Жанр: Любовные романы
Бирюзовая маска
...Он таскает разные вещи из магазина уже год или больше.
Думаю, у него есть рынок, где он их продает. Когда-нибудь Хуан узнает
правду.
Я не поверила ни единому ее слову, и моя симпатия к Гэвину возросла. Его
жена ему мстила, и я подумала, как сильно его это ранит.
Элеанора замолчала, и я не пыталась продолжить разговор. Когда она опять
заговорила, ее вопрос меня испугал.
— Думаю, теперь ты уже поняла, зачем Хуан тебя пригласил сюда?
Я поколебалась.
— Я думала, он хочет видеть дочь Доротеи.
— О, конечно, он будет играть на этом. Дочь его любимого ребенка и все
такое. Он внушает это нам всем. Но есть настоящая причина. Если ты ее еще не
знаешь, то скоро узнаешь.
— Это имеет отношение к книге Пола Стюарта?
— Так, значит, ты об этом слышала? На самом деле это я подала Полу
идею, и теперь он настроен решительно. Он хочет написать книгу, невзирая на
то, какие чувства она вызовет у Хуана Кордова. Дедушка в гневе.
— Но почему ты хочешь, чтобы эта книга была написана?
На ее губах опять появилась насмешливая улыбочка.
— Семейные скандалы меня не тревожат. А это раздражает Хуана. После
того, как он много лет все улаживал, он не хочет, чтобы это опять раскопали.
А я не возражаю. Мне это может дать кое-какие преимущества.
— Улаживал что?
— Ты хочешь сказать, что не знаешь?
— Я ничего не помню, и я устала от намеков и тайн. Что в конце концов
все это значит?
— Я могла бы тебе рассказать, но не буду. Хуан издал приказ. Никто не
должен тебе ничего говорить, пока он не расскажет.
Теперь я уже была совершенно расстроена и очень сердита. Было очевидно, что
мою мать вовлекли во что-то ужасное, и я могла черпать уверенность в ее
невиновности только из письма, которое Кэти написала моему отцу. Но я не
хотела говорить Элеаноре об этом и выставлять себя на посмешище.
— Все равно, у меня нет никаких воспоминаний о Санта-Фе, и я никому
ничего не могу рассказать, — сказала я.
— Если это правда, Пол будет разочарован. Но трудно поверить в то, что
ты ничего не помнишь. Может, воспоминания начнут приходить, когда ты
очутишься в знакомых местах.
Я подумала о тех неожиданных проблесках памяти, которые уже были, и ничего
не сказала.
К этому времени уже показались окраины города, и с северной его стороны было
меньше этих заведений для туристов, чем со стороны Альбукерка. Я
почувствовала облегчение оттого, что наша поездка подходила к концу. Во мне
росло недоверие к Элеаноре и убеждение, что если она сможет причинить мне
вред, используя Хуана Кордова, она это сделает.
Вскоре мы уже ехали по улицам Санта-Фе, и я пыталась подготовить себя к
встречам, которые мне предстояли. После всего того, что случилось со времени
моего приезда, я чувствовала себя эмоционально опустошенной и не могла
вызвать в себе радостное предвкушение встречи. Меня охватил страх.
Мы свернули на широкий проспект, идущий вверх к дороге на каньон, а затем
нашли нашу узкую улочку с саманными домами. Гараж Кордова на несколько машин
был затиснут в угол и упирался в саманную стену. Я вышла из машины и
оглянулась, желая восстановить мое первое чувство радостного возбуждения при
виде дома.
Наступал вечер, но окна с бирюзовыми рамами и выкрашенные ворота все еще
блестели в ярком солнечном свете, а круглые саманные стены окружали дом как
будто гладкой, бледной слоновой костью. Я намеренно выбросила из головы все
остальные мысли и сосредоточилась на живописи, на цвете. Слоновая кость — не
совсем верно. Плоть? Нет, слишком много розового. Может, бледный
абрикосовый? Если бы я писала все это, я бы взяла цвета земли: красную и
желтую охру и красный венецианский. А для теней, может быть, чуть-чуть голубовато-
зеленого. Голос Элеаноры вернул меня из мира живописи и напомнил мне о
предстоящем испытании.
— Это наш саман ввел тебя в транс? Пойдем, я отведу тебя к тете
Кларите.
Мы прошли в бирюзовые ворота.
Дом показался мне низким и не очень замечательным, слишком маленьким для
семьи — но это было обманчивое впечатление. Мне еще предстояло узнать, что с
годами он рос за счет пристроек, так что он разделялся на многие комнаты и
коридоры, приобретая индивидуальность и свое лицо, а также таинственность —
это была крепость за закрытыми дверями и внешними стенами.
Элеанора провела меня через узкий двор и резную деревянную дверь в гостиную.
Я пришла домой, к своим истокам, но теперь у меня не было чувства, что меня
здесь ждут. Вместо этого мне показалось, что саманные стены меня сдавили,
закрыли от меня солнце, сжали меня в прохладном мраке, заключили меня в
тюрьму.
Я попыталась освободиться от этого впечатления и оглядела комнату. Ничто
меня не удерживало. Я была абсолютно свободна и могла уйти отсюда, когда
пожелаю. Было глупо чувствовать, как по моей спине ползут мурашки — как
будто я должна была чего-то бояться в этом доме. Чего-то глубоко скрытого в
моей памяти.
IV
Комната была длинная и прохладная, с белыми крашеными стенами
контрастировало темное дерево. Над головой некрашеные сосновые стропила,
которые поддерживали плоскую крышу и которые я скоро научусь называть
вигами, темнели коричневыми полосами на фоне белого потолка, и там, где они
соединялись со стеной, они заканчивались деревянными консолями. Коврики
индейцев навахо с яркими черными, алыми и серыми узорами были разбросаны на
отполированном красном кирпичном полу. Камин в углу был из самана, круглый и
гладкий, как и стены двора, с грубой, узкой полкой. Рядом с ним вдоль стены
шла встроенная прикрепленная скамейка, банко, с массой подушек огненно-
рыжего и зеленого цвета. Рядом с дымоходом сушилась длинная связка красного
перца, служившая одновременно и украшением, а внутри в камине на красных
кирпичах лежали белые сосновые поленья, приготовленные, чтобы их зажечь.
Перед камином стояли два кожаных кресла, на их спинки и сидения были
наброшены индейские коврики. Вся мебель была темной, в испанском стиле, из
кожи и резного дерева. С потолка по центру свисал антикварный железный
кованый канделябр на цепи, освещая прохладную полутемную комнату мягким
светом.
На полках вокруг и на маленьких столиках — везде стояли искусно выполненные
деревянные фигурки пустынных животных. Может быть, их создал Хуан Кордова,
но они не были похожи на мою маленькую забавную птичку. Каждое из них,
казалось, совершало какую-нибудь жестокость, которая, однако, была
естественна для данного вида. Во рту у рогатой жабы торчало какое-то
полусъеденное крылатое насекомое. Тарантул казался живым и внушал ужас. Я
быстро отвернулась и увидела пейзаж с горами Сангре-де-Кристос на стене;
высокие снежные вершины сверкали на солнце, а внизу по склонам карабкались
рощицы вечнозеленых растений. Отсюда не угрожала смерть в зубах хищника.
Комната показалась мне совершенно юго-западной по духу, однако, я ничего в
ней не узнала, кроме чувства навязчивого беспокойства, вдруг во мне
появившегося. Я старалась убедить себя, что я приехала домой. Очень скоро я
встречу сестру и отца моей матери. Элеанора и Гэвин были не в счет. Я ждала
не столько какого-либо приветствия, сколько внутреннего чувства узнавания,
но его не было.
Тревога, которая пульсировала где-то в глубине моего мозга, не утихала, и в
ней появился страх. По-видимому, все это было вызвано проблесками памяти, но
я не могла понять умом то, что вспомнили мои чувства.
Элеанора сказала:
— Она нас слышала и скоро придет.
Дверные проемы с резными деревянными арками вели из этой центральной комнаты
в другие, в одном углу я увидела ступеньки, которые заканчивались маленьким
балкончиком на полпути вверх, а за ним была закрытая дверь. Когда я на нее
посмотрела, дверь открылась. На балкон вышла женщина, и я впервые увидела
Клариту Кордова.
Она была высокая и очень худая, с годами не став пухленькой, как многие
испанские женщины. Она была одета во все черное, даже чулки и туфли с
пряжками были черными. Впечатление смягчал только круглый кружевной
воротничок цвета слоновой кости, выполненный по моде и бросавший отраженный
свет на ее узкое лицо. У нее, как и у меня, были черные волосы, и спереди
она зачесывала их гладко, а сзади собирала в пучок низко на затылке. В ушах
неожиданно переливались серебром и бирюзой висячие серьги, покачивавшиеся
при каждом ее движении. Она выглядела настоящей испанкой. Если в ней и
проявилась как-то кровь бабушки Кэти, это не было заметно.
Однако наибольшее впечатление на меня произвела не ее внешность, а вид, с
которым она стояла на балкончике и смотрела на меня прищуренными глазами,
как будто взвешивала и оценивала — зачем, я не могла сказать. Я вспомнила,
как Сильвия Стюарт так же стояла в аэропорту, оценивая меня. Все они как
будто задавали мне молчаливый вопрос, им не нравилось мое присутствие, но
свои тайные мысли обо мне они держали при себе. Я потрогала себя за
подбородок, глядя в ответ на эту женщину, сопротивляясь тому странному
чувству морального давления, которое она во мне вызывала. Я не позволю этим
Кордова меня запугать. Меня позвал сюда дедушка. И я не была испанкой — я
была из Новой Англии. Может быть, именно это я и открою в себе здесь.
Элеанора почти злорадно выждала длинную паузу, прежде чем заговорить:
— Тетя Кларита, это Аманда. Это дочь твоей сестры Доро.
В ее тоне было что-то чересчур театральное, как будто она хотела как-то
ранить пожилую женщину моим присутствием.
Кларита слегка кивнула мне, давая мне понять, что она меня узнала, и
посмотрела на Элеанору. Это был странный взгляд — одновременно полный и
любви, и отчаяния, после чего она заговорила по-испански. Элеанора
раздраженно пожала плечами и ответила по-английски.
— Мне захотелось уехать. Вы все мне надоели. Вот и все.
Кларита спустилась по ступенькам в комнату.
— Мы поговорим позже, — сказала она Элеаноре и повернулась ко мне.
Я снова почувствовала какое-то давление, не понимая, чего от меня хотят.
— Значит, ты дочь Доротеи? — Она протянула мне руку, но этот жест
не казался доброжелательным.
— А вы — сестра моей матери, — сказала я, пожимая ее руку, худую
руку с пальцами, унизанными кольцами. Она ее сразу отняла.
В комнату вошла хорошенькая испано-американская девушка, и Кларита
заговорила с ней.
— Роза, покажи мисс Остин ее комнату, пожалуйста. Твой багаж ждет тебя
там, Аманда.
Девушка улыбнулась мне, показав ровные белые зубы, и осталась стоять,
ожидая.
— Ты устала, Аманда? — сказала Кларита. — Хочешь кофе или
поешь чего-нибудь?
— Нет, спасибо. Я просто помоюсь и немного отдохну. Дедушка — как он?
Темные глаза Клариты были большими, глубоко посаженными и смотрели
исподлобья.
— Он себя плохо чувствует сегодня. Элеанора его расстроила. Будет
лучше, если ты не пойдешь к нему сразу же.
Я уже не горела нетерпением видеть его, наоборот, хотела отложить нашу
встречу, пока не почувствую себя отдохнувшей и более сильной. Встреча с
Кларитой еще больше меня охладила. Мой отец был прав. Не было ничего
дружественного ко мне ни в этом доме, ни в этой семье. В самом воздухе было
что-то зловещее — какое-то предостережение таилось в самих стенах и темных
вигах, и особенно в этих злобных деревянных существах, вырезанных моим
дедом.
— Тогда иди с Розой, — сказала Кларита, махнув рукой в сторону
горничной. — Еще есть время отдохнуть перед обедом. Мы отвели тебе одну
из комнат наверху. Она принадлежала Доротее, когда та была девочкой.
Элеанора, я хочу поговорить с тобой.
Я пошла за Розой через увенчанный аркой проход в другую комнату, казавшуюся
продолжением гостиной. От нее шел коридор в заднюю часть дома, очевидно
ведущий в спальни, а в углу была узкая лестница наверх, заканчивавшаяся
открытой дверью. Роза пошла по лестнице, а я за ней.
Комнаты в этой части дома приятно контрастировали с темной гостиной. С трех
сторон большие окна, глубоко вделанные в толстые саманные стены, заливали
светом комнату с вигами над головой и ярким пятном на белой стене, где
висело одеяло индейцев навахо. Над маленькой, аскетически узкой кроватью
висел пейзаж с изображением холмов, довольно хороший. Мне понравились густые
тени на освещенной солнцем земле, контрасты светлого и темного. Висела ли
здесь эта картина, когда моя мама была девочкой? Вряд ли — стиль был слишком
современным.
И все равно это была комната моей мамы. Она знала ее лучше, чем я. Она
смотрела на виды из окон. Я перешла от одного окна к другому, выглянула, и
опять у меня возникло чувство, что я это уже видела. Может быть, много лет
назад кто-то поднимал меня к этим окнам, и уже тогда я любовалась красотой,
которую они обрамляли. С одной стороны были видны горы Сангре-де-Кристос, с
другой — более отдаленные горы Хемес, к которым мы с Гэвином подъезжали в
этот день. Третье окно неожиданно выходило на большой двор за домом, а за
ним открывался вид на дорогу с холма к речке. Что-то задрожало во мне, как
будто зашевелился старый страх. Чего же они от меня все ожидали, что я
должна была вспомнить?
Роза указала мне на мой багаж, стоявший у стены.
— Все готово. Это самая лучшая комната. Здесь лучше, чем внизу.
Ее улыбка поблекла, и она неожиданно вздрогнула, как от холода.
— Да, я уверена в этом. Спасибо, — сказала я.
Может, я поняла, что она имела в виду. Здесь, наверху, я оказалась над
внешними стенами, которые заключали в себе Кордова. Здесь я была свободна —
если не смотрела в сторону ручья. В такие моменты во мне шевелилось что-то,
вызывавшее ужас. Я не хотела опять испытывать это чувство, чем бы оно ни
было, и быстро отвернулась от окна.
Роза вышла, оставив за собой тревогу. Я попыталась освободиться от нее: я не
собиралась поддаваться глупым и нездоровым навязчивым идеям.
Ванная располагалась в коридоре у основания лестницы. Я взяла кое-что из
необходимых принадлежностей и пошла освежиться. Из двери в гостиную было
слышно бормотание голосов, опять говорили по-испански, и я подозреваю, что
Элеанору упрекали за ее выходку. Могу себе представить, как небрежно
отнесется Элеанора к любым выговорам от Клариты. Однако тетя, несмотря на
всю свою суровость, казалось, испытывала любовь к моей кузине.
Ванная была реконструирована и сверкала декоративной мексиканской плиткой.
Над умывальником висело большое зеркало, и, глядя в него, я причесалась и
вновь закрутила узел на затылке. Прохладная вода освежила меня, и я
почувствовала себя отдохнувшей, а накрасив губы, я испытала прилив
храбрости. Я лягу на кровать, которая когда-то принадлежала моей матери, и
попробую собраться с силами перед церемонией обеда. Но мне не удалось
сделать этого сразу.
Когда я поднялась по лестнице назад в свою комнату и вошла в дверь, которую
оставила открытой, я увидела там Элеанору. Она стояла посередине и,
очевидно, ждала меня. Мятые джинсы и пуловер она сменила на фиолетовое
платье, гармонировавшее по цвету с ее глазами. Челка, растрепанная ветром,
была взбита, расчесанные волосы гладким блестящим шелком легли на спине
почти до талии — длиннее моих. У меня не было никакого желания ее видеть, но
она была здесь, и я понимала, что она оценивала меня, так же, как и я ее.
— Ты англо, да? — сказала она. — Несмотря на твои черные
волосы. Хуану это не понравится.
— Какая разница? Моя мать была его дочерью.
— Так же, как мой отец был его сыном. Но у меня чисто испанский
темперамент, несмотря на то, что я блондинка. Хуан знает, что Испания у меня
в крови, и гордится этим.
Мне было трудно разговаривать с ней.
— Он разрешает тебе называть его по имени?
— Разрешает? Что это значит? Иногда я называю, иногда нет. О, я не
называю его так в лицо. Он ведь идальго. Мы все должны подыгрывать ему в
этом заблуждении.
Мне хотелось, чтобы она ушла. У меня не было желания обсуждать нашего
дедушку с Элеанорой Бранд. Но я могла бы выяснить, что можно, если она
намеревалась говорить.
— Какое заблуждение?
Она слегка пожала плечами.
— То, что он происходит от конкистадоров — сын старой Испании. Он
забывает детей Монтесумы, с которыми сходились конкистадоры. Не думай, что
ты найдешь в нашем доме типичную испано-американскую семью, Аманда. Слово
чикано
не употребляется в нашем доме.
— А Кларита разделяет это... заблуждение, как ты его называешь?
— Она испанка до кончиков ногтей. Трудно поверить, что Кэти — ее мать.
Но Хуан не считается с ней. Он думает, что она не соответствует семье
Кордова, бедняжка.
Я не считала Клариту бедняжкой. В этой женщине я почувствовала много
испанской гордости и какую-то темную силу, которую не могла понять.
— Зачем ты пришла в мою комнату? — спросила я Элеанору.
Она грациозно прошлась по комнате в своем фиолетовом платье, посмотрела на
картину над кроватью, выглянула из окна, выходящего на ручей. Когда она
опять повернулась ко мне, мне на секунду показалось, что сейчас она скажет
что-то суперважное, но она только снова пожала плечами.
— Уезжай, Аманда. Не оставайся здесь. Никто здесь не хочет, чтобы ты
осталась. Даже Хуан. Он только использует тебя в своих целях. Он будет
играть тобой — так, как эти деревянные чудовища внизу, которые играют со
своими жертвами. Он на самом деле плотояден.
— Мне кажется, ты впадаешь в мелодраму, — сказала я.
Она посмотрела на меня, сузив глаза и плотно сжав губы, так что в них
появился намек на жестокость. Я подумала, что, наверное, эта черта была и в
Хуане и она открылась в этих деревянных фигурках.
— Мы вообще — мелодраматическая семья, — сказала она мне. —
Мы всегда — в центре сцены. Уезжай, пока тебе не причинили вреда.
— Останусь я здесь на какое-то время или нет, это касается только Хуана
и меня, — сказала я ей. — Мне все здесь ясно дали понять, что не
хотят, чтобы я оставалась. Но меня сюда пригласил мой дед. И я хочу видеть
только его.
— Ты можешь попасть в большую неприятность, если останешься.
— Неприятность? Какую?
— Лучше вспомни всю эту дикую испанскую кровь, которая течет в венах
Кордова. Будет лучше, если мы не используем ее против тебя. Для тебя в этом
не будет ничего хорошего.
— Но во мне тоже течет немного испанской крови. И время от времени она
проявляется.
Она посмотрела на меня так, как будто я сказала что-то очень важное.
— Значит, она есть и в тебе тоже? Кровь нашей легендарной карлицы?
— О чем ты говоришь? — спросила я.
Но она уже добилась той цели, ради которой пришла. Щелкнув пальцами, она
повернулась и вышла из комнаты, двигаясь грациозно, как танцовщица.
Я молча стояла, глядя ей вслед, пока она не спустилась по лестнице. Потом я
пошла, чтобы закрыть дверь. В двери не было ни замка, ни задвижки, иначе я
бы ее заперла. Закрыв дверь, я бросилась на кровать, мечтая об отдыхе и
покое. И чтобы прекратилась эта внезапно возникшая головная боль.
Карлица — опять это пугающее слово. Но я не знала, что оно значит, и не
должна была пока об этом думать. Я закрыла глаза и постаралась не думать ни
о чем. Я не хотела думать о том, как недружелюбно встретили меня в этом
доме. И я не думала об этом. Неожиданно передо мной возникло лицо Гэвина
Бранда с выступающими скулами и прямым ртом, его красивая голова, увенчанная
густыми светлыми волосами, зачесанными назад. А потом я вспомнила то же
самое лицо минуту спустя, когда он стал холодным и чужим, готовым
отвернуться от меня с откровенным безразличием.
Но я не хотела думать и о Гэвине тоже. Я ни о чем не хотела думать. Я могла
только ждать, чтобы посмотреть, как будут разворачиваться события. Я могла
только ждать встречи с дедушкой. Он пригласил меня сюда, он хотел меня
видеть. Я должна этому верить. Все остальные ничего не значили. Я уже
отказалась от своей мечты о тесных, теплых отношениях с родственниками. Я не
могла себе представить настоящей теплоты между мною и Кларитой. Или
Элеанорой. Из всех них мне больше нравилась Сильвия Стюарт. Но она тоже
советовала мне уехать, и очевидно, ее муж собирался писать что-то такое, что
было неприятно Кордова и что касалось меня, потому что касалось моей матери.
Меня толкали в какой-то опасный водоворот, который поднялся на поверхность с
моим приездом. Моя мать была втянута в него, и над этим домом висело что-то
такое, что не умерло вместе с ней. Хуан Кордова должен мне все рассказать.
Мои мысли, наконец, замедлили свой бег, и я уснула. Я проснулась, когда Роза
постучала в дверь и сказала, что вскоре будет подан обед. Солнце уже давно
село, и огни какого-то города, наверное, Лос-Аламоса, мерцали далеко в
горах. Прохладный ветерок задувал в окно.
Я скатилась с кровати, включила свет и подошла к зеркалу. Зеркало было
старое, его серебро потускнело, и я поняла, что когда-то в него смотрела моя
мать. Странно, что зеркала и комнатные пространства, так хорошо знавшие
людей, в них живших, не сохраняли никаких следов тех, кто ушел. Во мне было
сильное желание найти в этом доме женщину, которая здесь выросла и родила
меня. Она не выступала бы против меня и не старалась бы отослать меня назад.
Но я могла найти только память о ней в тех, кто ее знал когда-то. Теперь это
была моя задача. Найти ее, проникнуть в тайну, в темноту, которой окружили
мою мать, и понять, какой же она была. Только тогда уйдет из меня странное
чувство ужаса, и я буду свободна и смогу уехать домой, когда захочу.
Я торопливо распаковала кое-какую одежду и повесила ее на плечики. Вещи не
очень помялись. Я надела платье с рисунком из раковин и кораллового цвета
пояс и была готова спуститься к обеду.
Большая столовая была расположена в конце дома, на одном уровне с улицей, и
из нее выходили двери в кухню и кладовые. Я вошла на звук голосов в комнату
с уже привычными темными вигами над головой. Длинный обеденный стол,
покрытый льняной скатертью, был сервирован тяжелым серебром и тонким
хрусталем, испанские стулья вокруг имели кожаные сидения и высокие спинки,
украшенные резьбой. На белых стенах висело несколько хороших картин. Я
узнала один из морских пейзажей Джона Марина, а два других определенно
принадлежали кисти Джорджии О'Киф — песок и кости, так подходящие этой
стране, в которой она обрела свой дом недалеко от Санта-Фе.
Вся семья ждала меня стоя, у всех в руках были бокалы, и на секунду я
задержалась в дверях, чтобы окинуть взглядом их всех. Клариту с темными
глазами, в черном платье, с бирюзовыми серьгами в ушах. Элеанору с
выражением злорадства на лице, и Гэвина, стоявшего чуть поодаль от женщин с
таким безразличным видом, как будто он был едва с ними знаком. Я с
облегчением поняла, что ничто в нем уже меня не привлекало, как это было
сегодня утром. Он был только несчастным мужем моей кузины Элеаноры и ничего
для меня не значил.
Кларита первая меня увидела.
— Мы решили, что нужно дать тебе поспать, — сказала она и показала
мне на стул во главе стола справа от нее. Гэвин пошел к дальнему концу,
напротив Клариты, а Элеанора села напротив меня. Между нами простиралось
огромное пустое пространство стола.
Когда мы уселись, я спросила Клариту:
— Дедушка не присоединяется к нам?
— Он предпочитает есть в своей комнате, один, — ответила
она. — Роза относит ему поднос. Сегодня он особенно расстроен из-за
Элеаноры.
Она бросила взгляд, полный отчаяния, на свою племянницу и стала накладывать
еду.
Элеанора, все еще в фиолетовом платье, с ожерельем из неизбежного для Нью-
Мексико серебра и бирюзы на шее, выглядела теперь немного притихшей и
настороженной. Один или два раза я поймала на себе ее задумчивый взгляд, и
несколько раз она пытливо посматривала на Гэвина, как будто проверяла его
реакцию.
Кларита, очевидно пытаясь соблюсти правила этикета, начала разговор, спросив
меня, знаю ли я о фиесте, которая проводится в Санта-Фе в сентябре.
— Это когда мы сжигаем Зозобра, — объяснила она. — Это фигура
чудовища, олицетворяющего собой мрак. Будет музыка и бал-маскарад на плотах
и много разных развлечений. Отовсюду приезжают туристы.
— Тебе неплохо бы побывать на фиесте, Аманда, ведь ты художница, —
вставила Элеанора. — Я заметила твой этюдник и всякие принадлежности.
Но, конечно, тебя скорее всего уже не будет здесь в это время.
Никто из сидящих за столом не хотел, чтобы я оставалась надолго, и я
промолчала.
Гэвин не обратил внимания на
...Закладка в соц.сетях
