Жанр: Электронное издание
aleks14
...тоном доктора. - Вот словосочетание необычное, средневековое. Теперь и кликуши
так не говорят. Геенна огненная - это ад.
- Ну кого я мог в ад отправить?.. Может, она имела в виду конкурентов на
прошлых выборах?
- Не исключено...
- Но кто из них туда попал? Один в банке сидит, второй держит городской
рынок. Ничего себе, геенна огненная!
- Погоди, Толя, не горячись и не отчаивайся. Все это очень похоже на
иносказание. - У нее была совсем не женская
привычка - в глубокой задумчивости грызть ногти, отчего руки всегда напоминали
руки хулиганистого, лишенного
родительской опеки, подростка. - Ты у отца давно был?
- Да уж скоро два года...
- На похороны не поехал?
- Куда ему? Три тысячи верст, да и хозяйство не на кого оставить...
- Он один так и управляется?
- Я же говорил, он упертый...
Отец остался в Новосибирской области и на переезд к сыну не соглашался.
Он всю жизнь был совпартработником,
как раньше писали, прошел путь от рядового комсомольца-целинника до первого
секретаря райкома партии, а с началом
перестройки публично проклял генсека, уехал на заимку, завел фермерское
хозяйство и все это время карабкался в
одиночку, не принимая никакой помощи. Зубатый уговаривал его переехать к нему в
область, на выбор дать самые лучшие
земли, ссуду, технику и еще покупать продукцию, однако старик стоял намертво.
- Рыночники хреновы! - резал правду-матку. - Государство в базар
превратили, народное добро разворовали!
Однако когда Зубатый приехал с Сашей, то отец при виде внука неожиданно
попытался скрыть свои
коммунистические убеждения и верность партии, даже просил, чтобы оставили ему
внука на год - настоящего мужика из
него сделать. А свое нежелание уехать из Сибири объяснил так:
- У вас в России, - сказал, - кедра не растет. А я очень уж люблю
шишкобойный промысел. Так что не поеду я...
Отец всю жизнь не особенно тянулся к родне, своих брата и сестру в
последний раз видел лет двадцать назад, к
сыну приезжал всего трижды, и в последний раз десять лет тому. Малой родины,
куда начинает тянуть к старости, у него не
существовало: родился под Астраханью, где после детдома оказался его отец, но
прожил там год и переехал в Липецкую
область, оттуда в армию, потом на целину, с целины на север Новосибирской
области, где ему больше всего понравилось, и
где, сказал, умру. В свои семьдесят отец еще лазал по деревьям, как обезьяна,
накашивал сена на все хозяйство, доил коров,
сбивал масло, обихаживал пасеку в сорок ульев - и все в одиночку! В переносном
смысле, конечно, у отца была не жизнь -
ад, но добровольный, из-за собственной комсомольской упрямости и своеобразного
протеста против гибели Советского
Союза.
- Дай мне подумать, - попросила Снегурка. - Я сразу так не готова
ответить...А вот к отцу бы надо съездить, Толя.
- Скоро съезжу, будет время...
- Желательно вместе с женой и дочерью.
- Нет, пусть уж Маша сидит в Финляндии! Там хоть спокойнее.
- Это тебе спокойнее, - она хотела добавить что-то еще, но не решилась и
встала. - Старайся не думать об этой
кликуше и о пророчествах тоже. А то мы чаще сами называем беду.
- Как тут не думать? Из головы не выходит...
- Хотя, знаешь, Толя, в чем-то она права. Пойди в храм сегодня же
вечером. Вместо того, чтобы на Серебряной
улице торчать.
Зубатый лишь вздохнул, но Зоя Павловна уже села на любимого конька и
погоняла - пока что мягкой плеткой.
- Нет, ты постой в храме и послушай. Просто так, с закрытыми глазами,
будто один стоишь и вокруг никого. Ну
если не можешь с народом, езжай в монастырь, там мирских на службе обычно не
бывает, только послушники. Хочешь, я
позвоню и тебя там примут...
Раньше он отказывался довольно резко или вообще слушать не хотел, и
сейчас чувствовал, как противится душа,
однако сказать об том вслух не посмел.
- Ты же знаешь, тесно мне в храме, даже когда пусто...
Зоя Павловна только руками развела, ушла к двери и оттуда словно бичом в
воздухе щелкнула.
- А ведь старуха правду сказала: Господь нас через детей наказывает!
Снегурка давно и безуспешно пыталась привести Зубатого в храм, и это
теперь скорее напоминало некий спор,
поединок - кто кого. Сама она действительно была глубоко верующим человеком, еще
с тех, комсомольских времен, когда
переодевшись, чтобы не узнали, бегала в церковь. Откуда у нее это пошло, когда
началось, даже сейчас, в пору абсолютной
свободы совести, оставалось тайной, впрочем, как и ее религиозность. Большинство
чиновников аппарата демонстративно
крестились, стояли со свечками, в разговорах оперировали евангельскими
оборотами, нарушая заповедь не поминать всуе.
А Зоя Павловна, как и прежде, снимала и так бедненький макияж, повязывала
платочек до глаз и задами-огородами шла на
вечернюю службу. В представлении Зубатого это и было проявлением настоящей веры
и догадаться, отчего Снегурка
всецело полагается на божью волю, особого труда не составляло. Она и в
комсомольской молодости была
непривлекательной, все свободное время пропадала на ипподроме, с лошадьми, и
почти не следила за собой. Ко всему
прочему, еще в ранней юности упала с коня, сломала ногу и осталась немного
хроменькой, хотя из-за подвижности,
стремительности ума и уникальной памяти убогой никогда не выглядела. В горком ее
взяли, потому что красавиц там
сидело много, а работать всегда оказывалось некому. Когда Зубатый вырос из
комсомольских штанов и его, физикаядерщика
по образованию, назначили директором Второго конного завода, Снегурка
сама напросилась к нему зоотехником
и три года не выходила из конюшен. Разумеется, личная жизнь у Зои не удалась и,
наверное, приходя на ипподром и в
церковь, она чувствовала себя немного счастливей.
Однажды Зубатый все-таки пошел с ней на ночную пасхальную службу из
чистого любопытства, но промаявшись в
душной тесноте часа полтора, надумал уйти, и когда кое-как разыскал Зою
Павловну, даже подойти к ней не решился: в
толпе убогих старух стояла не привычная серая мышка, а преображенная, красивая и
какая-то очень уж нежная женщина.
Пожалуй, еще бы тогда Зубатый поставил первую вешку на дороге к храму,
если бы не одно вопиющее
обстоятельство. Эта истовая молельница по жизни была на редкость несчастливым
человеком, которого преследовало лишь
горе и разочарование. В молодости она ведь наверняка просила у Бога хорошего
мужа, а попался законченный алкоголик,
конюх с конезавода, который после рождения ребенка чуть не зарезал ее, попал в
тюрьму, где и сгинул от открытой формы
туберкулеза. Зоя рвала жилы, поднимая дочь, потому как скоро ее мать неожиданно
разбил паралич, и она двенадцать лет
пролежала, прикованная к постели, превратившись в капризного и даже злого
ребенка.
Зоя Павловна вынесла все, и казалось бы, после таких пыток просто
обречена на достойную зрелую жизнь. Даже в
самых тяжких божьих испытаниях и наказаниях должен быть предел! Если его нет,
значит, не может быть и самого
всевидящего и справедливого Божества. Кто-то есть, обладающий высшей силой, но
тогда это не Бог.
Дочь Снегурки, говорят, красавица писаная, и года не прожила замужем,
загуляла, связалась с черными, стала
торговать на рынке, будто бы проворовалась и откупилась, а потом подбросила
внучку матери и вот уже два года, как
пропала без вести. У начальника УФСБ была проверенная информация, что ее
насильно вывезли из страны и продали
сначала в Турцию, а потом в Арабские Эмираты.
Только об этом наказанной через своего ребенка Зое Павловне никто никогда
не говорил.
После гибели Саши и особенно после вчерашней встречи на Серебряной улице
Зубатый думал об этом и
соглашался, что он сам жил без Бога и не всегда по совести, и в общем-то,
наверное, достоин кары с точки зрения
религиозных догм. Но за какие же грехи этой святой женщине такое наказание?
Когда в то же время местная братва, вчера
еще державшая пальцы веером, сегодня сложила их в троеперстие и, валяя во рту
жвачку, крестилась, жертвовала деньги,
добытые разбоем, и по Божьей воле получала все блага от жизни. Ни у кого никто
не умер, никто сам не заболел, не иссох -
только морды толстели.
А чья же еще воля, если не Господняя, реализуется в храмах?
Сейчас, когда Снегурка ушла, повторив слова безумной старухи о наказании
через детей, Зубатый вдруг подумал,
что она наверняка знает о судьбе своей дочери. Слишком жестко и выстраданно
произнесла эту роковую фразу!
И еще подумал: вот такая женщина, как Зоя Павловна, когда-нибудь
окончательно постареет и станет тоже кому-то
пророчествовать...
Хамзат явился лишь через шесть часов и теперь сам остался на коврике у
порога. Он не привык проигрывать и
почти не умел переживать поражение: все, что было в его кавказской, несдержанной
душе, красовалось сейчас на смуглом
лице. В спокойном, штатном состоянии начальник личной охраны казался вполне
нормальным, даже немного
меланхоличным, возможно, оттого, что был физически сильным человеком, хорошо
знал свое дело и умел управлять
подчиненными. Но при этом в нем все время тлел фитиль, готовый взорвать его в
любое мгновение.
Когда-то Хамзат работал в контрразведке на закрытом предприятии,
известном как Химкомбинат, говорят,
успешно отлавливал шпионов, но с началом первой войны в Чечне его аккуратно
уволили из ФСБ, хотя по национальности
был ингушом, а чтобы не затаил смертельную обиду, предложили должность
начальника личной охраны губернатора. Года
полтора Зубатый горя не знал и нарадоваться не мог телохранителем, пока однажды
тот не привел двух своих земляков с
намерением взять на работу. Покоробило и вывело из себя даже не то, что они
плохо говорили по-русски, были совершенно
неизвестными людьми и один такой земляк уже работал; вывело из себя их
бесцеремонное поведение, когда один пошел по
кабинету, сунув руки в карманы, а второй сел, нога на ногу, и закурил.
- Ты мне еще дикую дивизию приведи, - пробурчал Зубатый. - Убери их
отсюда!
У Хамзата и тогда было все на лице, однако он молча увел земляков, а
потом у себя дома, находясь в трезвом
состоянии, разбил топором всю мебель и когда начал рубить стену, соседи вызвали
милицию.
К сожалению, начальник личной охраны сумел замять скандал, и Зубатый
узнал об этом от Снегурки с большим
опозданием и потому не уволил. Ничего подобного не повторялось, однако, наблюдая
за Хамзатом и его земляком в самых
разных ситуациях, Зубатый пришел к мысли, что его кавказцы, с точки зрения
умеренного темперамента и холодного
рассудка северного человека, чуть ли не постоянно находятся в состоянии аффекта
либо балансируют на самом краю, что
можно расценить, как психическое заболевание - опять же с этой точки зрения.
Сейчас Хамзат едва удерживался, и рассудок его плавал кверху брюхом, как
подморенная рыба, что больше всего
выдавал сильно обострившийся акцент.
- Нет этой старухи на Серебряной улице. Во всем районе нет, в городе нет.
- Ты ее видел вчера? - спокойно спросил Зубатый.
- Видел! Как не видел! Вот она! - и выхватил листок с компьютерным
фотороботом.
Портрет оказался абсолютно точным, все, как запомнил Зубатый, вплоть до
старческих морщин вокруг губ и
немного приспущенных книзу внешних уголков глаз - доброе, усталое лицо...
- Куда она шла с сумкой? - он спрятал фоторобот себе в карман.
- В магазин шла!
- Она что, приехала из другого города, чтоб сходить в магазин на
Серебряной?
- Не знаю, зачем приехала!! Откуда приехала!! Один город - полмиллиона
людей!
Он пока слушался лишь по одной причине - вот-вот должен был остаться
безработным, поскольку Крюков уже
набирал свою команду охранников и Хамзат надеялся, что шеф возьмет его с собой
на Химкомбинат, откуда он когда-то и
вышел в свет.
- Плохо, Хамзат Рамазанович. - Зубатый затянул повод и стал пилить
удилами губы - так делают, если конь
взбесился и понес. - Это называется профнепригодность. Вы не можете выполнить
простого поручения. Не знаю, что вы
делали в ФСБ и как выслужились до подполковника. Не в силах найти обыкновенную
бабушку, с которой вчера
столкнулись нос к носу! Ну что, мне из УВД кого-то просить? Или из вашей бывшей
конторы?
Из состояния аффекта его можно было вывести только унижением, которое
телохранитель переживал глубоко и
болезненно. Но если бы наш мужик от этого дверью хлопнул или, очертя голову, в
драку бросился, невзирая на личности, то
воспитанный на кавказских обычаях сын гор всегда признавал старшего по положению
и возрасту, тут же смирялся до
подобострастия и готов был землю копытом рыть.
- Найду, Анатолий Алексеевич! Дело чести! Клянусь!
Зубатый не сомневался, но смущали сроки, а он со вчерашнего вечера
постоянно думал о дочери и чувствовал
нарастающую тревогу, которой заразил и жену: за день она звонила в Финляндию уже
два раза, но трубку снимал Арвий и,
изъясняясь на английском, говорил, будто Маша спит, поскольку "не могла этого
делать ночью". Зубатый воспринимал все
естественно, но доказать что-либо Кате было невозможно и, судя по голосу в
трубке, она опять впадала в истерику, умоляла
разыскать пророчествующую старуху или приехать домой.
Он уже приготовился вытирать жене слезы, однако отправив Хамзата, понял,
что не уйдет, пока не будет хоть
какой-нибудь информации от Зои Павловны, ибо это единственная надежда что-то
прояснить. Если уж и она явится ни с
чем, то надо в половине десятого снова становиться на пост у девятиэтажки на
Серебряной улице и караулить кликушу,
зная, что это бессмысленно: вчера она сказала все и больше не придет...
Все эти сорок дней после смерти Саши он с самого утра ждал вечера, чтоб
пойти туда и шел, если был в городе, и
вдруг сегодня, прислушиваясь к себе, обнаружил полное отсутствие столь сильного
и необъяснимого притяжения к месту
гибели. Наоборот, после вчерашних пророчеств старухи появилось некое неприятие и
даже отторжение и этого страшного
дома, и самой улицы, будто он ходил туда, чтоб встретиться с кликушей.
Или уж впрямь существуют вещи мистические, недоступные разуму, и Сашина
душа все еще прыгала с крыши на
козырек, билась и звала, манила его, чтоб он своим присутствием облегчил муки,
но на сороковой день они прекратились по
чьей-то воле и сразу же пропала всякая тяга...
К четырем часам Снегурка не пришла, и Зубатый решил ехать домой, попутно
завернув в картинную галерею, чтоб
открыть выставку художников-ветеранов: перекладывать это дело на кого-то
покровителю культуры не пристало. Референт
на ходу отдал заготовленную речь, которую Зубатый сунул в карман, тут же забыл и
оставил вместе с пальто на вешалке,
потому стоял перед публикой, говорил какие-то слова, а сам чувствовал, как его
анатомируют взглядами.
Пожалуй, во всех российских провинциях существовал определенный круг
людей, называющих себя культурными
лишь потому, что не пропускали ни одной выставки, премьеры спектакля,
выступлений гастролеров, и будучи совершенно
разными, появлялись всюду в одном и том же составе, будто исполняя особый
ритуал. Зубатый был уверен, что среди них
есть те, кто искренне сочувствует ему и семье, кто равнодушен, и кто откровенно
смакует чужое горе, мол, наконец-то
свершилось и губернатор пострадал - бесясь от жира, обкуренный его сынок с крыши
сиганул. А вдобавок ко всему и
выборы проиграл!
И все они, пришедшие сюда прикоснуться к прекрасному и вечному, с
троекратным интересом сейчас щупают его
глазами, поскольку всегда лицезрели сильным, властным и гордым, но сегодня он
впервые появился на культурной
публике, уже практически без власти и переживая личное горе. Вернувшись домой,
они будут обсуждать не полотна
художников, ибо выставка - явление более частое, чем вид траурного губернатора,
а в который раз, вольно или невольно, по
добру или со злом, но перемелют ему кости. В этом и заключался культурный
провинциализм...
Зубатый разрезал ленточку, сунул кому-то ножницы и сразу же направился к
выходу, но тут его перехватил
старейший и уважаемый, но крепкий, бодрый и немного сумасшедший художник
Туговитов.
- Примите мои соболезнования, - забубнил он искренне, но быстро. - Саша у
меня был в мастерской, несколько раз.
Я начал писать его портрет, и еще бы два-три сеанса и закончил...
- Портрет? - Зубатый остановился.
- Да, поясной, средних размеров, - затараторил живописец. - Саша был
удивительный юноша! Такие глубокие
глаза!.. Он все время с девочкой приходил, подружкой. Хорошенькая такая,
миндальные глазки и титечки торчком стоят,
сосочки сквозь блузку светятся, золотые...
- У него не было девушки...
- Как же? Была, зовут Лизой! Я ее тоже писал. Символ чистоты и
непорочности!.. И потрясающе талантлива! Я дал
ей холст, кисти, и она тут же начала писать. Для первого раза очень даже!..
Зубатый внезапно вспомнил визиты Туговитова еще в первый срок
губернаторства: приходил с предложением
подарить областному центру триста своих полотен, но с условием, что для них
построят дом-музей и чтобы там же была
мастерская и квартира художнику. Прикинули затраты и пришлось отказать.
Может, его обидел и отправил в геенну огненную? Но Туговитов не
родственник, не похож на старца, тем паче, на
святого...
- Вы должны обязательно посетить мою мастерскую! - Художник тянул за
рукав. - Это же удивительно, последний
портрет, буквально за неделю до гибели. Неужели вы не хотите увидеть сына живым?
- Хорошо, зайду к вам и посмотрю портрет, - на ходу пообещал он. -
Пожалуйста, не говорите о нем моей жене.
Натянул пальто, кепку и опомнился.
- А девочка? Девушка?.. Как ее найти?
- Есть телефон ее подруги, - художник зашарил по карманам. - Я и подругу
ее пишу. Такая свежая, грудастенькая, а
губки все время чуть-чуть приоткрыты...
Он не дослушал, не дождался номера телефона и шагнул в распахнутые
двери... И чуть не столкнулся на крыльце с
Зоей Павловной, озябшей на ветру в бесформенном плащике, в котором она ходила в
церковь.
- Я вспомнила, Толя, - на редкость эмоционально зашептала она. - Это было
давно, как только тебя избрали на
первый срок... Все вспомнила, восстановила события. По времени тоже. Старец
пришел на четвертый день после
инаугурации.
Они остановились в укромном месте на берегу реки, возле памятника коню:
когда-то область занималась
коневодством и шла ухо в ухо с конезаводами Дона и Кубани.
- Ну, и что дальше? - поторопил Зубатый. - Кто этот старец?
- Юродивый. Теперь понимаю, он был юродивым, а не просто бродягой. Он не
местный, откуда-то пришел.
Возможно, издалека. У нас таких никогда не было.
- Откуда ты знаешь?
- Ну, облик другой, и вообще... Я же работала в отделе административных
органов, все крикуны были на учете. Да
и наши старики не способны, нет такой дерзости. Была зима, помнишь? А он пришел
босой, в рубище... Еще к старому
зданию администрации. И стал кричать. Палкой грозил и кричал.
- Что он кричал? - Зубатого охватывал озноб, точно такой же, как вчера,
после разговора с кликушей.
- А тебя звал!
- Меня?!
- Тебя, Толя, тебя. По фамилии звал - Зубатый. Говорят, часа полтора
кричал.
- Что потом? Куда делся?
- Потом известно, кто-то позвонил, пришли милиционеры, забрали и увезли в
отдел.
- И кто же он?
- Неизвестно, документов не было. В милиции сказал, ты - его правнук. То
есть, он твой прадед.
- Сколько же ему лет?
- Ну уж больше ста. Может, сто десять...
- Такого быть не может! В таком возрасте и ходит босой? Нет, тут что-то
не так!..
- Может, Толя, юродивый все может. Его врач осматривал, примерный возраст
подтвердил. У них там есть свои
способы... Его подержали сутки и выпустили. А он снова пришел к администрации и
закричал...
- Что же ты ничего не сказала тогда? - постукивая зубами, спросил он. - Я
же просил, чтобы все, что случилось...
- В тот момент сама ничего толком не знала. Но примерно через неделю я
тебе говорила о нем.
- Говорила?
- Ну конечно! Но в то время столько юродивых приходило! Всякий народ лез,
проходимцы, авантюристы... Дети
лейтенанта Шмидта. Ты послушал и, наверное, забыл.
Зубатый сел на ступени постамента памятника и сжался, чтоб унять дрожь.
- Потом что было? - спросил сквозь зубы.
- Старца опять забрали и отправили сначала в дом престарелых, а потом
вроде бы в психушку. Или сразу туда, я
точно не знаю. А в наших диспансерах и в самом деле ад кромешный...
- В какую? Куда?
- Да, наверное, в нашу. Нужно поднимать документы в милиции, в нашей
больнице...
Он не стеснялся своего озноба перед Снегуркой, но в десяти шагах маялся
молодой телохранитель Леша Примак и
мог видеть, как экс-губернатора колотит. Почему-то даже в такую минуту ему было
не все равно, что могут подумать о
нем...
- Стой! - Зубатому вдруг стало жарко. - Зачем он приходил? Помощи просил?
Или что сказать хотел?
- Я же тебе говорила! - голос у Зои Павловны стал неприятно визгливым,
как у торговки. - Повторить и то
страшно... Тогда думала, просто сумасшедший старик, самозванец, псих... Не
узнала святого, имени не спросила... А он
ведь предупреждал нас! Кричал!
Зубатый надвинулся на нее и снял кепку.
- Что?! Что кричал?
Снегурка облизнула пересохшие губы, сглотнула этот чужой голос и глянула
снизу вверх.
- Боги спят! Что же вы так шумите, люди? Если молитесь, шепотом молитесь
и ходите на цыпочках.
Разбудите богов до срока, опять нас беда постигнет!.. И еще что-то
говорил... А к тебе пришел, чтоб ты царю об
этом сказал...
В этот миг она сама напоминала блаженную...
3
На следующий день, когда внутренняя паника немного улеглась и положение
уже не казалась таким опасным, как
вчера, Зубатый попытался выстроить собственное отношение ко всему происходящему,
поскольку тонул в
неопределенности. Он делал так всегда, если в каком-то сложном вопросе не видел
никакого выхода: садился за стол и,
рисуя на бумаге символические фигурки зверей, которые обозначали людей и
связанные с ними события, таким образом
растаскивал ситуацию на составляющие. Затем сортировал картинки, раскладывая по
кучкам плюсы и минусы, уничтожал,
что взаимно уничтожалось, и получался своеобразный сухой остаток, с которым
можно было работать.
На сей раз и это не помогало, поскольку из-под фломастера выходила лишь
овца, под которой подразумевалась
дочь, и в голове сидела единственная мысль - сейчас же поехать в Финляндию. Он
понимал: под собственное крыло не
посадишь и от судьбы не убережешь, однако все утро думал о Маше и дважды звонил
в Финляндию (дочь еще не
проснулась), пока взгляд не наткнулся на фотографию отца. Снимал еще Саша, в ту,
последнюю поездку: отец стоял в
белом, трепещущем на ветру халате среди ульев на пасеке, высокий, худой, как
жердь, дымарь в руках, шляпа накомарника
на голове, загорелое лицо под черной сеткой словно затушевано, и отчетливо видно
лишь клок седой бороды...
Очень похож на юродивого.
Лет пять назад у него передохли пчелы, пропали в тайге две из четырех
коров (по слухам, напакостили местные),
заклинил двигатель единственного трактора и не уродилась кедровая шишка. Зубатый
со дня на день ждал, когда отец
запросит пощады, ибо несмотря на хорошую физическую форму, возраст и усталость
от неудач не позволили бы еще раз
подняться из пепла. Но в это время к нему приехал местный писатель с колючей и
скользкой фамилией Ершов, попил со
стариком медовухи, а потом опубликовал в своем журнале пространный очерк о силе
русского характера. И ведь, наглец,
Зубатому прислал, дескать, погордись своим отцом, господин губернатор!
Отец был человеком тщеславным, что всю жизнь старательно скрывал, и по
головке его никогда не гладили, все
больше против шерсти, и от этого, прочитав о себе хвалебный опус, прослезился и
настолько вдохновился, что продал
квартиру в Новосибирске, машину, снова купил пасеку, коров, коня, отремонтировал
трактор и остался на заимке.
Два года назад, когда Зубатый приезжал к нему с Сашей в последний раз,
старик все еще светился от радости, хотя
возрожденное хозяйство опять шаталось: сливочное масло, мед и кедровый орех
посредники брали за гроши, а самому
торговать на рынке стыдно, многие до сих пор узнают, да и хозяйство не бросишь.
Нанимать же людей, эксплуатировать
чужой труд для истинного коммуниста ни в какие ворота. Писатель, натоптав
дорожку, заглядывал к отцу часто и все
больше сводил его с ума, вселяя какие-то сумасшедшие надежды. На обратном пути
Зубатый попытался отыскать Ершова в
городе, однако сказали, будто он спрятался у себя на даче.
Ехать к отцу он решил в один миг и взялся было за телефонную трубку, но
вспомнил, что свободен, что теперь не
нужно докладывать в администрацию президента и объяснять причину выезда за
пределы области, а надо всего-то -
оставить записку жене: Катя опять всю ночь бродила по дому и теперь спала
беспробудно. Правда, дорогой в аэропорт он
все-таки отзвонился Марусю, но больше по дружбе, чем по долгу. В самолете он
как-то незаметно успокоился, мысли об
отце, о его немеряной упрямости вдруг потеряли обычный критический мотив. А что
ему, прожившему всю жизнь на
людях и во имя людей, оставалось делать, когда его публично опорочили,
опаскудили, с ног до головы облили грязью? Не
его лично, а партию, в которой он состоял, и великое коммунистическое дело,
которому он служил искренне и честно.
Вначале у него было настроение собрать таких же преданных партийцев и выйти с
пулеметами на Красную площадь против
изменников и предателей, однако скоро он резко и навсегда отказался от всякой
борьбы, и не потому, что остыл,
образумился - вдруг увидел: не с кем умирать на площади! Народу много, все
кричат, возмущаются, но не с кем.
Вот тогда он ушел от людей на заимку, к крестьянской работе: наверное,
отцу было очень важно доказать свою
жизнеспособность и полную независимость. Теперь и ему, Зубатому, светит та же
участь, ибо лучшие годы позади, а после
смерти Саши незаметно пропала всякая охота карабкаться куда-то еще, и он
серьезно раздумывал, нужен ли ему
Химкомбинат. Губернатор области, как ни говори, удельный князь, хоть и надо
подданным кланяться и за ярлыком в
Москву ездить, а что такое ядерное производство в закрытом городе? Да, вроде бы
хозяин, но только внешне; на самом деле
никакой самостоятельности, все под жест
...Закладка в соц.сетях
