Жанр: Электронное издание
aleks14
...очайшим контролем.
Не лучше ли, как отцу, уйти на хутор? Вспомнить время, когда руководил
конным заводом (ведь чему-то научился
за три года!) и завести ферму. А то ведь на всю область, когда-то известную
своими рысаками и тяжеловозами, осталось три
десятка лошадей, и если оценивать благополучие населения по количеству голов
тягловой силы, то нищета кругом стояла
невообразимая.
С такими мыслями Зубатый и летел, и ехал, и потом шел пешком заснеженной
и грязной лесной дорогой. Жизнь в
этом углу замерла еще лет пятнадцать назад, когда дорубили сосновые боры и
древние кедровые рощи, леспромхоз
закрылся, избалованный длинным рублем, народ разбрелся в поисках прежнего
достатка, бросив таежные деревеньки вдоль
реки, и на всю округу, площадью со среднее европейское государство, осталось
менее десятка живых душ. Туземное
население отличалось редкостным недобрососедством, жили каждый на своей заимке,
в гости к друг другу не ездили,
сгорали от зависти, если что-то кому-то удалось, не радовались, а чаще строили
пакости, поскольку жить и промышлять на
огромной территории приходилось чуть ли не бок о бок: плодоносные кедрачи чудом
сохранились только в речной пойме,
здесь же были покосы, пастбища, да и сами хутора, оставшиеся от поселков, стояли
по одному берегу через три-четыре
версты. Никто не знал причины такой разобщенности, говорят, в старину о подобном
и не слыхивали, но отец, как человек
пришлый, объяснял по-своему: дескать, местные признаться не хотят, а на самом
деле это старые, чисто сибирские таежные
законы, возвращенные новой властью, ибо при капитализме, в эпоху беспощадного
рынка, человек человеку волк.
Отцова заимка стояла у обрывистого песчаного берега, который подмывало
каждую весну, и в воду летели покосы,
огороды и постройки. Старый и еще крепкий дом, бывший когда-то крайним, оказался
первым и единственным, стоял
теперь почти над водой - вся деревня давно ушла в реку. Отец даже не пытался
укреплять берег, да это было бессмысленно:
легкий и текучий песок древней пустыни (вокруг отчетливо просматривался дюнный
ландшафт, ныне покрытый лесом и
мхами) можно было заправлять в песочные часы. Он загадал: проживу столько,
сколько выстоит дом, и если свалимся, то
вместе. Непонятно, что случилось, но разрушение материка остановилось, высокий
белый яр слегка выположился, и песок
затвердел до наждачной твердости. От завалинки до края обрыва оставалось три с
половиной шага, и вот уже несколько лет
это расстояние не уменьшалось ни на вершок.
Едва Зубатый вышел из леса, как на заимке залаяла собака, злобно и
яростно, будто на чужого. В густых сумерках
было светло от свежего снега, отчетливо виднелся дом, длинный рубленый коровник,
сараи и могучие скирды сена, уже
вывезенные с лугов и сметанные на хозяйственном дворе, вот только окна оказались
черными, без огонька. Несмотря на
отдаленность и уединенность, отец не отказывался от благ цивилизации, при
керосинке или в темноте никогда не сидел,
вечерами зажигал свет даже во дворе, сам обычно смотрел телевизор и потому денег
на электростанцию и горючее не жалел.
Зубатый приблизился к изгороди, посвистел, окликнул собак и тут увидел среди них
чужую - урода на коротких лапах с
головой овчарки. На миг стало тревожно и знобко, но в это время из сарая вроде
бы выбился свет и вышел отец - его
сухопарую, высокую фигуру спутать было невозможно.
- Кто там? - окликнул он.
- Это я, папа! - Зубатый ощутил волну тепла.
- Ну? Вот так гость на ночь глядя. - Отец отогнал собак, а урода посадил
на цепь. - Давай заходи...
Он всю жизнь был человеком сдержанным и суровым. Можно не видеться
несколько лет, но при встрече лишь
руку подаст и пожмет по-товарищески - не обнимет, не расцелует и вообще никак не
выдаст своих чувств. Мать умерла
слишком рано, и Зубатому всегда не хватало отцовской ласки.
- Что без света сидишь? - От отца пахло коровами и парным молоком.
- Дойка у меня, энергии не хватает...
Зубатый ждал тяжелого вопроса о гибели Саши - а чем еще мог встретить
скорбящий дед? Однако ни о чем не
спросил, запахнул белый халат, ссутулился и заспешил назад. Коровник, срубленный
отцом еще в начале своего фермерства
на "вырост", был заполнен до отказа - голов тридцать на привязном содержании,
причем, коровы черно-пестрые,
породистые. В теплом парном воздухе горел длинный ряд лампочек, кругом покой,
чистота и лишь назойливо зудели
портативные доильные аппараты. Однако более всего удивило другое: сам отец вроде
бы лишь контролировал работу, а
доили три женщины разного возраста. Два года назад о наемном труде отец даже
мысли не допускал.
- Ты развиваешься, - непроизвольно заметил Зубатый, но отец, похоже,
расценил это как похвалу, хмыкнул, взял
бидон с молоком и открыл дверь.
- Иди сюда.
В рубленой пристройке, обшитой пластиком и напоминающей операционную,
оказалась сепараторная. Отец вылил
молоко в резервуар и ткнул кнопку. Видимо, хотел произвести впечатление,
погляди, мол, все по последнему слову
технологии - не произвел, и потому спросил хмуро:
- От трассы пешком пришел?
- Таксисты не едут...
- Мог бы подождать, через сорок минут придет машина. Два раза в день
ходит, утром и вечером, с молочного
комбината - сливки туда сдаю. Ты это запомни на будущее.
Надел очки с резинкой и, превратившись в колхозного счетовода, стал
выписывать накладные.
Через четверть часа дойка закончилась, фляги с отсепарированными сливками
и обрат погрузили на тележки и
вывезли по бетонной дорожке к воротам. Женщины тут же разобрали сепаратор,
вымыли части горячей водой,
прополоскали и поставили в жарочный шкаф: работали быстро, старательно и как-то
невесело, непривычно молча - не то,
что колхозные доярки. Отец подождал, когда они переоденутся, проводил на улицу,
выключил свет и лишь тогда спросил
мимоходом:
- Надолго пожаловал?
- Да нет, как всегда...
- А что теперь - как всегда? - намекнул он на свободу от губернаторства.
- Погостил бы...
- Некогда, пап...
- Ну, тогда пошли. - Отец повел не к дому, а в обратную сторону. - Мою
ферму ты видел, коровки элитные, из
Голландии. Привередливая скотина! Наша что попало жрет, и солому за милую душу.
Этой же заразе особое сено подавай,
овощи, комбикорм - шестнадцать наименований всяких добавок! С ума сойдешь. Но
зато молока до восемнадцати литров за
удой!.. А тут потомство, молодняк, двадцать четыре головы. Это у меня золотой
запас. Ты знаешь, сколько сейчас стоит
элитная годовалая телка?
Он будто забыл о смерти внука, хотя Зубатый подспудно все еще ждал
расспросов, может быть, каких-то горьких
или просто слов соболезнования, утешения, но уж никак не экскурсии по хозяйству.
- Не знаю, - отозвался он грустно. - Должно быть, дорого...
- Тебе что, не интересно?
- Нет, почему? Интересно. Откуда все? Клад откопал или чужие деньги
отмываешь?
Отец не обиделся, а вроде бы даже самодовольно снова хмыкнул.
- Клад нашел... Видишь, сруб? Еще один коровник. Хотел каменный
поставить, да ведь в деревянном животному
лучше, надои увеличиваются. Проверенный факт... А теперь пошли на берег.
В углу двора, за поскотиной, выходящей к реке, оказался фигурный бетонный
фундамент, на котором заканчивали
рубить первый венец из бревен, более метра в толщину, а рядом, присыпанный
снегом, высился штабель такого же леса, но
распиленного повдоль на две пластины. Подобные древние сосны еще кое-где торчали
по тайге, возвышаясь над лесом раза
в три; деревья оставляли семенниками еще в тридцатых годах, своеобразными
сеятелями, и они сделали свое дело. Молодые
боры давно заполонили старые вырубки и уже матерели, а эти сосны медленно и
долго умирали, засыхая на корню. Ни одна
буря не могла повалить их, и разве что молния иногда расщепливала их от вершины
до корня. Местные жители гнали
сухостой на дрова, а когда он закончился, то стали валить и живые деревья,
поскольку сосны в четыре обхвата не лезли в
пилораму и вообще никуда больше не годились. Помнится, отец сам пилил крепкие,
белые, хрусткие от спелости, кряжи и
ворчал, дескать, такой материал жжем в печах, дом бы поставить из него - на века
хватило... И вот, кажется, решился.
Чуть дальше начатого сруба торчал автокран и строительный вагончик, в
окошке которого горела керосиновая
лампа и дымок вился из железной трубы.
- Неужели дом будет? - спросил Зубатый.
- Верно, угадал. Я рассчитал: девять венцов и двухэтажный дом на
подклете. Где-нибудь видел такое?
- А что же так близко от обрыва?
- Почему бы нет? Геологи заезжали, сказали, ставь. Река русло меняет.
Меандра скоро отомрет и превратится в
старицу.
- На века строишь, - намеревался похвалить Зубатый, но не получилось. -
Ты извини, но на какие шиши все? Я тебя
предупреждал не брать черный нал, ни у кого! Денег тебе дадут, но потом отнимут
и дом, и коров, и все хозяйство...
Отец поднялся на сруб и сел.
- Значит, батя у тебя дурак? Ничего не соображает? А ты поучить приехал?
Как хозяйство вести, у кого деньги
брать...
К его неласковости он давно привык и с годами, взрослея, относился к
этому с иронией, в ответ на строгость
смеялся, обнимал родителя, а тот выворачивался и ворчал:
- Перестань! Не люблю. Телячьи нежности...
Но сейчас он не чувствовал желания все свести в шутку и раззадоривать
понапрасну отца. Напротив, то ли от того,
что любящий дед ни словом не обмолвился о внуке, то ли сыграла застарелая,
живущая с юношеских лет, страсть не
соглашаться с отцом, беспричинно перечить ему, Зубатый ощутил неожиданный толчок
неприязни.
- Ну, поучи, поучи! - еще больше разогревал отец. - Сам-то кто ты теперь?
Видел я по телевизору, как тебя
прокатили. Пацан какой-то свалил! А? Что? Если бы был настоящим губернатором,
хозяином в области, отцом семейства,
кто бы тебя тронул?.. Приехал весь в говне и еще учит! Нет бы порадоваться за
отца...
Следовало сразу задавить назревающий конфликт на корню, подчиниться отцу,
покаяться, но он чувствовал, как ко
всему прочему примешивается неясная, подростковая обида, и вот уже в глазах
зажгло - будто слезы приступают.
- Да я бы порадовался, но не узнаю тебя, - сквозь зубы проговорил он. - А
где принципы? Убеждения? У тебя
наемный труд, эксплуатация человека человеком, капитал... Бывший секретарь
райкома.
- И это ты меня учишь? - зло изумился отец. - Ты меня мордой в принципы
тычешь?
- Что вижу, то и говорю...
- С волками жить - по волчьи выть! Я убеждений не меняю. А моих
работников при любом режиме приходится
эксплуатировать. Потому что лодыри! Колхоз на паи разодрали, коров по дворам
развели, технику за полгода прожрали!
Теперь пришли - возьми, с голоду помрем!.. А эти мужики?
Указал на вагончик гневной рукой и вдруг умолк. Зубатый нагреб снегу с
бревен и растер лицо - в глазах вроде бы
похолодело.
- Ты бы хоть о Саше спросил! - обида вырвалась наружу, но без прежней
жгучей боли.
- А что спрашивать? - он неторопливо спустился вниз и направился в
сторону дома. - Пошли со мной.
Еще оставалось желание не подчиниться, однако это выглядело глупо.
Зубатый поднял кейс и двинул по
размашистым отцовским следам.
В крестьянском дворе и в подклети когда-то держали всю живность, и в доме
раз и навсегда поселился особый,
специфический запах скота, старого жита и преющего дерева. И кто бы ни жил
здесь, каким бы ни был чистоплотным, этот
дух оставался неистребимым, но неощутимым для хозяина. Однако запах бросался в
нос всякому человеку со стороны, и
нужно было не один месяц прожить в этих стенах, чтобы принюхаться и больше его
не чувствовать. Сколько бы Зубатый ни
приезжал к отцу, так и не мог привыкнуть к запахам, и сейчас, шагнув через
порог, готов был зажать нос и дышать старался
ртом. В избе ничего не изменилось: все та же мебель, перевезенная из города,
книжный шкаф с собраниями сочинений
коммунистических теоретиков, на стенах, вперемешку с бумажными копиями картин,
почетные грамоты и
благодарственные письма, развешанные так, чтобы не выдавать тщеславие хозяина.
Зубатый вошел, как мимолетный гость, поставил кейс и присел у входа. Отец
на то внимания не обратил, аккуратно
снял сапоги, прошел в горницу и через минуту вынес оттуда пластиковый пакет.
- Что спрашивать-то? - проворчал и сунул пакет под нос. - На, нюхай! Чем
пахнет?
Понять, что там, было невозможно: отовсюду несло запахом скота,
перепревшим навозом и старым хлебом.
- Не чую... Что там?
- Конопля! На Федоровской заимке возле летней фермы ее чертова прорва
растет.
- Ну и к чему это?
- Сашка рюкзак набрал, говорит: во, сколько кайфу привезу! В аэропорту
нас не проверяют, ходим через зал какихто
там персон... Я отнял, на его глазах спалил и по затылку настукал. А он на
Федоровскую сбегал и еще пакет принес. И это
почти два года назад! А за это время немало воды утекло, на дурное дело его
много не надо.
- Нет, он не был наркоманом, - помолчав, проговорил Зубатый. -
Прокуратура все проверила... Некоторые его
приятели курили и даже кололись, а сам - нет.
- А это что? - Отец потряс пакетом. - Вот это прокуратура видела?..
Обкурился до чертиков и прыгнул! Говорил
тебе: оставь после школы у меня хотя бы на год. Побоялись, воспитаю
коммунистические идеалы, в артисты отдали!.. Ты
наркотики пробовал? Нет! И я нет, и мой отец. Чего же твой сын на них
набросился?
Казалось бы, наконец они заговорили о самом главном, но слушая отца,
Зубатый вдруг вспомнил, зачем приехал -
выяснить свою родословную, узнать, жив ли и вообще может ли существовать его
прадед?
Однако отец слова не давал вставить.
- Вы все советскую власть хайте, партию клянете! А при нас была такая
наркомания? Была пропаганда? Шприцы
при нас раздавали?.. Да только одни лагерники заразу эту потребляли, и то не
все. Ну, изредка сыночки больших
начальников от жиру бесились. А нынче что?
Дальше пошла обычная риторика, замешанная на обиде, Зубатый слушал
вполуха, размышляя, как бы начать
разговор о родне. Отец же еще больше распалился.
- За сыном не усмотрел, а воспитывать меня приехал! Откуда деньги взял,
наемный труд!.. Я у тебя на развитие
копейки попросил?! Нет, все сам нашел. С помощью надежных друзей! С чего вот ты
невзлюбил товарища Ершова? Что он
тебе сделал? А вон как взъелся на него!...
- Нечего пожилых людей обманывать! - Зубатый все еще чувствовал
отчуждение. - Тешить сказками...
- Сказками?! Посмотри вокруг, вот это сказка! Один за целый колхоз
работаю, - отец рассмеялся самодовольно и
невесело. - Между прочим, Михаил Николаевич вовремя шепнул, когда "Родину"
начнут банкротить. И помог кое-чем. Ты
же соображаешь в капитализме, знаешь, кто устраивает банкротство и с какой
целью? Помнишь, совхоз-миллионер был?..
Только наживы эти акулы не получили. С помощью Ершова я у них совхозное
имущество из-под носа увел. Часть
имущества выкупил, часть забрал через арбитражный суд. Им крохи достались. С
волками надо по-волчьи! Они думают,
лишь у них клыки с акульим загибом. Вот откуда коровки взялись, техника. А ты
грамоте учить приехал! Чудило!
- Да, ты уже ученый, - не сразу отозвался Зубатый. - Не за тем я ехал...
- Тогда зачем? Думал, пожалею? Вместе поревем?
- Скажи, пап, ты отца своего хорошо помнишь?
- Конечно, помню, хоть и малой был еще...
- А он что-нибудь рассказывал о своем отце? Отвоем деде?
- Мне-то что он мог рассказать?.. Знаю, мой батя из беспризорников. Мать
говорила, родителей помнил смутно.
Как и я его в общем-то... А ты это к чему спрашиваешь?
- Настала пора с родней разобраться, - уклонился Зубатый. - Мне же через
год пятьдесят... А он что-нибудь
рассказывал о детстве? Откуда родом, кто родители? Как он в беспризорники попал?
Родители умерли или сбежал?
От таких вопросов отец немного потеплел и неожиданно погрустнел. Вообщето
он не любил вспоминать прошлое
и если когда говорил о своем детстве, то всегда скупо и неохотно, мол, одна
нужда, голодовка. Кроме него было еще четверо
младших, сестра и три брата, но выжили сестра, брат и он. И то потому что в
неурожайный на картошку год ушел с сестрой к
чужой одинокой старухе, в село за семьдесят верст. А в пятидесятом мать
надорвалась на лесосплаве и умерла, младших
разобрали материны родственники, а его отправили в город, в школу ФЗО.
- Кто его знает? Может, и сбежал. Мать говорила, с поезда его сняли гдето.
И поместили в детский дом.
Коммунисты заботились о детях, в три года извели беспризорность. А нынче сколько
ребятишек по вокзалам живут?
- Где был детский дом? - невзирая на "лирические" отступления-, продолжал
Зубатый. - В какой области?
- По-моему, в Новгородской. Документов не сохранилось, изба сельсовету
отошла. Да и какой там детский дом?
Как мать рассказывала, колония для несовершеннолетних. - Отец вдруг спохватился.
- Давай хоть поужинаем. А то сидим,
как неродные... Правда, выпить нечего, медовухи нет, пасеку давно продал, а вина
не запас, не ждал гостей. Да что-то в
последнее время и не хочется...
Вымыл руки под медным рукомойником и засуетился возле русской печи. А
Зубатый мысленно уцепился за
название области и будто бы услышал в нем что-то знакомое и полузабытое:
кажется, кто-то уже произносил это слово -
Новгородская...
- Теоретики до конца не оценили благотворное влияние труда на развитие
человеческой личности, - рассуждал отец,
собирая на стол. - Тяжелая физическая работа притупляет чувства, практически
исключает понятие радости бытия. Это я на
себе испытал. От чрезмерного труда душа черствеет, ожесточается, человек
становится замкнутым и нелюдимым. И все
потому, что в рабский превращается сам образ жизни, и включается инстинкт
самосохранения - желание выжить любым
путем...
Видимо, таким образом он пытался оправдать неласковую встречу с сыном,
однако Зубатый всю жизнь помнил его
таким и бывало, в школьные годы, неделями не видел отца, все время разъезжавшего
по району. У него и тогда был не
совсем вольный образ жизни, но при этом существовала радость бытия, поскольку
мать все время ревновала и
допытывалась у водителя, к кому он заезжал, где ночевал.
- В Новгородской области, наверное, детских домов было немного, -
предположил Зубатый, возвращаясь к
разговору. - Ну, один-два. Установить можно, если сохранились архивы...
- Что тебе архивы? Мать говорила, детдом располагался в каком-то бывшем
монастыре, - между прочим вспомнил
отец, когда уже сели за стол. - И рассказывала один случай... Там, в церкви,
захоронение было, гробница какого-то святого.
Так они раскопали, достали череп и им играли. Антирелигиозная пропаганда была...
А нынче что, не играют черепами?
- Может, и фамилию дали в детдоме? По прозвищу, например?
- Фамилия родовая, - уверенно заявил отец. - И деды наши были
жестянщиками-медниками.
- Откуда такая информация? - изумился Зубатый.
- Мой батя с раннего детства запомнил стук молотка по медному листу. И
даже сам потом пробовал гнуть и
выстукивать из жестянок всякие поделки. И у него получалось! Умение выполнять
какую-то работу передается по
наследству, от отца к сыну, в генах. Я отлично помню бубенчики на нашей корове,
батя сам делал...
- Значит, способности к руководству мне от тебя достались?
- Нет, - серьезно сказал отец. - Это не передается, это горбом
зарабатывается, стремлением.
- А где они жили? В городе, в деревне?
- Кто знает? Жестянщики могут везде жить. Может, какая-то промышленная
артель... Не понимаю, чего ты так
допытываешься?
Та, вдруг вспыхнувшая неприязнь к отцу почти растворилась, но оставалась
еще некая полупрозрачная пленка,
сквозь которую трудно было смотреть открыто и говорить откровенно.
- Тебе что, не интересно прошлое? - увернулся Зубатый. - Сейчас все
опомнились и ищут свои корни...
- Ладно врать! - оборвал он. - Что-то ты скрываешь, парень. Приехал, как
с неба свалился, вроде и по Сашке
горюешь, а чего-то не договариваешь... Скажи лучше, куда тебя приставили? В
Думу, в министерство?..
- Да пока никуда.
- Как так? Ты теперь в новую номенклатуру попал, на улице не оставят.
- Мне сейчас и думать об этом не хочется...
- Вижу, другое у тебя в голове... Но никак связать не могу: у человека
сын погиб, работу отняли, власть, а
интересует его родня.
- Сам пока ничего связать не могу, - отмахнулся Зубатый
- Ну, как хочешь, - мгновенно отдалился отец. - Я за душу никого не тяну.
После ужина он собрал посуду, сложил в таз, но мыть не стал: вероятно, и
в доме появилась работница, везде
чувствовалась женская рука. Похоже, вместе с расцветом хозяйства и нравы у отца
поменялись, по крайней мере, перед
сном даже телевизор не включил, лишь на ходики глянул да показал на кровать в
горнице.
- Ложись там, завтра рано вставать...
Однако сам сразу не уснул, ворочался, вставал и пил воду, что-то в окна
высматривал. Зубатый несколько раз
начинал дремать, но от чего-то вздрагивал, ощущая беспокойство, и потом долго
прислушивался к звукам в доме.
Совершенно неожиданно он обнаружил, что не чувствует больше непривычных
крестьянских запахов и одновременно както
незаметно исчезла эта мутная пленка перед глазами. Он полежал, прислушиваясь
к своему состоянию, и спросил
негромко, в пустоту:
- А бабушка говорила, как звали твоего деда? Показалось, отец заснул -
вроде, и дыхание ровное, размеренное, и
тишина в избе дремотная...
- Раз отца звали Николай Васильевич, значит, Василий, - сделал он
заключение. - А жил, скорее всего, в селе под
названием Соринская Пустыня или Пустынь, точно не знаю.
- Что ж ты раньше не сказал? - Зубатый привстал.
- Да это все приблизительно. У нас на целине агроном был, откуда-то из
Черноземья родом. Так вот он по
молодости работал в этой Пустыни и говорит, там половина населения с фамилией
Зубатый. А село это вроде как раз в
Новгородской области или где-то рядом.
- Вот видишь! Уже есть где искать!
- Может, я еще что вспомнил бы, - после паузы проговорил отец. - Коль
знать, кого ты собрался искать.
- Пока сам не знаю кого. Ко мне человек приходил, старец. Не совсем
здоровый человек, будто юродивый. Моим
прадедом назвался. А я его не принял, не поговорил... Тогда их много
приходило...
Отец так долго молчал, что снова почудилось, спит, но вдруг скрипнула
кровать и послышался совершенно бодрый
голос:
- Значит, он существует.
- Кто - он? - машинально спросил Зубатый.
- Твой прадед. Мать о нем перед смертью вспоминала. Будто отец говорил,
мол, если не вернусь, не одни на свете
остаетесь. Поищите деда Василия, он жив, люди видели. Он хоть и старый, но ведь
мужик...
Он прилетел в полдень и потому, не заезжая домой, отправился на работу с
единственным желанием повидать Зою
Павловну, обсудить с ней последние новости и ехать дальше, в Соринскую Пустынь,
если она еще существует. Едва Зубатый
вошел в кабинет, как следом заглянула секретарь-референт и сообщила, что к нему
идет Крюков. Желания встречаться с
ним не было, но отказывать поздно: вновь избранный губернатор уже входил в
сопровождении двух своих доверенных лиц,
исполняющих обязанности помощников, телохранителей и просто слуг. Зубатый всем
подал руку, предложил сесть, однако
дружки застыли у порога, а сам Крюков прошелся по кабинету, заглянул в комнату
отдыха и встал, облокотившись на
подоконник.
Ему только что исполнилось знаменитых тридцать три года. Тип лица у него
был моложавый, подростковый, плохо
росла борода и, видимо, зная об этом, он все время старался быть серьезным,
смотрел чуть исподлобья, держался степенно,
независимо и все равно отовсюду торчали мальчишеские уши. За четыре года в Думе
он пообтесался, научился носить
дорогие гражданские костюмы, говорить складно, жестко, с холодным лицом, хотя
заметно умерил неумеренные пыл и
страсть.
Зубатый отлично помнил его, когда Крюков поднимался из народных глубинных
пластов к свету своей
политической звезды, вернее, поднимали его всем областным миром, чтобы
противопоставить двум криминальным
авторитетам из разных группировок, оказавшимся кандидатами в одном округе.
Командиры производства, чиновники и
интеллигенция уже не вызывали доверия у людей, поэтому расчет сделали верный, и
начальник клуба из танкового полка,
расквартированного за чертой города, человек из офицерских низов, прошел с
хорошим отрывом.
Правда, потом Зубатый в сугубо личной беседе предупредил Крюкова, чтобы
он больше никогда и нигде не говорил,
что отец его - алкоголик, и парень с детства карабкался и пробивался сам.
Конечно, это обстоятельство сработало во время
встреч с избирателями, сблизило с народом, возможно, повлияло на доверие: мол,
он такой же, как мы. И хорошо, не
нашлось никого, кто дал бы ему тем же салом по мусалам: дескать, ты что же, сын
алкоголика, законы нам станешь
сочинять? Или хуже того, подвернулась бы злоязыкая бабенка и отчихвостила
красноухого лейтенанта, чтобы уважал отца,
каким бы он ни был, не позорил принародно и не зарабатывал себе на этом очки. В
общем, Зубатый все это популярно
объяснил, молодой депутат бледнел, краснел, каялся и обещал исправиться.
Скорее всего, урок этот оскорбил его, остался незарастающей раной на
самолюбии, ибо уже через год Крюков встал
в оппозицию губернатору. Упрямство, ловкость, напор и трезвый прагматизм бывшего
начальника клуба, его чистая победа
во втором туре - все это Зубатому даже нравилось, и хотя червяк грыз, что
молодой обошел, но ведь когда-то это должно
было случиться. А потом, после гибели Саши, смысл и азарт борьбы спал до
безразличия, свое поражение он расценивал как
освобождение от тягостной обязанности что-то говорить и обещать людям.
И ладно, все бы ничего, но то ли урок впрок не пошел, то ли имиджмейкеры
перестарались, а может, просто в
отместку Зубатому, Крюков и в эту кампанию не стеснялся и даже бравировал своей
родословной. Тут бы со стыда сгореть -
а он по телевидению снова обличал отца, рассказывая, как родитель бил его
головой о стену, и самое удивительное, его
слушали, жалели и не находилось человека, который бы ткнул его носом: дескать,
коли головой били, все ли сейчас с ней в
порядке? А то, может, врачу показаться?
Зубатого подмывало публично проговорить эти слова, и команда подталкивала
врезать сыну алко
...Закладка в соц.сетях
