдаваясь эхом в пустынном
поселке, и казалось, будто сейчас во
всей Анжерке только они одни вышли прошвырнуться, и это наполняло душу веселым и
мстительным чувством. На
удивление, в
...Закладка в соц.сетях
