Жанр: Любовные романы
Бирюзовая маска
...хоже,
Элеанора тоже что-то задумала, и у меня зрело ощущение, что прошлое нависло
над настоящим — опасное, неизбежное и касающееся нас всех. Может быть, меня
больше других из-за тех воспоминаний, которые были похоронены глубоко в
памяти пятилетнего ребенка, которым я когда-то была.
Меня влекло к окну, из которого был виден ручей, тянуло к нему, как
магнитом. Что-то там внизу звало меня, и мне неизбежно придется подчиниться
этому зову. Но не теперь. Еще не время. Тем не менее я подошла к окну.
Мое внимание сразу же привлекла сцена в патио внизу. У ворот, разделявших
владения Кордова и Стюартов, стояли и разговаривали Элеанора и Пол. Они не
таились, и не было причин, почему им не следовало говорить, однако в их
интересе друг к другу, в их негромких голосах чувствовалась какая-то тайна.
Если бы мне нужно было дать название этой сцене, я бы назвала ее
Заговорщики
. Я и сама не понимала, почему у меня возникла такая
ассоциация.
Я вспомнила вдруг Пола сегодня в магазине, с
наказанием
в руке — этой
треххвостой плетью кающихся. Тогда он меня напугал, и я легко представила,
как он использует плеть по назначению — хотя, подумала я, не для
самоистязания.
Пока я на них смотрела, Пол повернулся и прошел в свой двор. Элеанора же с
легкой таинственной улыбкой на губах побежала через патио к гаражу, где я
уже не могла ее видеть. Почти сразу послышался звук мотора, из гаража
выехала машина и направилась вниз по дороге.
Тропа, на которую указала Элеанора, шла за патио и стеной к склону холма над
ручьем. Я отвернулась. Я еще не была готова идти туда. Прежде чем
подчиниться этому зову, я хотела поговорить с Кларитой. И Хуан, и Элеанора
сказали, что она видела, что случилось, но я хотела услышать рассказ из ее
уст, наблюдать за выражением ее лица и слышать тон голоса.
Я оделась к обеду и спустилась вниз, предвкушая встречу с Кларитой. Мне не
хотелось сейчас встречаться с Элеанорой или с другими членами семьи. Однако
ни Элеаноры, ни Гэвина не было в столовой, только Кларита сидела во главе
стола. Когда я села, она бросила на меня изучающий взгляд, хотя ее слова
звучали, как обычно.
— У нас только омлет. Надеюсь, тебе будет достаточно. Я часто обедаю
одна и предпочитаю что-нибудь легкое.
— Прекрасно, — сказала я. Нужно было ухватиться за возможность
поговорить с ней наедине, но я не знала, как начать разговор. Нужно было
делать это осторожно, ведь она с неприязнью относилась к теме разговора.
Нужно было вначале усыпить ее бдительность, а это было довольно трудно.
Принесли омлет, приготовленный с помидорами, сладким перцем и луком, слегка
поджаренным, с хрустящей корочкой. Оказалось, что я голодна, и я съела свою
порцию с удовольствием и без напряжения, так как за столом не было обычного
обмена враждебными колкостями. Однако поведение тети оставалось сдержанно-
холодным, и я не могла высказать то, что меня тревожило.
Кларита опять была в ее любимом черном платье, лишь слегка намекающем на
дань моде. Висячие бирюзовые серьги придавали ей некоторую элегантность и
казались на ней вполне уместными. В ее манерах было то же гордое
высокомерие, которое характеризовало Хуана Кордова и которому она, может
быть, от него и научилась.
— Ты была в
Кордове
сегодня утром? — сказала она, когда омлет
был подан.
— Да. Гэвин водил меня по магазину. Там на полках столько всего, что не
пересмотришь и за всю жизнь.
Ее глаза стали далекими, она припоминала.
— Раньше я хорошо знала
Кордову
. Я обучала продавщиц, работавших на
втором этаже. Так же, как мой отец обучал меня. Если бы я была мужчиной,
Гэвина никогда бы не поставили надо мной. Но отец не верит в деловые
способности женщин.
В ее словах был намек на враждебность к Хуану, которого я не ожидала.
Впервые я почувствовала, что за ее заботой об отце и тревогой за его
здоровье было что-то еще — антагонизм, который проявлялся редко.
— Конечно, вы доказали, что вы можете работать в магазине не хуже
его, — сказала я.
— Да, Гэвин знал мне цену. Он всегда советовался со мной, как и его
отец. У меня было определенное влияние, когда я работала для
Кордовы
.
— Почему вы перестали работать?
Ее руки, лежавшие на столе, вздрогнули, и кольца на ее пальцах сверкнули синими и желтыми огоньками.
— Я больше не интересуюсь такими вещами.
Ее ответ не поощрял к дальнейшим вопросам, но он, казалось, больше скрывал,
чем обнаруживал. Я продолжала есть молча. Нам было не о чем больше говорить.
Но в конце обеда она меня удивила.
— Я хочу показать тебе кое-что у меня в комнате. Пойдешь со мной?
Она поднялась из-за стола, и я пошла за ней по первому этажу в длинное
спальное крыло здания. Закрытые окна в ее комнате не пропускали солнца и
придавали ей строгий, молчаливый вид. Одеяло на узкой кровати было индейской
работы с чередующимися коричневыми и белыми полосами, а рядом на полу лежал
старенький коричневый коврик. Остальная часть пола представляла собой голые
доски, темные, широкие и хорошо отполированные. На стене над кроватью
Кларита повесила ряд очень старых сантос — изображений святых, которые часто
можно видеть на Юго-Западе, а на полке стояли два бультос — резные
изображения святых в круге, тоже очень старые. На столе рядом с окном лежали
разные маленькие предметы, и она показала мне на них рукой.
— Они принадлежали твоей матери, — сказала Кларита. — Я
случайно нашла их в кладовой и подумала, что, может быть, они тебя
заинтересуют.
Я медленно подошла к столу, охваченная неожиданно сильным чувством. Чувство
было таким внезапным и бурным, что я не могла с ним справиться. Это были
эмоции, давно похороненные, но способные возникнуть вновь и раздавить меня.
На мгновение перед моим мысленным взором встало видение дерева из моего сна,
и я покачнулась, как будто у меня закружилась голова.
Кларита наблюдала за мной.
— Что-то не так?
Ребенок, неожиданно оживший во мне с внезапной страстной печалью, скрылся,
спрятался в глубине, и я смогла опять стать самой собой — взрослой.
— Все в порядке, — сказала я.
Но этот ребенок напугал меня.
На столе лежала пара серебряных серег с бирюзой, очень красивых и
утонченных. Опять работа зуни, с типичными вставками из кораллов, бирюзы и
черного янтаря в форме двух маленьких крылатых птичек, когда-то украшавших
прекрасные ушки Доротеи. Испанский гребень с длинными зубцами и высокой
изогнутой спинкой, который мог бы поддерживать мантилью, и я почти увидела
Доротею в этой мантилье и испанском платье, веселую, полную жизни. Я взяла в
руки маленький молитвенник, он раскрылся на странице, где лежали сухие
розовые лепестки, и я положила его обратно на стол вдруг задрожавшей рукой.
И наконец маленькая детская атласная туфелька, вышитая розовым шелком. Я
взяла эту туфельку, и мои глаза наполнились слезами, принесшими мне
облегчение и освобождение.
— Это все, что осталось из ее вещей? — смогла я выговорить.
Кларита кивнула.
— Это те несколько вещей, которые моя мать сложила в коробку, когда все
остальные вещи Доро были отосланы из дома.
— Но почему? Почему их отослали?
— Твой отец ничего не захотел оставить себе. Хуан приказал все отдать в
благотворительную организацию. Он не желал, чтобы ему что-нибудь напоминало
о ней. Но мама потихоньку от него взяла эти вещи и спрятала. Она сказала,
что они для тебя. Но я забыла о них и вспомнила только сейчас.
Я не смогла сдержать слез. Мое чувство было слишком сильным, слишком
неожиданным. Бабушка Кэти снова позаботилась обо мне, сохранив все эти
маленькие сокровища, принадлежавшие моей матери. Кларита молча стояла рядом
со мной и не мешала мне плакать. Она не выразила мне ни сочувствия, ни
понимания, ее глаза оставались пустыми.
Когда я вытерла слезы, она заговорила со мной бесстрастным голосом.
— Возьми их. Я не хочу, чтобы желание моей матери не было выполнено.
Вот коробка, в которую она их упаковала.
Она взяла из-под стола маленький ящичек из сандалового дерева и отдала его
мне.
Я собрала сережки, расческу, молитвенник и туфельку и положила все это в
коробку на подстилку из ваты. Выплакавшись, я почувствовала себя немного
увереннее, не такой ранимой, как тот испуганный ребенок внутри моего
сознания. Когда я до них дотронулась, мне показалось, Доротея стала ближе ко
мне взрослой, а став ближе, она как будто требовала от меня выяснить все о
ней, все до конца. Я должна поговорить с Кларитой.
— Туфелька вышита плохо, — сказала она критически. — У Доро
не было никаких способностей к рукоделию, и она не занималась им. Наша мама
не смогла ее ничему научить.
Я тем более сохраню эту маленькую туфельку, которую она так неловко пыталась
вышить, потому что она делала это для меня. Я закрыла коробку. Наступил
момент для решительного шага.
— Спасибо, тетя Кларита, что вы позаботились об этих вещах, —
сказала я. — Теперь я хотела бы знать, не сделаете ли вы для меня еще
кое-что?
Хотя выражение ее лица никак не изменилось, я почувствовала, что она сразу
же насторожилась, и я уверилась в том, что была какая-то тайна, которую она
скрывала. Я решительно продолжала.
— Расскажите мне, пожалуйста, что вы увидели в тот день, когда стояли у
окна в комнате Доротеи? Когда вы увидели то, что произошло между Доротеей и
Керком?
Кларита повернулась к двери, показав мне свою прямую спину и тяжелый узел
черных волос на затылке.
— Я уже говорила тебе, что мы не обсуждаем эти вещи.
— Но мы их обсуждаем, — мягко сказала я. — Дедушка сказал
мне, что вы видели, что случилось. И Элеанора тоже. Что я хочу — и на что я,
как дочь Доротеи, имею право — услышать это от вас. Пожалуйста, расскажите
мне.
Я почти ожидала, что она выйдет в дверь и оставит меня здесь, отвергнув мою
просьбу, но вместо этого она повернулась ко мне так резко, что я даже
вздрогнула. Я не думала, что она такая эмоциональная.
— Ты, наверное, уже поняла, что я не слишком любила Доротею. Сильвия
была мне ближе и родней, как младшая сестра, чем твоя мать. Я не чувствую
себя обязанной тебе, как дочери Доро. Если ты уже слышала все от моего отца
и Элеаноры, тогда ты знаешь всю правду. Я не горевала, когда умерла Доро.
— Но вы горевали из-за Керка, — сказала я твердо.
Она подошла ко мне совсем близко и схватила меня за плечо.
— Я не горевала по Керку! Когда-то, очень давно, когда он был еще
совсем юный, Доро и я любили его. И я тогда ненавидела твою мать, потому что
ему больше нравилась она. Потом все изменилось. И я не хочу говорить об
этом. Я достаточно страдала. Помни, что ты — дочь женщины, совершившей
убийство, и у тебя нет прав в этом доме.
Сильное чувство, охватившее ее, меня испугало, но я не стряхнула ее руку со
своего плеча.
— Вы кое-что забываете, — сказала я. — Вы забываете, что я
тоже видела, что произошло. Я была там ближе вас. Достаточно близко, чтобы
все видеть и слышать.
Она была так потрясена моими словами, что сняла руку с моего плеча и сделала
шаг назад. На одно лишь мгновение я увидела в ее глазах неприкрытый страх.
Потом она опять взяла себя в руки, стерев все эмоции, ее лицо стало
бесстрастным, как обычно, глаза пустыми, отчужденными.
— Ну, так что же ты видела? Что ты можешь рассказать такое, чего не
видела я с моим прекрасным зрением?
— Ничего, — сказала я. — Пока ничего. Но, может быть, я смогу
вспомнить. Дедушка сказал, он попробует помочь мне вспомнить, если я этого
хочу. Тетя Кларита, вы действительно были в спальне Доротеи, когда это
произошло? Вы действительно стояли у окна?
В ее глазах, в ее лице ничего не изменилось. Она просто подошла к двери и
жестом попросила меня выйти. Мне ничего больше не оставалось, как только
пройти мимо нее назад в гостиную. Она не пошла вслед за мной, и я постояла в
прохладной, сумрачной комнате, переживая свое открытие: Кларита не любила
меня еще больше, чем я думала раньше, она меня ненавидела. Она больше ничего
мне не расскажет, но она уже рассказала мне одну вещь. Она рассказала мне о
своей девичьей неприязни к моей матери, перенесенной на меня.
Вокруг меня смыкались саманные стены. За ними, казалось, гора и холмы
стерегли меня. Мне вдруг захотелось убежать ненадолго. Мне захотелось
рассказать кому-нибудь, что со мной случилось. Я подумала — Гэвин. Я пойду
опять в магазин и попробую поговорить с Гэвином. И в то же время я понимала,
что я не пойду туда. Мы не стали друзьями в это утро. Он не захочет меня
видеть, и он слишком тесно связан с Кордова, чтобы слушать меня с
сочувствием. Но у меня была еще одна родственница — Сильвия Стюарт. Хотя она
имела очень острый язычок, у нее все же было больше искренности, чем у
остальных, и, может, она захочет выслушать меня — в отличие от остальных.
Она сейчас должна быть в своем книжном магазине.
Я отнесла в свою комнату коробку из сандалового дерева и задержалась там,
чтобы надеть сережки моей матери. Маленькие птички, казалось, трепетали
крылышками у моих щек, и это изделие зуни составило ансамбль с брошью,
подарком дедушки. Я взяла сумочку и, сбежав вниз по ступенькам, вышла через
переднюю дверь. Я взяла с собой маленький ключик, хотя не знала, когда у
меня появится возможность применить его.
Возможно, если бы я попросила, мне разрешили бы взять машину, но в моем
теперешнем состоянии я не хотела ни с кем говорить. Центральная городская
площадь была не очень далеко, и я помнила дорогу — сначала по направлению на
каньон, потом вниз по Аламеде.
Ходьба меня в какой-то мере успокоила. Я дошла до площади, раскинувшейся в
лучах прохладного майского солнца, с ее белыми литыми чугунными скамейками и
памятниками в тишине — все движение было вынесено на прилегающие к ней улицы
— я остановилась перед памятником, попытавшись сосредоточиться на окружающих
меня вещах. На памятнике была надпись
Героям, павшим в сражении с дикими
племенами индейцев на территории Нью-Мексико
.
Я подумала:
А как относятся индейцы Нью-Мексико к этой доске?
Но, конечно,
эти слова принадлежали другому веку и другому мышлению.
Я пересекла площадь в направлении длинного саманного здания — дворца
губернатора, в котором теперь помещался музей. На тротуаре под выступающими
коричневыми вигами у стены сидели индейцы, разложив перед собой на кусках
ткани изделия из серебра и бирюзы. Прохожие останавливались, чтобы
посмотреть на товар, а индейцы, как мужчины, так и женщины, безразлично
смотрели на них, ничего не говоря. Сгорбившись под накинутыми на их плечи
одеялами, они спокойно ожидали того, что будет. И герои, и дикари ушли в
прошлое, и индейцы пуэбло смотрели на суету и жадность белых с тихой, высшей
мудростью. Это была сцена, которую мне захотелось написать.
Обойдя площадь, я нашла улицу, указанную мне Сильвией, и медленно пошла мимо
окон маленьких магазинчиков, пока не подошла к витрине с книгами. Зайдя
внутрь, я увидела, что Сильвия занята с покупателем.
Ее короткие темно-русые волосы были слегка взъерошены, она взглянула на меня
сквозь очки с темной оправой и кивнула, дав знак подождать. Магазинчик был
маленький, с единственным окном сзади, и он был забит книгами в ярких
обложках. Они стояли ровными рядами на стенных полках и лежали аккуратными
стопками на столе посередине зала. В нише стоял письменный стол и печатная
машинка, за которой работала помощница Сильвии.
Я легко отыскала книги Пола Стюарта, потому что его жена постаралась
поставить их на самое видное место. Я нашла
Эмануэллу
и
Путь плети
и
несколько других. Я перелистывала томик об индейцах пуэбло, когда покупатель
ушел и Сильвия подошла ко мне.
— Как дела? — спросила она.
Я положила книгу на полку.
— Не знаю. Я только что почти поскандалила с тетей Кларитой. Она отдала
мне кое-какие вещи, принадлежавшие моей матери, и я попросила ее рассказать
мне все точно, что она видела в тот день, когда умерла моя мать.
— Она рассказала?
— Нет. Она очень разволновалась и не захотела говорить. Тогда я сделала
глупость. Я напомнила ей, что я тоже была там в тот день и что я видела все,
что случилось.
Сильвия была поражена.
— Ты хочешь сказать, что ты что-то припоминаешь?
— Нет, совсем нет. Но Кларита явно испугалась на секунду, а потом опять
стала, как кремень. Я думаю, она что-то скрывает.
Сильвия взяла книгу со стола и слишком небрежно сдула с нее воображаемую
пыль.
— Вряд ли. Я так не думаю.
— Я даже спросила ее, действительно ли она была там у окна, откуда она
могла все видеть.
— Ты ее расшевелила! Клариту в семье Кордова всегда недооценивали. Но
она способна на такое, чего о ней никто и не подумает. Хуан всегда не
принимал ее в расчет и давал ей это понять, но она вела домашнее хозяйство и
была прекрасной матерью для Элеаноры. Когда мы были детьми, она ко мне очень
хорошо относилась, и я ее люблю.
— Она сказала, вы были ей как сестра.
— Кэти очень ценила ее верность и чувство долга, но мне кажется, что
она догадывалась о том, что у Клариты в молодости была очень страстная
натура. Было время, когда она безумно любила Керка, но с годами это прошло.
Мне кажется, только у Хуана сохранилась сильная привязанность к Керку,
может, потому что Керк подражал Хуану. Иногда мне казалось, что Керк
старается быть более испанским, чем сама Испания. Мы с ним часто ссорились,
потому что он не хотел, чтобы я выходила замуж за Пола.
Но в данный момент меня больше всего интересовал не Керк. Я хотела
поговорить о Доротее, и пользуясь моментом откровенности со стороны Сильвии,
задала вопрос:
— Пол действительно когда-то любил мою мать, как он мне сказал?
Сильвия чересчур старательно пожала плечами, и я заподозрила, что могут
существовать вопросы, на которые она тоже не будет отвечать вполне честно.
Может, она сама себя обманывала?
— Я думаю, это была его фантазия. Он придумал это, когда писал
Эмануэллу
— что он когда-то любил Доро. Все время, пока он писал эту
книгу, он, очевидно, видел в Эмануэлле Доро. Но в действительности,
насколько я знаю, этого не было.
Ее голос стал немного напряженным, и когда в магазин зашел покупатель, она
поспешила к нему, как будто испытывая облегчение от того, что наша беседа
была прервана. Да она и не была удовлетворительным рассказчиком. Смесь
чувств, владеющих Кордова и с ними связанных, была очень сложной.
Пока она была занята, я подошла к заднему окну и сквозь стекло посмотрела на
неожиданно приятный вид. Здание, в котором помещался магазин Сильвии,
заключало внутри большой двор. В нем росли кусты и деревья, пересекались
дорожки, выложенные кирпичом. На каменной скамейке посередине сидел Пол
Стюарт и что-то писал в записной книжке.
Мне не нравилось общество этого человека и то, как он хотел вытянуть из меня
глубоко похороненные воспоминания. Кроме того, меня интересовали его
отношения с Элеанорой. Но теперь он сам мог рассказать мне кое-что, да и я
могла что-нибудь из него вытянуть.
Глубоко в нише магазина пряталась дверь, ведущая во двор.
— Можно мне выйти? — спросила я Сильвию.
Она кивнула, и я вышла. Я сразу ощутила острый запах можжевельника,
разогретого солнцем, и увидела кусты белой калины, выставлявшие напоказ свои
пушистые снежные комочки. Вдоль дорожек росли ирисы, и в этом тихом месте,
где были не так слышны звуки проезжающего транспорта, пели птицы, а высоко
над головой синел небесный купол. Вокруг патио шла дорожка под навесом, а
над ней — деревянная галерей, на которой располагались офисы и магазины. У
меня опять возникло чувство замкнутого пространства, места, отгороженного от
остального мира. Когда-то здесь жила испанская семья, дорожившая своим
уединением, отвернувшаяся от всего, что оставалось вне этих стен. Но я все
больше и больше противилась тому, чтобы меня запирали.
Я пошла к Полу, мои шаги эхом отдавались на выложенной кирпичом дорожке.
Услышав меня, он посмотрел и улыбнулся, хотя его глаза оценивали и задавали
вопрос.
— Я вам не помешаю? — спросила я, взглянув на записную книжку. Он
захлопнул ее.
— Нисколько. Мне нужно было оторваться от моей пишущей машинки и
немного подумать. Вы осматривали магазин Сильвии?
— Да. Я просмотрела некоторые из ваших книг. Может, вы порекомендуете
мне какую-нибудь из них в особенности?
— Я знаю только то, что говорят мне критики. Для одних я — умелый
мастер, для других — в моих книгах, которые не являются вымыслом, слишком
много придуманного. Конечно, я намеренно популяризую свои книги. В
Эмануэлле
я дал волю своему воображению. Это настоящий роман.
— Ваша жена говорит, что когда вы ее писали, вы имели в виду мою мать.
Какая была Доро?
Он ответил с легким нажимом.
— Она была незабываемой. Красивой и немного дикой. Испорченной,
заставляющей страдать. Непостоянной. Именно такой, какой, наверное, была
Эмануэлла. А вы, Аманда Остин, тоже немного такая?
Я отрицательно покачала головой, улыбнувшись ему в ответ, хотя наш разговор
скорее напоминал дуэль, и снова представила себе фавна, потакающего своим
бесконечным прихотям и вызывающего разные несчастья.
— Женщина, которую вы описываете, больше похожа на мою кузину Элеанору.
— Возможно. Но Элеанора — крепкий орешек.
— И мне кажется, моя мать была не очень на нее похожа.
— Они вам еще не рассказали?
Я поняла, о чем он спрашивает.
— О том, что я была там, когда это произошло? Да, Элеанора об этом
позаботилась.
— Я сказал ей, что она должна это сделать. Вы не можете начать
вспоминать, пока не узнаете, что нужно вспомнить. Теперь это будет
появляться в вашем сознании. Вы расскажете мне, что вы вспомнили?
Вряд ли, подумала я, но не дала ему прямого ответа, потому что не хотела,
чтобы он сказал мне кое-что.
— Вы рассказали мне немного о моей матери. А каким был Керк Ландерс?
Казалось, он тщательно выбирает слова.
— Женщины считали его неотразимым, и ему это нравилось. Он хотел
выглядеть, как испанский кабальеро, молодой испанский дон. Не могу сказать,
чтобы мне он нравился.
— Сильвия говорит, он не хотел, чтобы она выходила за вас замуж.
— У него было предубеждение против меня. Я не знаю точно, почему. Я
думаю, Хуан дал ему денег и отослал его, чтобы отдалить от Доротеи, пока они
оба не вырастут, а потом Доро вышла замуж за вашего отца — что не очень
понравилось Хуану. Конечно, когда Керк вернулся домой, он оказался как бы не
вполне у дел: Доро вышла замуж, а Кларита больше не смотрела на него с
обожанием.
Пол стал водить пальцем по краешку блокнота с загадочной улыбкой, как будто
у него на уме было что-то смешное, но он не хотел этим со мной делиться.
Когда он поднял на меня глаза, в них читалась какая-то мысль.
— Во всяком случае, Аманда, есть один способ помочь вам вспомнить, и я
попробую, если вы позволите.
Я совсем ему не доверяла, но мне было любопытно узнать, что он имеет в виду.
Я стояла молча, а он опять резким движением открыл блокнот и сказал:
— Я сидел здесь, записывая разные обрывки, засевшие у меня в памяти,
пытаясь восстановить происшедшее и вспомнить, где кто находился в это время.
Но я не добился ничего существенного. Я подумал о том, что нужно пойти на то
место, где был пикник, и тогда, может быть, я что-нибудь еще вспомню. Вы
пойдете со мной?
Даже несмотря на то, что его предложение было для меня неожиданностью, я не
колебалась. Мне это место тоже могло кое-что сказать, и я уже знала, что я
туда пойду.
— Когда? — сказала я.
— А почему не сейчас? На улице стоит моя машина, и мы можем поехать
туда сразу же. Если только кто-нибудь не выглянет из того самого окна, никто
из Кордова ничего не узнает.
— Хорошо, — сказала я. — Давайте вернемся через магазин. Я
хочу, чтобы Сильвия знала, что мы задумали.
Казалось, он заколебался, ему больше хотелось просто выйти через арку прямо
на улицу. Потом он подошел ко мне, и мы вместе пересекли патио и вошли в
магазин.
Там было пусто, и Сильвия распаковывала коробку с книжками в ярких обложках.
Ее глаза остановились на лице Пола, и по этому взгляду я поняла, как много
он для нее значит.
— Мы хотим посмотреть, что мы сможем восстановить из прошлого, —
сказал он ей. — Мы сейчас едем на то место, где был пикник, чтоб
...Закладка в соц.сетях
