Жанр: Любовные романы
Конец лета
...о сообщение, я поежилась, невольно вспомнив отца. Несмотря на
периодически вспышки ярости, я ни за что на свете не променяла бы ни единого
мига, проведенного рядом с ним, и мне стало жаль Синклера вдвойне. Еще я
вспомнила, что в детстве ужасно завидовала ему:
Элви
был его домом, а я
отправлялась туда только на каникулы. Что касается мужской дружбы, то ее
недостаток восполняли Уилл (которого мы очень любили) и егерь Гибсон,
человек мрачный, но мудрый во всех отношениях. А сыновья Гибсона, Хеймиш и
Джордж, ровесники Синклера, играли с ним во все дозволенные и недозволенные
игры. Это они научили его стрелять и насаживать мух на крючок, играть в
крикет и лазить по деревьям. Все эти люди уделяли ему столько внимания,
сколько в его возрасте мало кто получает. Нет, что ни говори, а детство
Синклера можно считать почти безоблачным.
В Юстоне мы сели на экспресс Лондон-Инвернесс, и я полночи проторчала у
окна, безмерно радуясь тому обстоятельству, что ничто не в силах остановить
стремительный бросок поезда на север, если только не разразится какое-нибудь
стихийное бедствие. В Эдинбурге меня разбудил громкий и пронзительный
женский голос:
Мы в Уэверли, мы в Уэверли
, и я поняла, что уже нахожусь в
Шотландии. Я встала, накинула плащ поверх ночной рубашки и, присев на
краешек столика, завороженно следила за мелькавшими в окне огнями. Мне не
терпелось увидеть, когда, наконец, появится знакомый мост, но
Ройял
хайлендер
резко изменил направление, нырнул вниз и тут же устремился вверх
над заливом. Я посмотрела туда, где чернела река, и различила далеко внизу
крошечные огни ползущего суденышка.
Затем я легла и проспала до самого Релкирка, потом снова встала, опустила
окно, и меня обжег ледяной воздух с привкусом торфа и сосны. Мы приближались
к Северному нагорью. Было только четверть шестого, но я оделась и остальную
часть пути просидела прижавшись щекой к темному стеклу, залитому дождем.
Сперва я ничего не могла разглядеть, но, присмотревшись, заметила, что мы
миновали ущелье. Теперь поезд шел под уклон, и вот-вот должен показаться
Трумбо. Стало светать, но солнце пока не выглядывало. Над горами повисли
густые серые тучи, но, когда экспресс устремился в долину, они мало-помалу
рассеялись, и вскоре моим глазам предстала необъятная золотисто-коричневая
поверхность, переливающаяся в лучах взошедшего светила.
Раздался деликатный стук в дверь, и на пороге возник проводник:
— Джентльмен хотел бы знать, проснулись ли вы. Минут через десять мы будем в
Трумбо. Разрешите взять ваш багаж?
Он поднял мой чемодан и прикрыл за собой дверь. Я припала к окну, ведь
местность была мне до боли знакома и не хотелось ничего пропустить. Вот по
той дороге я когда-то гуляла... по тому полю каталась на пони... а в том
доме пила чай. Наконец мелькнул мост, обозначавший границы деревни, за ним —
автозаправочная станция и отремонтированный отель, где всегда было полно
пожилых постояльцев и где подросткам не отпускали спиртные напитки.
Дверь снова отворилась, и Дэвид Стюарт нерешительно остановился в дверях:
— Доброе утро.
— Привет.
— Как спалось?
— Прекрасно.
Движение поезда замедлилось. Мы миновали сигнальную будку и проехали под
мостом. Я вскочила с сиденья и нетерпеливо устремилась за Дэвидом в коридор.
За окном промелькнул знак с надписью
Трумбо
, и экспресс остановился.
Приехали!
Машина Дэвида находилась в гараже, поэтому он отправился за ней, оставив
меня на перроне. Я села на чемодан. Только-только начала просыпаться
деревня. Тут и там зажглись огни, из труб повалил дым, первый велосипедист,
виляя из стороны в сторону, проехал по улице. Вскоре высоко в небе раздались
крики диких гусей; они пролетели над моей головой, но разглядеть их я не
смогла из-за низко нависших грозовых туч.
Элвинское озеро лежало в двух милях от деревни Трумбо. С севера вдоль него
проходила главная дорога, ведущая на Инвернесс, а на противоположной стороне
широкое водное пространство охраняли бастионы кермгорских гор. Само имение
Элви
напоминало остров в форме гриба, ножка которого упиралась в узкую
полоску суши, больше напоминавшую пешеходную дорожку, петлявшую среди
заросших камышами болот и гнездовий множества птиц.
Долгие годы эти земли считались церковными угодьями. До сих пор можно
увидеть руины заброшенной часовни, сиротливо стоящей без крыши, хотя всегда
ухожено маленькое кладбище с аккуратно подстриженными тисами и мягкой
шелковистой травой, над которой весной весело колышутся желтые душистые
нарциссы.
Имение моей бабушки раньше принадлежало священнику. Со временем скромный дом
разросся, значительно расширившись за счет флигелей и новых комнат, куда
вселялись новые члены больших викторианских семей. Если смотреть на него с
задней стороны, оттуда, где проходит дорога, то он кажется высоким и
неприступным. Окна, выходящие на север, узкие и высокие — иначе невозможно
поддерживать тепло в морозные зимние дни. А массивная дверь выглядит так,
будто никогда не отпиралась. К особняку, больше походившему на крепость,
примыкают две высокие мрачные стены. Они, словно огромные руки, охватывают
дом с востока и запада, и даже моей упорной трудолюбивой бабушке, как она ни
старалась, никак не удавалось украсить их вьющимися растениями.
Но если взглянуть с южной стороны, то
Элви
предстает в совершенно ином
свете. Это уже уютный старинный дом за надежной стеной, покоящийся в лучах
стоящего в зените солнца. Его окна и двери распахнуты, и свежий воздух
врывается в просторные светлые комнаты. Сад спускается к низкой изгороди,
отделяющей узкое поле, где пасется скот соседа-фермера. Поле примыкает к
самой воде, поэтому волны, плещущие у поросшего вереском берега, и
размеренное мычание коров стали неотъемлемой частью
Элви
, так что местные
давно перестали обращать внимание на эти звуки. И, только вернувшись в
родные края, я с удивлением начинала осознавать, чего была лишена.
Машина Дэвида Стюарта поразила меня. Я всегда считала, что солидные служащие
не могут ездить на голубых спортивных
ТР-4
.
Мы погрузили наши чемоданы в багажник и оставили Трумбо. Я вся извертелась,
сгорая от нетерпения. Знакомые места появлялись и исчезали за окном.
Гараж... кондитерская... ферма Мак-Грегора... Но вот мы выехали на открытую
местность, и дорога поползла вверх, извиваясь среди багровеющих осенних
деревьев и полей золотистого жнивья, изгородей, увитых шиповником с огненно-
красными ягодами, схваченными первыми заморозками.
Вскоре мы миновали последний поворот, и справа засверкало серое озеро — под
стать серому утру, — а за ним замаячили горы, вершины которых окутывали
тучи. В полумиле от нас находился скрытый деревьями
Элви
, и виднелась
заброшенная часовня без крыши, навевавшая романтические грезы. От
переполнявших меня чувств я не могла вымолвить ни слова, а Дэвид Стюарт
тактично молчал. Мы проделали долгий путь вместе, и эта пауза в общении нас
ничуть не угнетала. Наконец у придорожного дома мы свернули, и машина
запетляла по проселочной дороге и между огороженными участками, проскочив
под медово-желтыми березами, остановилась у парадной двери родного для меня
дома.
В ту же секунду я пулей выскочила из машины и помчалась по усыпанной гравием
дорожке, но бабушка опередила меня. Дверь распахнулась, и хозяйка появилась
на крыльце. Мы обнялись и долго стояли не разжимая рук. Бабушка вновь и
вновь повторяла мое имя, а я вдыхала аромат ее одежды, пропахшей лавандой, и
твердила себе, что ничего не изменилось.
Глава 5
Когда годами не видишь близкого тебе человека, то при встрече всегда
испытываешь неловкость и поэтому говоришь расхожие фразы, вроде:
О, ты
совсем не изменилась...
, или
Наконец-то я увидела тебя...
, или
Все по-
прежнему...
. Мы тоже произносили эти дурацкие слова, обнимаясь и смеясь.
Еще больший переполох внесли собаки. Они выскочили из дома и громко залаяли,
требуя к себе внимания. Это были спаниели, темно-каштановой с белыми пятнами
масти, незнакомые мне и одновременно родные, потому что в
Элви
всегда жили
собаки такой породы, а эти, несомненно, были потомками тех, кого я помнила.
И только я собралась поиграть с ними, как к нам присоединилась миссис Ламли,
которая услышала шум и, не в силах устоять перед искушением, бросилась
встречать гостей. В зеленом рабочем халате она показалась мне еще более
толстой, чем прежде. Широко улыбаясь, старушка подставила щеку для поцелуя,
воскликнув, что я ужасно выросла, что веснушек на моем лице сильно
прибавилось и что она готовит завтрак, какого еще свет не видывал.
Дэвид спокойно стоял с моим чемоданом позади нас, и бабушка наконец обратила
на него внимание.
— Дэвид, ты, должно быть, устал. — С этими словами она поцеловала его, чем
несказанно меня удивила. — Спасибо, что доставил ее живой и невредимой.
— Вы получили мою телеграмму? — спросил он.
— Конечно получила. Я с семи утра на ногах. Ты с нами позавтракаешь? Мы
ждали тебя.
Но он отказался, сославшись на то, что дома его ждет экономка и что ему надо
успеть переодеться перед работой.
— Хорошо, тогда приезжай вечером. Да, я настаиваю. К половине восьмого. Мы
все сгораем от нетерпения.
Он позволил уговорить себя, мы посмотрели друг на друга и одновременно
улыбнулись. Как странно, я знакома с ним каких-то четыре дня, а когда
настало время прощаться, возникло такое чувство, будто я расстаюсь со старым
другом, которого знала всю жизнь.
— О, Дэвид...
Он поспешно пресек мои путаные выражения благодарности.
— Увидимся вечером, Джейн. — Дэвид, кивнув на прощанье, сел в машину и
захлопнул дверцу. Когда он проехал под березами, вырулил на дорогу и скрылся
из виду, бабушка задумчиво произнесла:
— Очень милый человек. Ты так не считаешь?
— Да, — согласилась я, рассеянно прибавила: — Хороший, — затем быстро
нагнулась за чемоданом, чтобы опередить миссис Ламли и отнести его в дом в
сопровождении своры собак. Дверь за нами закрылась, и Дэвид Стюарт на время
был забыт.
В гостиной пахло горящим в камине торфом и розами, красующимися в большой
вазе, которая стояла на сундуке под часами. Одна из собак тяжело задышала и
радостно завиляла хвостом. Я почесала у нее за ухом и уже собралась было
рассказать о Рыжике, когда бабушка торжественно заметила:
— У меня для тебя сюрприз, Джейн.
Я выпрямилась, подняла глаза и увидела мужчину, спускающегося ко мне по
лестнице. Его силуэт резко выделялся на фоне ярко освещенного окна. Свет на
миг ослепил меня, но когда я услышала:
Привет, Джейн
, то догадалась, что
сюрприз — это мой кузен Синклер.
Я так и стояла открыв рот, пока бабушка и миссис Ламли наслаждались
произведенным эффектом. Кузен подошел, обнял меня за плечи и поцеловал,
прежде чем я успела выдавить:
— А я думала, что ты в Лондоне.
— Как видишь, я здесь, а не там.
— Как?.. Почему?..
— Взял отпуск на несколько дней.
Ради меня? Он взял его, чтобы встретиться со мной в
Элви
? Мне это
польстило, но, пока я в возбуждении собиралась с мыслями, бабушка подала
голос:
— В ногах правды нет... Синклер, может, ты отнесешь чемодан Джейн в ее
комнату? А ты, дорогая, умойся и спускайся к завтраку. Бедняжка, ты,
наверное, страшно устала с дороги.
— Я не устала. — Усталости в самом деле не было. Спать не хотелось, и я
чувствовала, что готова на подвиги. Синклер подхватил мой чемодан и,
перепрыгивая через две ступеньки, поднялся по лестнице, а я как на крыльях
взлетела за ним.
В моей спальне с видом в сад и на озеро царил идеальный порядок. Тут ничего
не изменилось. Та же белая кровать, стоящая в нише у окна, где я так любила
мечтать перед сном; неизменная подушечка для иголок на туалетном столике;
лавандовое саше в гардеробе и синий плед на протертом напольном ковре.
Пока я приводила себя в порядок, Синклер уселся на кровати, смяв ее
белоснежное накрахмаленное покрывало, не спуская с меня глаз. За семь лет,
что мы не виделись, он изменился, но эти изменения были почти неуловимы. Он
немного похудел, возле рта и глаз наметились тонкие морщинки. Я видела перед
собой чертовски симпатичного парня с черными бровями и такими же черными
ресницами. Глаза у него были темно-голубые и невероятно красивые, нос
прямой, а рот капризно изогнутый, с немного припухшей нижней губой, в
детстве придававшей ему чуть обиженный вид. Густые прямые волосы, зачесанные
назад, красиво ниспадали на воротник рубашки, точно как у хиппи, которых я
видела в Риф-Пойнте. В это утро он надел голубую рубашку, шелковый шейный
платок и вытертые вельветовые брюки в рубчик, перехваченные ремнем из
плетеной кожи.
Желая еще раз услышать подтверждение его слов, я спросила:
— Ты правда в отпуске?
— Конечно, — ответил он, но почему-то это меня не убедило.
Смирившись с тем, что никогда не узнаю, так ли это, я продолжила:
— Ты работаешь в рекламной фирме?
— Да.
Стратт энд Сивард
. Пресс-агент у директора-распорядителя.
— Тебе там нравится?
— Ну, они оплачивают текущие расходы...
— То есть ленчи и выпивку с потенциальными клиентами?
— Необязательно ленчи. Если потенциальный клиент симпатичен, это может быть
ужин при свечах в интимной обстановке.
Чтобы справиться с приступом ревности, я подошла к туалетному столику и
принялась расчесывать волосы. Не меняя выражения лица, Синклер заметил:
— Я уже забыл, какие длинные и шелковистые у тебя волосы. Раньше ты
заплетала их в косы.
— Время от времени я даю себе слово, что обрежу их, но не хватает духу. — Я
закончила с волосами, положила расческу и села рядом с Синклером. Потом
распахнула окно и сказала, повернувшись к кузену: — Восхитительный воздух.
Пахнет сыростью и осенью.
— А разве в Калифорнии не пахнет сыростью и осенью?
— В основном там отдает нефтью, — ответила я и вспомнила о Риф-Пойнте. —
Когда не пахнет смолой деревьев и Атлантикой.
— А как тебе жилось с краснокожими?
Я метнула на него сердитый взгляд, давая понять, что вопрос прозвучал
бестактно, и он поспешно прибавил:
— По правде говоря, Джейн, я страшно боялся, что ты вернешься увешанная
фотоаппаратами, будешь жевать резинку и через каждое слово вставлять:
Ого,
Син!
— Ты оторвался от жизни, брат.
— Значит, тогда ты протестуешь, стоя в пикетах с плакатом
Лучше любить, чем
воевать
? — произнес он с нарочитым американским акцентом, что оказалось для
меня столь же неприятно, как вечное подшучивание над моим ужасным английским
произношением в Калифорнии.
Я высказала ему все это, добавив:
— Если я вздумаю протестовать, ты будешь первым, кто это узнает.
Его глаза хитро блеснули, и он перевел разговор на другую тему:
— Как поживает твой отец?
— Отрастил бороду и стал похож на Хемингуэя.
— Представляю.
Две кряквы опустились на озеро, оставив за собой пенистый след. Мы
понаблюдали за ними, потом Синклер зевнул, потянулся и, хлопнув меня по-
братски по плечу, напомнил, что пора идти завтракать. Ничего другого не
оставалось, кроме как встать с кровати, закрыть окно и спуститься вниз.
К тому времени я страшно проголодалась. На столе красовались яичница с
беконом, мармелад и румяные, обвалянные в муке булочки, каких я больше нигде
не пробовала. Пока я насыщалась, Синклер с бабушкой поддерживали светскую
беседу, обсуждая последние новости в газетах, результаты выставки цветов,
письмо, полученное бабушкой от родственника, живущего в местечке под
названием Мортар.
— Какого черта он забрался в такую даль?
— Там все гораздо дешевле и климат теплее. Потом, он очень страдает от
ревматизма.
— А как он коротает дни? Катает туристов на лодке по заливу?
Тут до меня дошло, что они имели в виду Мальту. Мортар... Мальта... Я
действительно насквозь американизировалась.
Когда бабушка принялась разливать кофе, я заметила, что в свои семьдесят она
выглядит именно такой, какой я ее запомнила. Высокая, величественная и очень
красивая: ее светлые волосы всегда были безукоризненно уложены, а глубоко
посаженные глаза под тонкими изогнутыми бровями светились голубым,
проникающим в самую душу огнем. (Сейчас бабушка казалась удивительно доброй,
но я прекрасно знала, как много могли сказать эти глаза, когда она всего
лишь осуждающе приподнимала бровь и холодно глядела на тебя.) Ей шла любая
одежда, ее ничто не старило. Предпочтение бабушка отдавала мягким твидовым
юбкам и кашемировым кардиганам. Днем она не расставалась с любимым
украшением — коралловыми сережками в форме слезинок. По праздникам на ее
вечернем бархатном платье сияла скромная бриллиантовая брошь. Бабушка была
довольно старомодна и всегда переодевалась к обеду, даже если на дворе
стояли обычные будни и мы довольствовались омлетом.
Задумчиво глядя на сидящую во главе стола женщину, я вспомнила, что в жизни
она хлебнула горя. Муж ее давно скончался, дочь она тоже потеряла, а теперь
еще и сына, непоседу Эйлуина, который предпочел жить и умереть в далекой
Канаде. Синклер и я — вот все, что у нее осталось. Да еще
Элви
. Спина
бабушки до сих пор оставалось прямой, а манера поведения — бодрой и деловой,
и, слава богу, она совсем не походила на тех старух, что днями напролет
твердят о близящемся конце. Нет, она интересовалась происходящим, была
невероятно активной и любознательной. Несокрушимой, с облегчением сказала я
самой себе. Именно так. Несокрушимой.
После завтрака мы с Синклером отправились в долгожданный обход острова по
заповедным местам. Первым делом побывали на кладбище, где осмотрели все
надгробия и заглянули в зияющие оконные проемы разрушенной часовни, потом
перелезли через стену и вышли в поле, где на нас с любопытством уставились
пасущиеся коровы и овцы, затем, наконец, вышли к озеру. Вспугнув уток, мы
затеяли игру в
блины
, и Синклер победил. Посетили мы и пристань, и,
конечно, там стояла та самая дырявая старая лодка, на которую по-прежнему
было страшно смотреть. Когда мы пошли к ней по шатающимся доскам, мне стало
не по себе.
— В один прекрасный день здесь кто-нибудь провалится в воду, — предсказала
я.
— Какой смысл их чинить, если тут никто не ходит?
Мы обогнули озеро и направились к раскидистому буку, в ветках которого до
сих пор виднелись остатки нашего шалаша, миновали березовую рощу с
опадающими листьями. Затем повернули обратно и неторопливо побрели мимо
заброшенных свинарников, курятников и конюшен. Попался нам и старый каретный
сарай, давным-давно переделанный под гараж.
— Хочешь, я покажу тебе свою машину? — предложил Синклер.
Повозившись с засовами, мы с трудом отворили тяжелую скрипучую дверь, и
рядом с бабушкиным благородным
даймлером
я увидела приземистый темно-
желтый
лотус-элан
с черным верхом. От этого автомобиля так и веяло чем-то
зловещим.
— Давно она у тебя? — спросила я.
— О, месяцев шесть. — Синклер сел в машину, включил двигатель, зарычавший,
как рассерженный тигр, и выехал из гаража, забавляясь, как ребенок,
получивший новую игрушку. Он с нескрываемым удовольствием демонстрировал мне
ее примочки: окна с электрическим приводом, хитрое устройство для поднятия и
опускания складного верха, автоматическую противоугонную сигнализацию,
колпаки на передних фарах, которые поморгали нам, как глаза чудовища.
— Сколько миль она делает в час? — нервно поежилась я.
— Сто двадцать — сто тридцать, — с деланным безразличием пожал он плечами.
— Пусть, но только без меня.
— Послушаем, что ты скажешь, трусишка, когда прокатишься с ветерком.
— На наших дорогах больше шестидесяти нельзя — занесет, — заметила я. Когда
Синклер вышел из машины, я удивилась: — Обратно ставить не будешь?
— Нет.— Он посмотрел на часы. — Мы договорились пострелять голубей.
Я понимающе кивнула. Только в Шотландии мужчины постоянно рвутся бродить по
лесам и болотам, забыв про все домашние заботы. Вот уж действительно — охота
пуще неволи.
— А когда вернешься?
— Вероятно, к чаю, — усмехнулся он. — Знаешь, давай после чая заглянем к
Гибсонам. Они тебя ждут не дождутся, и я обещал им визит.
— Хорошо, сходим.
Мы свернули к дому. Синклеру нужно было переодеться и приготовиться к охоте,
а мне — распаковать вещи.
Поднявшись в свою комнату, я поежилась от холода и с грустью вспомнила о
калифорнийском солнце и центральном отоплении. Хотя
Элви
был обнесен
толстой стеной и фасадом выходил на юг, в доме постоянно горел огонь и
грелась вода, но холод все равно гулял по всем спальным. Раскладывая одежду
по ящикам, я пришла к заключению, что, несмотря на массу ее достоинств, она
не согреет меня. Для Шотландии нужно покупать новую. Хорошо бы бабушка
помогла мне в этом.
С этом мыслью я пошла искать ее и обнаружила на кухне. На ней был видавший
виды плащ и резиновые сапоги, а в руках бабушка держала корзинку.
— Ты-то мне и нужна, — обрадовалась она. — А где Синклер?
— Отправился на охоту.
— Ах да, он предупредил, чтобы его не ждали к завтраку. Пойдем, ты поможешь
мне собрать брюссельскую капусту.
Мы немного задержались, подбирая для меня подходящую обувь и старое пальто,
потом вышли навстречу спокойному утру и направились в обнесенный стеной
огород. Уилл, садовник, уже копался там. Он поднял голову, заметив наше
приближение, перестал работать и, осторожно ступая меж свежевскопанных
грядок, засеменил к нам.
— Давненько ты не была в
Элви
, — прошамкал старик, протягивая мне
перепачканную руку (Уилл только по большим праздникам вставлял искусственные
зубы). — Ну, как там жизнь в Америке?
Я рассказала ему немного об Штатах, затем он спросил, как поживает мой отец,
а я поинтересовалась здоровьем миссис Уилл, которая, как всегда, хворала,
после чего садовник вернулся к своим грядкам, а мы с бабушкой принялись за
капусту.
Наполнив корзину, мы пошли обратно к дому, но утро выдалось настолько свежим
и тихим, что бабушка не захотела сидеть в четырех стенах, поэтому мы присели
на ажурную чугунную скамейку, окруженную желтеющей травой с разбросанными на
ней темно-красными листьями клена и цветочным бордюром из герани, пурпурных
астр и цинтий.
Полюбовавшись озером и темнеющими вдали горами, бабушка заметила:
— Я всегда считала, что осень — самое замечательное время года. Некоторые
говорят, что она тосклива, но красоты в ней больше, чем печали.
—
Пришел сентябрь, и вот осенняя пора меня уж гонит со двора
, —
процитировала я.
— Кто это написал?
— Луис Мак-Нис. Тебя она гонит со двора?
— Лет двадцать назад, пожалуй, и выгнала бы.— Мы рассмеялись, и бабушка
сжала мою руку. — О, Джейн, как хорошо, что ты вернулась!
— Ты писала так часто, что я должна была приехать раньше... но никак не
могла.
— Да. Конечно, не ты могла. Я понимаю. Какая я эгоистка, что продолжала
настаивать.
— А те... письма, что ты писала отцу... Я о них ничего не знала, поэтому не
отвечала.
— Он всегда был упрямым. — Бабушка бросила на меня встревоженный взгляд. — Не хотел тебя отпускать?
— Я сама приняла решение. Ему пришлось согласиться. Кроме того, там был
Дэвид Стюарт, и отец особенно не возражал.
— Я очень боялась, что ты не решишься бросить его одного.
— Верно, — согласилась я. Нагнулась, подняла кленовый лист и принялась
разглаживать его пальцами. — Верно, но с ним остался один друг.
Бабушка снова с опаской покосилась на меня:
— Друг?
Я с сомнением посмотрела на нее. Она всю жизнь отличалась нравственностью,
но никогда не была ханжой.
— Линда Лансинг, — пояснила я. — Актриса. Папина любовница.
— Понятно, — протянула бабушка.
— Нет, думаю, что ты не понимаешь. Мне Линда понравилась, она будет
присматривать за ним... хотя бы до тех пор, пока я не вернусь.
— Я не могу понять, почему он снова не женится?
— Возможно, потому, что он нигде подолгу не задерживается и нет времени
объявить о предстоящем браке.
— Он не прав. У тебя нет шансов вырваться из-под его крыла или даже подумать
о своей судьбе.
— Карьера меня волнует меньше всего.
— Сейчас каждая девушка должна сама о себе позаботиться.
Я сказала, что вполне довольна тем, как меня обеспечивает отец, но бабушка
обозвала меня упрямицей, а потом спросила, не пыталась ли я подыскать себе
занятие по душе?
Лет восемь я страстно мечтала поступить в цирк, чтобы ухаживать за
верблюдами. Но я решила, что бабушка не оценит этот мой давний порыв, и
коротко ответила, теребя несчастный лист:
— Нет, не пыталась.
— О, бедная Джейн.
—
...Закладка в соц.сетях
