Жанр: Электронное издание
Tureck02
...ткопал
зарытый в земле газовый баллон, который к тому времени просто закончился.
Обманули его работяги. Элементарно надули. Дали ему газа, но чуть-чуть,
локально.
Вот такой человек запросто мог в наше время стать Акпером. А может
быть, и стал.
- Петр Романович, назовите мне его.
- Молодой человек, вы знаете, что старики дорожат жизнью гораздо
сильнее, чем молодежь? У нас есть больше времени к ней привыкнуть. И я не
исключение. Извините.
В родной Генпрокуратуре Турецкого ждала очередная "приятная" новость.
В камере повесился Поляков.
НАПОЛЕОН
Мы ехали долго. Так долго, что в конце концов мне это надоело.
Водила жал на газ изо всех сил, хотя Принц предупредил его, что мы
никуда не спешим.
Я так думаю, водила просто понтярил. Мол, сижу я, такой важный, за
рулем шестисотого "мерса", и сам черт мне не страшен. Он обгонял машины на
такой скорости, что еще немного, и мы бы взлетели. Эдуард Николаевич клевал
носом на переднем сиденье. И слава Богу - а то я все боялся, что он опять
заведется и начнет рассказывать, что дождь идет сверху, а солнце светит
только днем.
За последнее время, если честно, он меня достал своими нравоучениями.
Когда я окончательно вырасту, то наверняка не буду таким занудой. Ни за
что!
Короче, часам к двенадцати мы добрались до места назначения. Эдуард
Николаевич сразу проснулся, обернулся ко мне и, подняв кверху указательный
палец, важно сказал:
- Чуешь?
- Чего? - не понял я.
- Не "чего", а по сторонам погляди, - подколол меня он.
Я поглядел. Вокруг были пологие холмы, поросшие травой и кое-где
кустарником. На горизонте виднелись какие-то домики в деревьях. Ничего
особенного.
- А памятник видишь? - спросил Принц.
- Ну вижу, - сказал я.
- Это он и есть.
Я кивнул, хотя ничего не понял. Мне-то что от этого памятника? - ни
тепло, ни холодно.
- Без малого двести лет тому назад твои прадеды тут сражались за
величие Российской империи, - объявил Эдуард Николаевич. - Стихи помнишь:
"Скажи-ка, дядя, ведь недаром!.."
- Чего - недаром? - спросил я.
- Теперь даром ничего не бывает, - заржал водила, - за все башлять
надо. Сколько забашляешь, столько и получишь.
- Молчи, темнота, - рявкнул на него Эдуард Николаевич, и водила смолк
на полусмешке. - Лермонтова читал, великого русского поэта? - оборотился он
ко мне.
- Читал, наверное, - не очень уверенно сказал я.
- "Наве-е-ерное"!.. - блеющим голосом передразнил Принц. - Кто тебя
воспитывал?..
Я обиделся.
- Чего это вы дразнитесь? - буркнул я и отвернулся к окну.
- Ладно, - сказал Принц, - ты не должен на меня дуться. Дети на
родителей не имеют права дуться.
Ага, кивнул я, поехали, - и приготовился выслушать очередную нотацию.
Но Эдуард Николаевич, как видно, сегодня был в особо приподнятом
настроении, и поэтому, вместо того чтобы отчитывать меня, он стал
рассказывать, что в прошлом веке, в двенадцатом году, на этом самом месте
произошло грандиозное сражение между русскими и французами, русские
победили и отступили к Москве.
- Как это? - спросил водила, который тоже прислушивался к рассказу. -
Если мы победили, то почему отступили? Так не бывает.
- Это был хитрый маневр.
- Ничего себе! Если я решил закадрить телку, а она сопротивляется, а я
все-таки добиваюсь своего, расстегиваю ширинку... а потом, вместо того
чтобы улечься сверху, поворачиваюсь и ухожу, - что же, это значит, что я ее
не трахнул, а совершаю маневр?
Эдуард Николаевич смерил водилу презрительно-снисходительным взглядом
и покачал головой.
- Тебе никто не говорил, Семен, что ты гораздо лучше смотришься, когда
молчишь?
На месте водилы я бы обиделся, а ему хоть бы хны. Хохотнул себе и
продолжал вертеть баранку, иногда оглядываясь на встречные машины, когда за
рулем сидела какая-нибудь ярко накрашенная телка.
- Знаешь, кто такой Наполеон? - спросил меня Принц.
- Знаю.
- Кто?
- Полководец!
Водила фыркнул, как будто я сказал что-нибудь неприличное.
- Сразу видно, человек непьющий, - выпалил, не сдержался он, и даже
обернулся на меня. - Это коньяк такой, салага. Дорогущий!..
- Семен, смотри на дорогу, - оборвал его Эдуард Николаевич. -
Действительно, есть такой коньяк, - сказал он мне, - но название свое он
получил как раз в честь императора Наполеона Бонапарта. Великий был
человек, не оцененный при жизни. При жизни вообще редко кого оценивают по
достоинству, - вздохнул он и задумался.
Кажется, я догадался, что он имеет в виду.
- Сейчас направо, - распорядился Принц, и водила покорно направил
машину по поселковой колее.
Эдуард Николаевич стал вглядываться куда-то в даль, а потом улыбнулся
и сообщил:
- Вон они, молодцы, стоят, дожидаются. Ну чем не войско? - обернулся
он ко мне снова. - Максим, согласись, это символично: начинать большое
сражение на бородинских холмах.
Я торопливо кивнул, чтобы он не развивал эту тему.
"Войско" разлеглось прямо на травке, скинув рубахи и майки и выставив
под солнечные лучи свои и без того загорелые, бронзовые тела. Я с первого
взгляда увидал, что тут мужики крепкие, один другого круче. Не хотел бы я
таких повстречать вечером в темной подворотне. Хотя - и днем тоже не хотел
бы.
Когда наша машина приблизилась, "войско" стало довольно-таки лениво и
неспешно подыматься и выстраиваться в нестройные ряды. Водила не успел
затормозить, как Эдуард Николаевич распахнул дверцу и вылез наружу с таким
видом, словно он и впрямь знаменитый полководец и его именем назван коньяк.
- Здорово, ребята! - бодро воскликнул он.
Вместо обычного "гав-гав-гав-гав!!!", как ревут на парадах солдаты,
раздалось вялое "здрась-сь-сь".
Принц как будто не заметил этого.
- Как настроение? - продолжал он.
- На-армально.
- К бою готовы?
"Войско" переглянулось меж собой с некоторым недоумением и
снисходительностью.
Если Наполеона его солдаты встречали с таким же видом и радостью, то я
понимаю, почему он проиграл Бородинское сражение.
В это время к Эдуарду Николаевичу мелкими шажками подбежал какой-то
плешивый и, честно сказать, очень уж худосочный человек с татуировкой на
руке в виде голой тетки и что-то стал шептать на ухо. Эдуард Николаевич
сначала внимательно слушал, потом посмотрел на меня... но не так, как
смотрел обычно, а по-особенному, внимательно, как будто изучал, что ли. Так
на меня смотрели буржуины, когда решали для себя, можно ли впускать мыть
окна или нет, не украду ли я у них чего-нибудь. Но во взгляде Эдуарда
Николаевича не было подозрительности, а была именно что внимательность.
Странный взгляд, короче.
Потом он опять стал слушать и кивать, а потом жестом отослал человека
в "войско" и расправил плечи.
- Сынок, подойди поближе, - сказал он и улыбнулся.
Я удивился. "Сынком" он назвал меня. Это было впервые, по-моему. Я
подошел и стал от него слева. Так на картинках стоят перед полководцами
заместители... или как там они называются? - оруженосцы, что ли?..
- Ну что, ребята, - сказал Эдуард Николаевич, окинув взглядом свое
"войско", - соскучились небось по большим делам?.. Сегодня у нас
замечательный день, и даже погода соответствующая. Может быть, когда-нибудь
на этом месте тоже памятник поставят, - в напоминание об этом дне. Может
быть, и ваши имена на этом памятнике будут...
"Войско" слушало, переминаясь с ноги на ногу. На месте Эдуарда
Николаевича я не стал бы доверять этим странным мужикам.
Физиономии помятые, небритые - чем-то они мне напомнили рожу
мамашиного сожителя, когда он утром просыпался после попойки. Глаза
красные. И вонь изо рта. Но, слава Богу, я от "войска" далеко стоял, вони
не чувствовал.
"Войско" почесывалось, переминалось с ноги на ногу, а один, который
рыжий и весь веснушчатый, зевал во всю пасть, ворона могла бы залететь.
- Орлы, - продолжал Эдуард Николаевич, - уверен, что я буду гордиться
вами. И ваши дети будут вами гордиться. И внуки. И внуки внуков...
- И соседские телки, - сказал кто-то, и "войско" дружно заржало.
Эдуард Николаевич сначала вроде бы даже обиделся на эти слова, а потом
через силу улыбнулся и сделал вид, что шутка ему понравилась.
- Телки тоже, - сказал он. - Будете их драть, как сидоровых коз, а они
в это время будут гордиться, что их дерут не какие-нибудь задохлики, а
самые настоящие крутые ребята. А что может быть важнее для мужика, если не
уважение телки?..
"Войско" закивало. Кажется, разговор, свернувший на телок, начал
нравиться.
- Я хочу, чтобы вы отнеслись к предстоящему с максимальной
серьезностью. Слишком многое от этого зависит. Соберитесь, орлы! Вас ждут
великие дела! - Эдуард Николаевич поглядел на меня, как будто очень гордый
словами, которые только что произнес. Он подмигнул мне и вполголоса
прибавил: - Верно, сынок?
- Ага, - кивнул я. Он опять назвал меня сынком. К чему бы это? Неужели
он всерьез усыновит меня и дом, и машина, и велосипед с блестящей рамой -
все это будет принадлежать и мне тоже?!..
Конечно, я обрадовался, - можно подумать, вы бы на моем месте не
обрадовались!.. Короче, к вечеру мы возвратились на Николину гору. После
того как Эдуард Николаевич вдохновил свое войско на неизвестно какое, но
очень важное предприятие, он еще таскал меня по холмам и взгоркам, указывал
пальцем на какие-то овраги и холмы и нудно рассказывал, кто откуда стрелял
и куда бежал. Можно подумать, он сам при этом присутствовал! Тоже мне,
герой Бородина!..
Ну вот, возвратились мы домой, я проголодался ужас как и сразу налетел
на еду. Налопался от пуза и повалился в кресло у камина. Видела бы меня
сейчас мамаша со своим сожителем, лопнула бы от зависти.
Эдуард Николаевич врубил телевизор и смотрел новости. Не понимаю, и
как это ему не скучно одно и то же каждый день слушать, а? Вдруг он
подскочил и врубил звук на полную громкость.
- ...сведения, что генерал погиб. Эту сенсационную новость сообщили
сегодня многие информационные агентства не только нашей страны, но и всего
мира. Факт его гибели подтвердил по телефону его личный телохранитель, в
момент взрыва находившийся в соседнем помещении...
Эдуард Николаевич не дослушал и стал быстрыми шагами мерить комнату.
Туда-сюда, туда-сюда - у меня прямо голова закружилась, когда я смотрел,
как он из угла в угол ходит.
- Что-то случилось? - осторожно поинтересовался я.
- В мире всегда что-нибудь случается, - глубокомысленно изрек он. -
Главное, чтобы это не случилось с тобой, сынок.
Я ничего не понял, но на всякий случай кивнул, чтобы он, не дай Бог,
не стал развивать эту мысль. Я тихонечко поднялся с кресла и вышел на
крыльцо.
Вечер был прохладный и очень тихий. После дневной жары это было как
нельзя кстати. Я прокатился пару раз на велике вокруг дома, позвенел
звонком, а потом уже собирался подняться к себе, когда услышал тихий такой
звук - то ли постукивание, то ли поскребывание. Звук доносился из низкого
подвального окошка.
Я увидел тонкий прутик, которым водили по стеклу туда-сюда. Понятно.
Это была Алла. Я заглянул в окошко и в полутьме различил ее грузное тело на
полу и запрокинутую голову.
Она держала в разбитом рту прутик и качала головой, чтобы прутик
царапал стекло. Она не сразу поняла, что я уже тут, вот он.
Только сделала слабое движение, как будто просила меня спуститься.
Что-то мне не хотелось сегодня с ней разговаривать, но она поглядела
на меня так умоляюще, что я не мог не пожалеть ее. В конце концов, у меня
был хороший день, Эдуард Николаевич стал называть меня "сынок" - почему бы
не сделать приятное человеку, чтобы и у нее было хорошее настроение.
Конечно, насколько это возможно в ее положении.
Я тихонечко поднялся по заднему крыльцу и проскользнул мимо каминной
прямиком к двери в подвал. Эдуард Николаевич, кажется, ничего не заметил.
Он был занят телефонным разговором. Он ходил по ковру туда-сюда, прижимая к
уху телефонную трубку, громко дышал и кивал. Брови его были сосредоточенно
сдвинуты. Видимо, серьезный шел разговор.
- Да-да! - вскричал он, взмахнув свободной рукой. - И я о том же!
Теперь только вперед! Теперь нас ничто не остановит!..
Я хотел послушать, что будет дальше, но побоялся, что он застукает
меня и не даст спуститься к Алле. Поэтому я плюнул на телефонные секреты и
спустился по лестнице в подвал.
Осторожно, стараясь не греметь засовами, я отворил тяжелую железную
дверь в темницу. Алла сидела на полу и смотрела на меня горящими в полутьме
глазами.
Я подумал, что, должно быть, это очень тяжело - вот так сидеть на
каменном холодном полу в такой неудобной позе, с руками, прикованными к
стене, и ждать непонятно чего. Она, конечно, сама виновата, - но ее все
равно было жалко.
А Эдуард Николаевич как-то раз сказал мне про нее:
- У каждого своя судьба, запомни, мальчик. Менять судьбу - это все
равно что бросать вызов Богу. У этой дамы такая судьба, потому что глупая
она, потому что не знает, с кем решила тягаться. Вот ее Бог и учит.
Я вообще-то видел некоторую разницу между Божьей карой и кулаками
мордоворотов охранников, но спорить не стал. А сейчас вот подумал, что
напрасно. Может, Алла действительно глупая, но почему она должна сидеть
здесь на сыром каменном полу? Она ведь и простудиться может.
- Максик, - тихо сказала она, с трудом разлепив губы, - это ты?
- Конечно, я, - сказал я, - кто ж еще!
- Хорошо, что ты пришел.
- Как ты?
- Замечательно.
- Я тебе ананасовую дольку принес, держи. - Я вложил в ее ладонь
ломоть ананаса, истекающий янтарным соком, который предусмотрительно
захватил с блюда в прихожей. Она усмехнулась, поднесла ананас к лицу и
понюхала.
- Вкусно, - сказала она.
- Да ты не нюхай, ты ешь.
- Не хочу.
- Ну и глупо.
- Сто лет не пробовала ананас, - сказала она.
- Вот и попробуй.
- Тебя здесь всегда так хорошо кормят?
- Всегда. И еще устрицы дают. И трюфеля. И барбекю, - начал
перечислять я на память малоизвестные названия, которые иногда
произносились за столом.
- Барбекю - это соус, - сказала Алла.
- Я и говорю: соус, - кивнул я и покраснел. Неприятно, когда тебя
ловят на слове. Я раздражился. - Ладно, я пошел.
- Погоди, - попросила она, - побудь со мной еще чуть-чуть.
- С какой стати?
- Так просто... Эдуард Николаевич - он дома сегодня?
- Да, - сказал я. - По телефону разговаривает.
- По телефону, - задумчиво кивнула она. - Эдуард Николаевич - человек
занятой.
- Да, представь себе. Мы уже успели сегодня съездить далеко за город и
вернуться.
- Далеко за город?
- Да. Туда, где было Бородинское сражение. Где русские победили
французов, а потом отступили к Москве.
- Ничего себе, - усмехнулась Алла, - что, Эдуард Николаевич
заинтересовался местами исторической славы?
- Не вижу смешного, - отрезал я. - Эдуард Николаевич хорошо знает
историю. И стихи знает. И про Наполеона.
Алла громко вздохнула.
- Эрудированный человек, - сказала она. - Оказывается, он тебе вовсе
не отец, да?
- С чего ты взяла? - запальчиво воскликнул я.
- Узнала. А ты ему, оказывается, не сын вовсе.
Я упер руки в бока и произнес:
- Он меня за сына считает. Он меня уже называет "сынок". Он сказал,
что усыновит меня.
- Вот как? Это на него не очень-то похоже. С чего это он так
расчувствовался?
- А я ему понравился!
- Понятно. А где твои настоящие родители?
- Какая разница?
- Они знают, что тебя решили усыновить?
- Может, и знают, - сказал я, - тебе-то какое дело?
Она опять шумно вздохнула и покачала головой.
- Что это за странные родители, которым нет дела до собственного
ребенка? Я бы так не смогла.
Она уже думала о чем-то о своем, но мне было очень обидно, что она
теперь не считает меня законным наследником Эдуарда Николаевича.
- Он меня усыновит, - сказал я, - и тогда ты по-другому заговоришь,
вот!
- Жалко, - тихо произнесла она.
- Что - жалко? - не понял я.
- Твоих родителей. Может, их уже и нет.
- То есть как?!
- Да так. Кто ж тебя позволит усыновить при живых родителях?..
- Эдуард Николаевич добьется, - убежденно сказал я. - Он такой.
- Не сомневаюсь, что добьется, - согласилась она. - Он умеет это
делать. Любой ценой.
Я надулся. Она что-то имела в виду, но не говорила что. Терпеть не
могу, когда со мной играют в кошки-мышки.
- Да, - сказал я. - Он всем заплатит и усыновит меня.
- Он расспрашивал тебя о родителях? - спросила она.
- Ну, расспрашивал, - нехотя подтвердил я.
- Имя-фамилию спрашивал?.. адрес?
- Ну и что из этого?
Алла закрыла глаза и несколько мгновений сидела без движения. А потом
просто произнесла:
- Не удивлюсь, если они уже на том свете.
- На котором? - не сразу сообразил я.
- На том, - со значением ответила она.
- Чушь! - заорал я. До меня наконец дошло. - Чушь собачья!!! - Мне
хотелось ударить ее, или что-нибудь в нее кинуть, или сделать ей очень
больно.
- Он когда-нибудь говорил тебе, что если уж владеть чем-то, то владеть
полностью и безраздельно? Что власть, как беременность, не может быть
немного?..
- Ну допустим... - насупился я. Если честно, Эдуард Николаевич не
однажды повторял мне это, чуть ли не слово в слово.
Я даже растерялся: где и когда Алла могла подслушать это? Она
улыбнулась и откинулась назад.
- Разумеется, он должен был говорить что-то в этом роде... - Она
замолчала и вновь задумалась. А потом произнесла: - Тебе не надо было
рассказывать про родителей. Конечно, ты не предполагал, что Эдуард
Николаевич... что он... - Она вновь оборвала себя на полуслове и лишь
спустя мгновение выпалила: - Ты напрасно сделал это!
У меня болела голова. Я чувствовал, что она говорит что-то ужасное,
что я совершил какую-то непоправимую ошибку, но я гнал от себя эту мысль.
- Врешь! - закричал я. - Ты все врешь! Он хороший, а ты дура! Это ты
во всем виновата! Это ты меня украла! Это из-за тебя все!
- Хочешь, - сказала она, будто и не слышала меня, - поспорим: если я
права и с твоими родителями что-то случилось, ты поможешь мне сбежать
отсюда. Ты убедишься сам: он убийца, этот твой Эдуард Николаевич!..
- Врешь! Врешь!!!
Я вылетел из душного подпола и в мгновение ока взобрался вверх. Я
воткнулся головой прямо в живот Эдуарда Николаевича.
- Это еще что такое? - недовольно сказал он. - В доме нельзя носиться
сломя голову.
- Она сказала, что вы убили моих родителей!
- Кто?
- Алка!
Он прямо позеленел. Я никогда еще таким его не видел. Он ринулся вниз,
прям-таки рыча на ходу.
- С-сволочь! Сука! - орал он, и я услыхал звонкие удары и стоны и еще
злобное шипение.
Я уже ничего не понимал, кроме одного. Она сказала правду. Она сказала
правду! Эта мысль стучала у меня в висках, пока я сбегал со ступеней
крыльца. Пинчер с лаем бросился мне навстречу, я отпрыгнул, и тут меня
подхватили чьи-то руки. Это был водила Семен.
- Только тихо, только тихо, - приговаривал он, волоча меня обратно в
дом.
Принц стоял на пороге и улыбался, а глаза были красные-красные от
злости.
- Сынок, - сказал он, - ты чего это, сынок, неужели ей поверил? Она же
сука, тварь подколодная, она же тебя украла у меня, а теперь обмануть
хочет, вокруг пальца обвести. Никогда не верь ворам! - заключил он и поднял
вверх указательный палец.
Меня отвели наверх, в мою спальню.
Я сидел на кровати, в башке гудело, и я думал только об одном: мамашу
с сожителем убили. Надо же, никогда бы не поверил, что эта новость так
оглоушит меня. Мамаши больше нет. Я - один на свете.
- Покарауль пока у двери, - услыхал я голос Эдуарда Николаевича. -
Пацан восприимчивый, еще сбежит ночью, ищи его потом.
- О чем разговор! - ответил Семен.
Короче, входная дверь была отрезана. Я сидел и думал, как быть дальше.
Бежать. Бежать, и никаких гвоздей!
Когда все угомонились и я не слышал больше шорохов, а за окном было
темно, как у негра в заднице, я тихонечко приоткрыл дверь спальни и
выглянул наружу. Никого. На цыпочках я спустился вниз и направился к двери
подвала. Но я шел вовсе не к Алке. Сейчас мне было не до нее. Я все
спускался и спускался по ступеням нескончаемой лестницы. Я знал, куда иду.
Вагон метро стоял на прежнем месте. Я попытался открыть дверь в
кабину, но дверь была заперта. Когда я представил, что надо возвращаться
назад, тихонько пробираться в спальню и укладываться на подушки и перины
как ни в чем не бывало, мне стало плохо. Ну, нет, со мной такие штуки не
пройдут!
Я спустился на рельсы и шагнул в глубину тоннеля. Я не думал о том,
куда выйду. Главное - уйти из этого дома. Навсегда.
Наконец тусклый свет позади окончательно померк и все погрузилось во
тьму. Я слышал только собственные шаги и прерывистое дыхание. Меня окутала
темнота.
ТОТ, КТО РЯДОМ...
Грязнов арестовал олимпийских призеров Емельянова и Цаликова прямо в
салоне самолета, еще в воздухе, но уже над территорией России. Впоследствии
он неоднократно клялся, что, стань хоть один из них чемпионом Олимпиады, у
него бы просто не поднялась рука это сделать.
Болел он за них невероятно. Потом очевидцы рассказывали, что никогда
прежде не встречали на стрельбищах таких яростных болельщиков. Там обычно
все больше попадаются пожилые угрюмые охотники. Грязнов орал, хлопал, потом
достал где-то мегафон, воспользоваться которым ему не позволили. Тем не
менее он и без того несколько выбил из колеи соперников Емельянова и
Цаликова на траншейном стенде. Не имея возможности вникнуть в суть
витиеватых русских выражений, они дрогнули и позволили молодым и наглым
русским, которые, мягко говоря, не были фаворитами, уйти в отрыв. Но, к
сожалению, на второй, решающий день соревнования выяснилось, что Грязнов
элементарно охрип. И Цаликов с Емельяновым тут же начали необъяснимо
мазать. Но все же запас прочности был таков, что его хватило на серебряную
и бронзовую медали. (Лишь на полдня оторвался он от спортивного зрелища в
то утро, когда узнал о взрыве бомбы в Олимпийском парке, - делился своим
опытом с фэбээрниками, занимавшимися поисками террориста, подложившего эту
проклятую бомбу, убившую одного и ранившую сотню зрителей Олимпиады в
Атланте.)
Эти своеобразные обстоятельства помогли ему при первом и последнем
допросе, который он начал еще в машине, по дороге в МУР.
Собственно, еще не доехав туда, Грязнов успел выяснить, что гипотеза
Турецкого подтвердилась: Емельянов и Цаликов - высокопрофессиональные, но
все же исполнители. Манипулировал ими человек со странным прозвищем
Терапевт, большой приятель Полякова и несколько меньший - Герата Климова.
После соответствующей команды Терапевта они поехали сперва в Сочи, а затем,
оказавшись в распоряжении господина Полякова, быстренько сгоняли на Дальний
Восток. Причем любопытно то, что Поляков действительно ничего не знал об их
сочинском путешествии.
Заключение экспертов-криминалистов о принадлежности следов пальцев на
гильзах, обнаруженных Турецким в Мытищах, и об идентификации пороховой гари
доконали спортсменов. Терапевта в Атланте не было, и это плюс, сообразил
довольный Грязнов. Иначе, если бы я "взял" стрелков прямо у него на глазах,
Турецкий бы меня съел живьем.
Не понадобилось особенных умозаключений, чтобы прийти к выводу, что
никакого самоубийства не было. Вскрытие показало, что Поляков сначала был
задушен во сне, вероятно подушкой, затем уже была проведена имитация
повешения. Кстати, откуда в камере взялась веревка, неизвестно.
- Итак, что это, Слава? - говорил Турецкий, немного ободренный
заокеанскими и тутошними успехами Грязнова. -Просто месть за убийство
Менжеги, учитывая метод убийства, или нечто иное? И кто из пяти
сокамерников оказался палачом? Неужели все это время у меня под рукой была
какая-то вражеская фигура?!
- Натурально, это похоже на ячейки в камере хранения Полякова, в
которые я не догадался заглянуть. Но кто же мог такое предположить?!
- Вот именно, черт побери! Кроме того, именно Поляков сам просил меня
посадить его не в одиночку. Значит, первое: Слава, действуй ты, сегодня
тебе явно фартит. Выясни, кто из сокамерников был посажен туда после
Полякова. И раскручивай, раскручивай так быстро, как ты можешь! Лады?
Не теряя времени, Грязнов живо вышел из кабинета "важняка".
"Ну что нам так не везет! - размышлял Турецкий. - Все время свидетели
отрубаются. То Трофимов возле дачи Киряковых застрелил последнего из
оставшихся в живых бандитов. То... А кстати, у стопроцентного оптимиста, у
него во время расследования, проводимого Турецким в Сочи, были почему-то
бесконечные перепады настроения. Так, так. Трофимов - опытный
профессионал, - будучи раненным, постоянно вклинивался в допросы. Дальше.
Поляков немного замкнулся, когда Трофимов стал его допрашивать. Хм...
Кто-то стрелял по палате Вэллы, считая, что она еще не успела выдать
информацию о продаже фирмы Батону. Но кто же?
"Вэлла, - подумал Турецкий. - Она что-то знает о Трофимове?!"
Он позвонил ей, но Вэлла трубку не снимала. Ну мало ли где она,
успокоил себя Турецкий. В Москве занятий для приезжих хватает. Потом, опять
же конференция у нее. Но какое же касательство имеет к делу Малахова
Трофимов?
Если он замазан, тогда д
...Закладка в соц.сетях
