Жанр: Электронное издание
aleks14
...,
однако этот парень сам пришел в избирательный штаб, предложил свои услуги и
хорошо поработал во время кампании.
Вопрос о его зачислении в личную охрану был решен.
- Ты что же, думаешь, я тебя отдам? За какого-то ублюдка?
Кочиневский на сей раз посмотрел прямо.
- Спасибо, Константин Владимирович, но труп - это серьезно. Тем более,
нас там видел мальчишка.
- Какой мальчишка?
- Да уголь воровал. Вы еще сказали, чтобы он ничего не боялся
- Не помню...
- Потом вы еще начали рассказывать о профессоре Штеймберге.
- Ладно, все равно. Все было в пределах необходимой обороны, - отрывисто
проговорил Крюков. - Фильчаков напал
с ножом, требовал деньги. Угрожал зарезать. Был в состоянии наркотического
опьянения. Понял, да?
- Понял, но ведь ножа не было...
- Менты найдут. У них после вчерашнего поджилки трясутся. А ты просто
исполнял свой служебный долг.
- Я этого не забуду, Константин Владимирович...
- Да уж, пожалуйста, не забудь, - он быстро, по-армейски, стал одеваться.
- Ефремову все растолкуй, чтобы не было
разноголосицы. И еще. Позвони в администрацию области, закажи четыре билета на
вечерний рейс и машину в аэропорт.
Телохранитель накинул пальто и вышел - мобильный телефон работал только в
одной точке на огороде, среди
неубранной капусты. Крюков откинул занавеску, встал к окну и в то же время
увидел, как напротив дома остановились две
машины - черная "Волга" и желтая милицейская, откуда выскочили двое в форме и
следом за ними Ефремов.
Словно под коленки ударили, первой мыслью было - сдал! Пошел и заявил,
чтобы самому выкрутиться, и теперь
приехал с милицией арестовать! Крюков инстинктивно отпрянул, встал за косяк,
ощущая, как знакомый болезненный спазм
сжимает горло, потом и вовсе задернул занавеску. Вдруг возникло детское желание
спрятаться, как прятался от пьяного
отца: втиснуться, например, под диван, забиться там в угол и замереть. Но диван
был настолько низкий, что и голова бы не
пролезла, поэтому он заметался по комнате, выскочил на кухню, заглянул в
пристройку, где увидел свой пиджак со значком
депутата Госдумы. В следующий миг он стряхнул с себя наваждение: депутатские
полномочия прекращались после
инаугурации и никто не имел права арестовать его!
В этот момент на пороге очутился Ефремов.
- Доброе утро, Константин Владимирович! - сказал самодовольно. - Вся
местная верхушка пожаловала! Глава
администрации, начальник милиции и прокурор. Принимайте!
- З-зачем? - быстро спросил Крюков, чтобы не заикаться.
- Хотят принести извинения за вчерашний инцидент! Просят выйти!
- Й-я не пойду! - совсем беспричинно крикнул он. - Мне не нужно
извинений!
- Надо, Константин Владимирович, - твердо сказал помощник. - Это в наших
интересах.
- Какие к черту интересы? Не хочу никого видеть! Я приехал за матерью!
Ничего не хочу!
- Это я их сюда привез.
- Кто просил? Зачем?
- Лучший способ обороны - нападение, - ухмыльнулся бывший спецназовец. -
Как военный человек, вы должны
понимать. Этот пацан умер в больнице, а слух по городу пошел, будто чем-то
стукнули. Теперь судмедэкспертиза причину
смерти установила - передозировка наркотиков. Они какую-то гадость отваривали и
кололись.
Крюков отвернулся, чтобы справиться с судорогой лица, помял щеку, потер
подбородок. Обычно он все схватывал
на лету, что помогало и выручало всю жизнь, но сейчас прилив сильного волнения
поколебал, смутил сознание и смысл
сказанного Ефремовым дошел не сразу. К тому же, он имел привычку говорить
иносказательно, намеками, показывая свой
острый, подвижный ум, и это всегда раздражало. Однако Крюкову захотелось как-то
поблагодарить его, выразить
признательность, чего он искренне никогда не делал и делать не умел, поэтому
унял подергивание лица и обернувшись,
проговорил:
- В-ворюга, сволочь... На глазах у больной старухи... На кайф сменял! Вот
тебе и н-наказание!
- Константин Владимирович, надо выйти к местному бомонду, - напомнил
помощник. - Принять повинную.
Одна мысль, что придется стоять перед начальником милиции, прокурором и
мэром города, слушать их слова и
что-то говорить в ответ, заклепывала горло, и тянущее, отвратительное чувство
закипало под ложечкой.
- Н-нет, - сказал он. - Не пойду! Что я буду л-лепет слушать? Пусть
наводят порядок! Милиция обнаглела, ч-чистят
карманы, такие же ворюги!
- Вот и скажите им в лицо! Прокурору!
- Я не выйду к ним. Пусть останутся в напряжении, - Крюков подтолкнул
помощника к двери. - А ты пойди и
скажи: я извинения принял.
Ефремов работал помощником депутата третий год и хорошо понимал шефа.
- Ну что же, это вариант, - согласился он. - Подержать в напряжении
совсем неплохо.
Надел шапку и скрылся за дверью. А Крюков бросился к окну и выглянул,
отодвинув край занавески. Помощник в
таких ситуациях держаться умел, стоял расслабленно и надменно, словно генерал
перед подчиненными; те же пытались
принять стойку "смирно", говорил только один милицейский полковник, и все
слушали внимательно, кивали согласно.
Наконец, Ефремов небрежно подал руку и все ее пожали крепко, с удовольствием,
будто совершали приятную и полезную
работу. Глядя на все это, Крюков неожиданно испытал удовлетворение, пожалуй, еще
большее, чем если бы сам принимал
извинения. Он непроизвольно засмеялся, стукнул кулаком по ладони.
- А что вы думали!
Закончив ритуал рукопожатия, помощник немедленно развернулся и пошел в
дом, а прощенная местная власть,
чуть помешкав, расселась по машинам и покатила прочь. Крюков смахнул улыбку с
лица, но душа продолжала смеяться, и
смех ее был заслуженным, праведным, ибо эта свора местных начальников, привыкшая
унижать и растаптывать, сама была
унижена и растоптана.
Ефремов вернулся первым, за ним - Кочиневский, все это время торчавший на
огороде, оба с трудом скрывали
радость. И лишь слушая их доклады, Крюков вспомнил, что матери до сих пор нет, а
вызванная машина из Кемерово придет
через три часа. Ни слова не говоря, он пошел к соседке, но дома оказался лишь
внук, пацан лет двенадцати, который
таращился на Крюкова и бормотал, что не знает, куда ушла бабушка. Поднимать
тревогу было еще рано, однако она как-то
незаметно и быстро вытеснила искристое ребячье торжество и защемила душу. Он не
подал виду, что встревожен,
распорядился приготовить завтрак и собираться в дорогу. Однако телохранители
что-то почувствовали, а возможно,
оценивали ситуацию и Кочиневский, ничего не объясняя, вызвался взять такси и
съездить на шахту Сибирская. Также
ничего не уточняя, Крюков после завтрака отпустил его, а сам еще раз заглянул к
соседям. На сей раз и внука не застал, хотя
дверь была открыта. Он просидел на скамеечке возле крыльца четверть часа, пока
не пришел Ефремов.
- Может, в больницу позвонить? - предложил он. - Или в "скорую".
Валентина Степановна совсем слабенькая, с
палочкой отправилась...
- Нужно было не пускать! - огрызнулся Крюков. - Меня разбудить! Или на
худой случай, выяснить, куда и зачем
пошла.
Помощник достал телефон и направился в огород, на капустную грядку.
Спустя некоторое время он прибежал и
доложил, что полтора часа назад в городскую травматологию поступила старушка с
открытым переломом ноги и в
бессознательном состоянии, по приметам очень похожа на Валентину Степановну. На
улице сильно подтаяло и было так
скользко, что и здоровому-то человеку переломаться - раз плюнуть, поэтому Крюков
наскоро оделся и вместе с Ефремовым
побежал к почте ловить машину. Около получаса они махали руками всем проезжающим
автомобилям, и Крюков
физически чувствовал, что он опаздывает. Наконец кое-как поймали частника и
приехали в травматологическое отделение
городской больницы. Но там, в приемном покое, его будто нокаутировали, сообщив,
что безымянная старушка только что
скончалась, не приходя в сознание, и тело перенесено в морг.
Какая-то женщина в фуфаечке поверх белого халата проводила их к каменному
сараю, отомкнула дверь и включила
свет. Затык, возникший в гортани, будто черная, заразная болезнь, расплывался по
всему телу, руки и ноги становились
несгибаемыми, и все-таки Крюков перешагнул порог. Несколько обнаженных трупов
лежало на железных столах без
всякого покрова, источая страх смерти. Хотелось зажмуриться, но веки не
закрывались.
- Ваша бабушка? - настойчиво спрашивал кто-то возле самого уха. - Что вы
молчите? Ваша или нет?
От остывающего, безобразно и бессовестно брошенного старушечьего тела шел
пар.
Он увидел лицо и мгновенно прорезался голос:
- Нет! Нет! Не наша!..
Или это Ефремов сказал вместо него? Крюков попятился назад, потом
развернулся и чуть не наткнулся на стол с
покойником. Худосочное, костлявое тело, огромный кадык на горле и открытые -
косые! - Фильчаковские глаза!
Все остальное он помнил смутно. Неизвестно почему, из каких побуждений,
откуда это вдруг взялось, всплыло в
душе, но Крюков вроде бы пытался закрыть Фильчакову глаза, или только подумал
сделать это. Однако ладони запомнили
холод плоти, прежде чем чьи-то сильные, горячие руки выволокли его из сарая.
На улице он пришел в себя от того, что Ефремов протирал ему лицо мокрым
снегом.
- Зрелище ужасное, - гудел его голос. - Ничего, Константин Владимирович,
без нашатыря обойдемся... Я тоже чуть
не сломался. Нет, я всякое видел, но тут...
- Там Фильчаков, - отчетливо произнес Крюков.
- Да нет его! - раздраженно сказал помощник, словно отвечал уже не первый
раз. - Это старичок какой-то лежит.
- Я видел - он! Глаза...
- Ничего ты не видел! - вдруг грубо закричал Ефремов. - Ну все, хватит!
Слюни тут распустил, пацан!
И тем самым будто ледяной водой окатил.
- Ты как разговариваешь? - встрепенулся Крюков. - Что это значит?
- Простите, Константин Владимирович, - тут же повинился он. - Что вы в
самом деле? Ну так же нельзя!
- А где Фильчаков?
- В суд мед экспертизе, - помощник повел его с больничного двора. -
Прокурор сказал. Поедем домой!
- Поедем, - сразу согласился он. - Главное, мамы тут нет...
Пока ехали на Шестую Колонию, Крюков почти освободился, отряхнулся от
навязчивых видений, как
отряхиваются от пыли, и все-таки в сознании осталось легкое и тайное убеждение,
что косоглазый покойник на столе -
Фильчаковский поскребыш.
Кочиневский с шахты Сибирской еще не приехал, но зато в соседнем дворе
копошилась соседка. Крюков выскочил
из машины и сразу же устремился к ней.
- Тетя Поля, а где мама?
Соседка отчего-то заскочила на крыльцо и взялась за дверную ручку.
- Что тебе? - спросила, пугливо тараща глаза, как ее внук.
- Я маму ищу! Ехать пора!
Он знал тетю Полю с раннего детства, сколько помнил себя. Сердобольная
соседка жалела Костю и часто прятала в
своей квартире, когда пьяный отец устраивал дебоши, и потом всегда радовалась,
если Крюков приезжал к матери
погостить, зазывала к себе, угощала и в шутку обещала отдать за него свою
младшую дочь, которая еще училась в
начальной школе.
Сегодня ее поведение обескуражило.
- Не знаю, где твоя мама! Не знаю! - спрятавшись за дверь, она
выглядывала, словно боязливая птица.
- Вы же утром вместе ушли?
- Ушли...
- Где же мама осталась?
- На кладбище! - соседка затворила дверь и заложила засов. - Там ищи!
Только сейчас он вспомнил, что мать упоминала о кладбище, и, должно быть,
поехала туда, чтобы попрощаться с
могилой отца. В тот же миг он забыл о тете Поле и выбежал на улицу, но
оказывается, Ефремов отпустил такси. Они снова
вышли к почте и на сей раз голосовали около часа, пока не увидели подъехавший к
дому микроавтобус - тот самый, что
встречал в аэропорту.
Крюков отлично помнил место, где похоронили бригаду ремонтников, хотя
бывал на кладбище и на могиле отца
всего дважды - на похоронах и перед отъездом в суворовское. Искать было легко:
всех погибших шахтеров хоронили на
специально отведенном, почетном участке, в самом центре, и памятники ставили за
счет шахты, по тем временам богатые,
из черного мрамора, с эмалевыми портретами. По старой памяти он вошел через
центральные ворота, по широкой дороге,
завернул за каменную сторожку и сразу понял, что заблудился, и могилы не найти.
Сотни черных надгробий распускались
веером во все стороны, заполонив все проходы и дорожки, так что и наступить
некуда. И само кладбище уже сползло со
склонов холма и захватило все видимое пространство, став размером чуть ли не с
город. Крюков забрел в это волнистое,
черное море, покружил возле берега и выбрался на сухое. Среди могил не было ни
единой живой души, если не считать
воронья, будто чайки, плескавшегося над безбрежным простором.
Пожалуй, от растерянности и отчаяния он бы закричал - мама! - но перед
взором нарисовался Ефремов.
- Где? Я сейчас найду, Константин Владимирович! Укажите примерное
направление.
- Там, - неопределенно махнул рукой Крюков. - Где-то там.
И сам снова шагнул в волны.
Фамилии на табличках были знакомые, с детства на слуху; лежали тут бывшие
известные хулиганы и стахановцы,
директора шахт и короли поселков, и даже одноклассники - все вместе, но могилы
отца не было, сколько они ни бродили
средь заросших травой и присыпанных осклизлым снегом могил. И вдруг Крюков, как
недавно в морге, натолкнулся на
знакомое, узнаваемое косоглазое лицо, и механично имя прочитал вслух:
- Егор Михайлович Фильчаков...
- Вот он! Вот он! - закричал непроизвольно. Подскочивший к нему помощник
взял его под руку и повел на
центральную дорожку.
- Домой поедем, Константин Владимирович. Нет ее здесь...
Крюков послушно поплелся за ним в микроавтобус.
На обратном пути он тупо смотрел в лицо водителя - меланхоличного, ко
всему привычного и готового на все,
человека - ну хоть бы мускул дрогнул, хоть бы веко дернулось!
- Ну ты и сука, - сказал ему Крюков, однако тот не расслышал или не
обратил внимания.
Кочиневский поджидал у калитки, взъерошенный и одновременно какой-то
прибитый.
- Валентина Степановна попала в больницу, - сообщил он, почему-то
дергаясь. - Сейчас приезжал мэр города...
- В какую больницу?! - мгновенно взорвался Крюков. - Когда, почему?
- Пока в нормальную, - хладнокровно ответил охранник. - Но могут и
упрятать в кемеровскую, если сейчас ее не
заберем. У нее неадекватное поведение. Она хотела мужа своего из могилы
выкопать, чтобы с собой взять...
Тянущая, мучительная боль в солнечном сплетении вдруг разом оборвалась, и
один ее конец, будто отпущенная
праща, стеганул по глазам...
8
Зубатый отрешенно посидел несколько минут, затем вспомнил, что надо бы
осмотреть комнату Саши, схватил с
вешалки пальто, кепку и остановился на пороге.
Если сейчас уйти, то завтра вряд ли удастся вернуться, а послезавтра -
инаугурация, и этот кабинет уже будет занят.
Так что и отсюда уходить нужно навсегда.
Он вернулся к столу, выломал из большой рамки и сунул в карман фотографии
Саши и Маши, подергал ящики -
мелочь всякая, ненужный мусор, который выбросить не жалко. Потом прошел вдоль
длинных шкафов с сувенирами, из
доброй сотни блестящих безделушек выбрал холщовое полотенце с тканым узором -
память о пивной ярмарке, и
успокоенный, плотно притворил за собой дверь.
- До свидания, - обронил секретарше.
Во дворе дома, возле парадного, стояла еще одна машина, с московскими
номерами, так что приткнуть свою
оказалось некуда. Войдя в переднюю, он услышал из распахнутых дверей столовой
воркующий баритончик Ал. Михайлова
и тихий, виолончельный распев бесприданницы. И эти непривычные уху голоса как-то
сразу сделали обстановку
неузнаваемой, возникло чувство, будто Зубатый пришел в чужой дом и теперь поворовски
подглядывает за чужой,
существующей без него жизнью, а своя тем временем отделилась от общего течения и
ушла, как дорога, в бесприютное,
осеннее поле.
Крадучись, он поднялся на второй этаж, на цыпочках пробрался в кабинет и
там долго стоял, прислушиваясь и
вспоминая, зачем пришел. И вспомнил, когда снизу донеслись голоса - кажется,
обнаружили его присутствие и теперь
искали. Зубатый достал ключи от комнаты Саши и так же осторожно пробрался к
двери. И лишь когда открыл замок,
увидел, что полоска бумаги с печатями аккуратно разрезана - кто-то открывал,
кто-то уже побывал в комнате, причем тайно,
с отмычкой, поскольку ключи все время находились в сейфе. Предупрежденная
прокуратура сюда не сунется, жена хоть и
просила открыть комнату, но сама бы никогда не решилась, поскольку относилась к
опечатанной двери с каким-то
опасливым благоговением да и не смогла бы подобрать ключи. Значит, сюда
забралась бесприданница. Возможно, для того
и появилась в доме, чтобы убрать из Сашиной комнаты компромат...
Ощущая редкостное состояние гнева и беспомощности, Зубатый переступил
порог и закрыл за собой дверь на
замок, поскольку в коридоре уже послышались шаги и громкий возглас Кати:
- Странно, нет нигде!..
Он не знал, что нужно искать - наркотики, фотографии, письма или еще
какие-то свидетельства образа жизни сына;
он просто двинулся вдоль стен, всматриваясь во все вещи и предметы аскетически
обставленной комнаты. Зубатый не
помнил, когда был здесь в последний раз, возможно, полгода или даже год назад, и
потому не мог знать, что было и что
могло исчезнуть. В школьное время Саша увлекался бодибилдингом (этот период
совпал с охотничьим азартом), качался
каждый день, соблюдал белковую диету, и с тех пор у него остались тренажеры,
штанга, гантели, но почему-то пропали
снимки Шварценеггера и прочих знаменитых качков, развешанные в ту пору по
стенам. Вероятно, снял, когда изменились
увлечения, да и фирменное никелированное и черненое железо превратилось в груду
тусклого и пыльного металлолома,
сваленного в углу, как некие материальные остатки далекого прошлого.
Да, период мужских устремлений сына был еще виден, но почему-то никак не
отметился другой, актерский - ни
фотографий знаменитостей, ни каких-либо чисто театральных предметов и вещиц,
например, афиш и программок, если не
считать засохший и почерневший букет роз. Кто его преподнес? За что?..
В коридоре опять простучали шаги, но мимо двери. Зубатый прокрался к
столу, сел и подвигал ящики: еще
собранные в детстве камешки, стреляные гильзы, тут же сломанная электронная
игрушка, Несколько зажигалок и
множество авторучек, фломастеров, пустых и давно засохших - одним словом,
ничего, никаких записей, дневников и тем
более, писем. Или кто-то, вошедший сюда раньше, все забрал?.. Компьютер в
комнате был, однако тоже напоминал
материальные останки и стоял на полу за диваном, покрытый пылью времен:
увлечение этой игрушкой у Саши прошло
очень быстро, еще в школе, и после этого он к нему вряд ли прикасался. И вообще,
он всегда быстро чем-то увлекался,
просил купить те же тренажеры, собак или ружье, но как-то очень уж быстро терял
интерес и остывал.
Зубатый еще раз обошел комнату, посмотрел на корешки книг за стеклом
шкафа - приключения и фантастика,
давно, пожалуй, с седьмого класса не читанные. Учебники и книги по театральному
искусству, которые должно быть, он
иногда открывал, почему-то валялись на полу, наверняка брошенные незадолго до
гибели. Две открытых книжки лежали
справа от кресла, друг на дружке: верхняя, "Жизнь растений", развернулась веером
и было не понять, в каком месте Саша
читал, второй книжкой оказался Геродот, и открыта она была на странице, где
древний историк описывал гиперборейцев,
которые жили очень долго и когда уставали от жизни, поднимались на скалы и
бросались в море...
Он вздрогнул и замер - Саша искал способ расквитаться с жизнью? Потому
забрался на чердак девятиэтажки?
Нет, не может быть! Книги брошены давно, все покрылось пылью. Если и
читал, то уж никак не перед смертью...
Он сел в кресло и стал смотреть в сводчатое окно, выходящее на реку: Саша
сидел вот так же и смотрел на воду,
зимой и летом; и на ту сторону смотрел, где стоят похожие дома, как на
Серебряной. И о чем-то ведь думал, возможно, и
решение уйти из жизни было принято здесь...
- Я слишком поздно родился, чтобы жить с вами, люди...
Но почему?! Закончилось увлечение жизнью? Много что попробовал, испытал
на себе, в том числе и наркотики,
после чего потерял интерес к существованию. Поздно родился! Мир и образ жизни в
этом мире не устраивали его, и не
потому ли он ринулся в театральную студию, в актерскую, придуманную, наигранную
и иллюзорную жизнь?
Однако и она оказалась нестерпимой, ибо существовать в ней можно лишь
имея характер и повадки Ал.
Михайлова...
И все-таки, кто входил сюда и что вынес? Следов обыска незаметно,
впрочем, если здесь побывала бесприданница,
то наверняка знала, что и где лежит, взяла компрометирующие ее бумажки или
предметы и вышла. Кажется, рылись в
платяном шкафу, дверца приоткрыта, торчит рукав пиджака...
Хотя у Саши всегда был беспорядок, сам убирал редко, а мать или
домработницу не впускал, запирая комнату на
ключ. Постельное белье выдавал раз в неделю и получал новое, как в общежитии...
Зачем он это делал? Что скрывал? Может, какие-то тайные детали своего
существования?.. Зубатый открыл шкаф -
мебель во всем доме была антикварной, отреставрированной, однако сохранившей
запах старины - по крайней мере, так
казалось. Вместе с рубашками, свитерами и брюками висел костюм магистра - черная
мантия и четырехугольный колпак с
кисточкой. Вещь для сына странная, неожиданная, но если вспомнить, что учился в
студии, то все объясняется: принес из
театральной костюмерной, к примеру, для репетиций и забыл сдать... Но что он
репетировал?
Под одеждой, внизу, оказалась картонная коробка, замотанная скотчем, и
довольно тяжелая - пожалуй,
единственный закрытый предмет, и потому Зубатый достал складной нож и разрезал
упаковку...
То, что было там, в руки брать не хотелось, но одновременно и не
открывало никакой тайны. Побуревший от
времени, наверняка выкопанный из могилы череп, лопаточная, скорее всего, кость и
муляж скованных наручниками,
отрубленных гипсовых рук со струйками нарисованной крови. Тут же лежал явно
бутафорский кинжал с красными пятнами
на лезвии и настоящая фашистская бляха полевой жандармерии.
То, что Саша одно время увлекался сатанизмом, Зубатый узнал лишь после
его смерти от начальника УФСБ,
который в общем-то и успокоил, что это лишь веяние моды, дурь золотой молодежи и
ничего серьезного. По-видимому, так
оно и было: коробка с атрибутами, впрочем, как и черная мантия, находились в
шкафу невостребованными и напоминали
сваленный в угол металлический хлам тренажера - символа физической силы.
Зубатый сунул коробку назад, закрыл шкаф и. в задумчивости еще раз обвел
взглядом комнату. Вывод уже зрел, в
подсознании крутилась по спирали мысль-догадка, но где-то на последнем витке
срывалась - чего-то недоставало, какой-то
мелкой и важной детали. Он пошел снова по кругу и будто споткнулся, вспомнив
слова блаженной старухи:
- Ищи Бога, а не власти!..
Да ведь Саша Бога искал! Но, оказавшись в безбожном мире, не увидел его,
не почувствовал, и не потому ли в его
комнате нет ни единого христианского символа, как и прочих религий? Все есть,
следы самых разных его увлечений, вплоть
до черной магии, но нигде ни крестика, ни иконки, ни божка.
Он действительно родился слишком поздно, чтобы жить. Боги к тому времени
уснули...
На минуту Зубатый почувствовал себя беспомощным и слабым, но потом
встрепенулся, вспомнив о Маше. Закрыл
комнату, по-воровски вернулся в кабинет и заперся на ключ. Внизу по-прежнему
слышались голоса, причем веселые - Ал.
Михайлов рассказывал что-то забавное, смеялся бархатистым баритончиком, будто
кот мурлыкал. Но Катя вроде бы все еще
бродила по дому и искала, потому как время от времени раздавался ее громкий и
театрально удивленный голос:
- Куда он делся?..
Зубатый достал мобильный телефон, набрал номер дочери - Финляндия
ответила короткими гудками.
Прислушиваясь к голосам, доносящимся из зала, он еще дважды повторил звонок, но
на том конце кто-то плотно сидел на
телефоне. Тогда он включил автодозвон, прилег на кушетку и прикрыв глаза, стал
мстительно думать, мол, пусть кричат,
ищут, пусть с ног собьются, а он и звука не подаст, кто бы ни постучал. В дверь
на самом деле стучали и окликали, однако
Зубатый жмурился и таил дыхание. Он не уловил мгновения, когда задремал, вернее,
даже уснул, потому что с уголка губ
сбежала нитка слюны, и резко вскочил: возле уха заверещал телефон.
- Маша? Маша! - спросонья спросил он громко, забыв о конспирации, но
услышал голос Хамзата.
- Я приехал, стою у вашего дома. Надо говорить.
Зубатый встряхнулся и отер лицо.
- Сейчас спущусь.
Набросил плащ и не скрываясь, протопал по лестнице. В зале его услышали,
сразу стихли голоса, и жена спросила
вслед:
- Толя! Ты откуда? Где был?..
Он даже не оглянулся и вышел во двор.
Судя по всему, Хамзат только что вернулся из командировки, ждал возле
крыльца и от нетерпения копытил землю.
Небритый, черный, с воспаленными от бессонницы глазами, в заляпанном дорожной
грязью камуфляже, начальник охраны
напоминал чеченского боевика. Он демонстративно оглядел чужие машины во дворе и
кивнул на ворота.
- Говорить надо там.
Сели в его машину, Хамзат снял берет и сходу доложил:
- В Новгородскую область ездил. Деревню Соринская Пустынь нашел. Есть
такая.
- Разумеется, есть, - спокойно проговорил Зубатый, хотя ощутил тихий
душевный трепет. - Как там дороги?
- Дороги нет, а дорожный знак сам видел. Только какая область, не понял.
- Как это - не понял?
- С одной стороны - Псковская, с другой - Тверская, а я заехал через
Новгородскую. Где был, сказать трудно,
границы не видно, карты нет. Местные жители сами не знают, в какой области
живут. Одни пенсионеры, никому не нужны.
Мобильник не берет, мертвая зона.
- Ну, а место найдешь?
- Как не найду? С закрытыми глазами найду. Поехали!
- На себя-то посмотри? - урезонил его Зубатый. - Тебя милиция не
останавливает?
- На каждом посту под автомат ставят. Я привык...
- Езжай домой, приведи себя в порядок. Нечего народ пугать.
- Думал, надо срочно, - Хамзат не умел расстраиваться и сразу же злился.
- Ехал всю ночь, машину толкал, телефон
в лужу уронил...
- А что со старухой?
- Как что? Я старуху
...Закладка в соц.сетях
