Жанр: Любовные романы
Конец лета
Джейн Бейли возвращалась в родную Шотландию, сгорая от нетерпения. Наконец-
то она увидит Синклера, кумира своего детства! Встреча не разочаровала
девушку — проказливый мальчишка превратился в поразительно красивого
мужчину, при взгляде на которого Джейн тает от восторга. Но вскоре она с
грустью понимает, что в действительности Синклер не способен на искренние
чувства. Как же он отличается от доброго и заботливого Дэвида Стюарта,
адвоката семьи Бейли...
Все лето стояла пасмурная погода. Жаркое солнце не могло пробиться сквозь
густой туман, непрестанно гонимый с океана, но в сентябре, как это часто
бывает в Калифорнии, тучи отступили далеко от побережья и остались лежать на
горизонте зловещей темной полосой.
За береговым хребтом, на землях фермеров, дозревали кукуруза и артишок,
наливались согретые осенним теплом оранжевые тыквы. Серые от пыли уютные
деревянные дома дремали в невыносимой жаре, словно огромные насекомые.
Плодородные равнины, простиравшиеся на восток до предгорий Сьерра-Невады,
рассекало широкое шоссе. Оно связывало Сан-Франциско и Лос-Анджелес и сейчас
было сплошь забито миллионами сверкающих раскаленной сталью автомобилей.
Еще совсем недавно пляж пустовал. Риф-Пойнт лежал вдали от шоссе, и сюда
редко забредали случайные туристы. Это объяснялось двумя причинами: во-
первых, подъездная дорога была неровная, небезопасная и непривлекательная.
Во-вторых, совсем рядом находился курорт Ла-Кармелла, знаменитый своими
тенистыми улицами, шикарным загородным клубом и сиявшими чистотой мотелями.
Он как магнитом притягивал тех, кто умел здраво рассуждать и был при
деньгах. Но если вы относились к числу бродяг, которым по нраву приключения
и у которых ни гроша за душой, зато есть доска для серфинга, то вы отважно
преодолевали последнюю милю по бездорожью и оказывались в огромном безлюдном
заливе, где часто свирепствовали штормы.
Но в последнее время, когда установилась прекрасная погода и чистые пенистые
волны стремительно накатывались на берег, пляж был усеян людьми. Машины
всевозможных моделей и цветов одна за другой спускались с гор,
останавливаясь в тени раскидистых кедров. Из них вылезали выбравшиеся на
пикник горожане, любители серфинга, туристы и целые семьи хиппи. Эти
бедолаги уже успели устать от Сан-Франциско и теперь, подобно мигрирующим
стаям птиц, устремились на юг, в Нью-Мексико, где жарко греет солнце. А на
уик-энд из Санта-Барбары наезжали студенты университета в старых автомобилях
с откидным верхом, украшенных аляповатыми наклейками. Задние сиденья были
забиты визжащими девушками, упаковками баночного пива и огромными, ярко
раскрашенными досками для серфинга фирмы
Малибу
. Молодежь разбивалась на
группы, и воздух, пропахший маслом для загара, беспрестанно оглашался
громкими голосами и радостным смехом.
Долгие месяцы мы были предоставлены сами себе, теперь же вокруг нас
постоянно мелькали новые лица, и жизнь била ключом. Отец работал не покладая
рук, чтобы закончить сценарий к условленному сроку. Заброшенная, я
отправлялась на берег океана, прихватив что-нибудь из провизии (обычно
гамбургеры и кока-колу), книгу, большое мохнатое полотенце и Рыжика за
компанию.
Рыжик — кличка собаки. Моей собаки. Существа неопределенной породы с шерстью
цвета ржавчины, зато отличавшегося большой сообразительностью. Когда мы
приехали сюда, еще весной, у нас не было собаки, и Рыжик, шпионивший за
вновь прибывшими, решил исправить этот недостаток. Начал он с того, что
целыми днями торчал под дверью. Я гнала незваного гостя прочь, отец швырял в
него старые ботинки, но он раз за разом возвращался, ничуть не раскаиваясь и
не тая на нас зла, садился в двух шагах от заднего крыльца и по-собачьи
улыбался, виляя нелепым коротким хвостом. В одно жаркое утро, сжалившись над
беднягой, я вынесла ему миску с холодной водой. Пес жадно вылакал ее и опять
оскалился, яростно размахивая куцым своим обрубком. На следующий день я
презентовала ему старую кость, которую он вежливо взял, отнес подальше,
закопал в землю и через пять минут вернулся, снова радостно поигрывая
хвостом.
Отец вышел из дома и по привычке швырнул в него ботинок, но без особого
энтузиазма. Думаю, он хотел показать, кто здесь хозяин. Рыжик все понял и
подбежал поближе.
— Интересно, чей он? — спросила я у отца немногим позже.
— Кто его знает?..
— Похоже, песик решил, что он наш.
— Ошибаешься, — хмыкнул отец. — Он думает, что это мы принадлежим ему.
— Он не агрессивный, и вообще... от него не пахнет.
Отец оторвался от своего журнала и поднял брови:
— Ты намекаешь на то, что хочешь приютить это чертово создание?
— Даже не знаю... я не представляю, как можно от него избавиться.
— Разве что пристрелить.
— О нет!
— У него могут быть блохи. Занесет их в дом — ты первая заплачешь!
— Я куплю блошеловку.
Отец пристально уставился на меня поверх очков, едва сдерживаясь, чтобы не
рассмеяться.
— Ну пожалуйста! — взмолилась я. — Почему бы и нет? Когда ты уедешь, он
составит мне компанию.
— Хорошо, — сдался отец.
Я тут же влезла в первые попавшиеся туфли, свистнула собаке, и мы
направились в Ла-Кармеллу к самому модному ветеринару, где битый час
проторчали в небольшой приемной, забитой избалованными пуделями и надменными
сиамскими кошками и их не менее колоритными хозяевами. Наконец подошла и
наша очередь. Ветеринар осмотрел Рыжика и заверил, что пес в полном порядке,
сделал ему укол и напоследок посоветовал купить ошейник от блох. Я
расплатилась, подобрала в ближайшем магазине ошейник, и мы двинулись в
обратный путь. Когда мы вернулись, отец все еще читал свой журнал. Рыжик
вежливо остановился пороге, ожидая, когда ему предложат сесть, но, так и не
дождавшись приглашения, с удобством расположился на старом ковре,
расстеленном перед камином.
— Как мы его назовем? — полюбопытствовал отец.
— Рыжик, — ответила я. У меня уже был один Рыжик, любивший трепать мою
ночную рубашку, и эта кличка почему-то сразу пришла мне в голову.
Вопрос о его вхождении в нашу компанию не стоял, ведь он давно решил, что
это его семья. Куда бы я ни шла, Рыжик увязывался за мной. На берегу ему
нравилось: он всегда там откапывал удивительные сокровища и тащил свои
находки в дом, чтобы мы восторгались ими. Что это было? Щепки,
использованные пластиковые бутылки, длинные морские водоросли. Порой все,
что плохо лежало: новая туфля, большое махровое полотенце, а однажды он
приволок спущенный мяч, который отец подарил одной маленькой девочке, потому
что я случайно сбила ее с ног и довела до слез. Рыжик обожал купаться и
всегда сопровождал меня к воде, хотя я плавала гораздо быстрее и дальше, чем
он. Но его это ничуть не смущало. У другой собаки на его месте пропала бы
охота, но только не у Рыжика.
В тот день, а это было воскресенье, мы плавали дольше обычного. Отец, успев
вовремя закончить работу, уехал в Лос-Анджелес, чтобы вручить самолично
рукопись, вот мы с Рыжиком и развлекали друг друга, собирая ракушки и играя
со старой палкой, выброшенной на берег. Ближе к вечеру похолодало, и я снова
оделась. Мы долго сидели, прижавшись друг к другу, и любовались заходящим
солнцем, бившим прямо в глаза. Я украдкой поглядывала в сторону ребят,
несущихся по бурунам на ярких досках.
Серфингисты катались весь день, не ведая усталости. Сначала, гребя руками,
они отплывали как можно дальше от берега сквозь беснующиеся волны — туда,
где зеленоватое море казалось спокойным. Там они замирали, словно огромные
бакланы, и терпеливо поджидали волну. Выбрав подходящую, смельчаки
поднимались в полный рост, балансируя на ее белом пенистом гребне.
Грохочущая волна устремлялась к берегу, неся на себе этих ловких парней,
которые со свойственным молодости нахальством не побоялись ее оседлать, и
выбрасывала их на песчаный берег. Тогда они небрежно спрыгивали с досок и,
подхватив их, снова отправлялись в открытое море, ни капли не сомневаясь,
что вот-вот подойдет настоящая волна и, пока не зашло солнце, нельзя
упускать ни единого шанса.
Один малый особенно меня заинтриговал. Это был почерневший от загара блондин
с коротко стриженными волосами, одетый в облегающие ярко-голубые шорты до
колена, катавшийся на доске точно такого же оттенка. С доской незнакомец
управлялся прямо-таки мастерски, демонстрируя блестящий, отточенный стиль, и
на его фоне остальные серфингисты казались неуклюжими дилетантами. Наконец
блондин решил, что на сегодня хватит, сделал последний заход, ловко соскочил
на берег и, бросив долгий прощальный взгляд на розовеющую в вечерних
сумерках воду, повернулся, подхватил доску и зашагал по мягкому песку.
Я быстро отвернулась. Парень прошел мимо и остановился в нескольких ярдах от
меня, возле аккуратной стопки одежды. Бросив доску на песок, он взял
лежавший сверху спортивный свитер и начал его натягивать. Я снова покосилась
на незнакомца, и, когда из ворота появилась белокурая голова, он посмотрел
на меня в упор. Наши взгляды пересеклись.
— Привет, — беззаботно бросил блондин.
— Привет.
Парень поправил свитер и предложил:
— Хочешь сигарету?
— Не откажусь.
Он наклонился и достал откуда-то пачку
Лаки страйк
с зажигалкой, вытряхнул
две сигареты, раскурил обе и, протянув одну мне, растянулся рядом, опершись
на локти. Ноги, шея и волосы незнакомца покрылись песком. Глаза у него
оказались ярко-голубые, и в целом он имел тот опрятный, ухоженный вид, по
которому безошибочно можно определить американского студента.
— Ты просидела тут весь день, — заметил он. — Не считая времени, когда
плавала.
— Я знаю.
— Почему не присоединяешься к нам?
— У меня нет доски для серфинга.
— Купи.
— Нет денег.
— Одолжи у кого-нибудь.
— Я не знаю, у кого можно занять.
Молодой человек нахмурился и продолжил расспросы:
— Ты вроде бы англичанка?
— Да.
— Приехала кого-то проведать?
— Нет, я здесь живу.
— В Риф-Пойнте?
— Да. — Я кивнула в сторону ряда обшитых вагонкой домов, едва различимых за
изгибами песчаных дюн.
— А как ты очутилась в таком месте?
— Мы сняли дом.
— Кто
мы
?
— Мой отец и я.
— И давно вы здесь?
— С весны.
— Но на зиму тут не останетесь?
Его слова прозвучали не как вопрос, а скорее как констатация факта. Никто не
оставался в Риф-Пойнте на зиму. Эти ветхие постройки не были рассчитаны на
ураганные ветры; уже в декабре подъездная дорога становилась непроходимой,
телефонные провода обрывались, электрическая сеть не действовала.
— Я тоже так думаю. Переберемся куда-нибудь.
Он помолчал, потом хмуро предположил.
— Вы, случаем, не хиппи?
Понимая, как странно все это звучит, я ничуть не обиделась на парня за этот
вопрос.
— Нет. Но мой отец пишет сценарии фильмов и разные вещи для телевидения. Лос-
Анджелес он ненавидит настолько, что отказывается жить там, вот мы и снимаем
здесь дом.
Это известие заинтересовало незнакомца, и он спросил:
— А ты чем занимаешься?
Я зачерпнула ладонью горсть желтого песка и пропустила его сквозь пальцы.
— Да так, ничем. Покупаю еду, убираю мусор и подметаю пол.
— Это твоя собака?
— Да.
— Как ее зовут?
— Рыжик.
— Рыжик. Эй, Рыжик, здорово!
Рыжик степенно кивнул в знак сближения, словно член королевской фамилии, и
продолжил задумчиво созерцать море. Чтобы загладить его невежливость, я
поинтересовалась:
— А ты из Санта-Барбары?
— Ага. — Юноша явно не хотел говорить о себе. — Ты давно живешь в Штатах? У
тебя сохранился ужасный... ужасный английский акцент.
Я улыбнулась из вежливости, хотя раз сто слышала эту фразу.
— С тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. В общем, семь лет.
— В Калифорнии?
— Везде. Нью-Йорк... Чикаго... Сан-Франциско...
— Твой отец американец?
— Нет. Просто ему у вас нравится. Он приехал сюда, потому что одна
киностудия купила права на экранизацию его романа, а теперь папа пишет
сценарий для Голливуда.
— Серьезно? Может, я его знаю? Как его зовут?
— Руфус Марш.
— Тот, что написал
Такое долгое утро
?
Я молча кивнула, а парень восторженно воскликнул:
— Ух ты! Я проглотил эту книгу залпом, когда еще учился в школе. Это же моя
энциклопедия по сексу! — Он с любопытством взглянул на меня, и я с досадой
подумала, что вот так всегда. Все они вежливые и дружелюбные, но не больше,
однако стоит только упомянуть о
Таком долгом утре
, как все меняется.
Наверное, дело во мне самой. Глаза у меня светлые, ресницы бесцветные, загар
ко мне не пристает, к тому же все лицо в веснушках. Еще я слишком высокая
для девушки, и у меня чересчур острые скулы. — С ним, должно быть, клево!
Выражение его лица изменилось. На нем я прочитала недоумение и вопросы,
которые напрашивались сами собой, но из вежливости он не хотел их задавать.
Если ты дочь Руфуса Марша, то почему торчишь на этом богом забытом пляже в
залатанных джинсах и мужской рубахе, которую давным-давно пора пустить на
тряпки, и не можешь наскрести бабок даже на доску для серфинга?
Следуя легко предсказуемой схеме, чему я не могла не посмеяться в душе, он
задал дежурный вопрос:
— Все же, что он за человек? Ну, помимо того, что он твой отец?
— Не знаю. — Мне никогда не удавалось охарактеризовать папу даже для себя. Я
рассеянно собрала песок в маленькую горку и сверху воткнула сигарету,
превратив сооружение в крошечный дымящийся вулкан. Итак, мой отец. Человек,
всегда находящийся в движении. Человек, легко сходящийся с людьми и
забывающий о них на следующий день. Сварливый, любящий поспорить скандалист.
Почти гениальный писатель, но совершенный ребенок в быту. Человек, способный
очаровывать и в то же время приводить в ярость. Полный парадоксов человек. —
Не знаю, — повторила я, покосившись на парня. Он казался мне удивительно
милым. — Я бы пригласила тебя домой на пиво, чтобы вы познакомились и ты сам
увидел, что за человек мой отец, но сейчас он в Лос-Анджелесе и вернется
только завтра утром.
Он задумался, почесал в затылке и, проведя пальцем по песку, заявил:
— Знаешь, я вернусь сюда на следующий уик-энд, если погода не подведет.
Я улыбнулась:
— Правда?
— Я разыщу тебя.
— Хорошо.
— И захвачу еще одну доску, — посулил он. — Тогда ты тоже сможешь кататься.
— Не пытайся меня подкупить, — фыркнула я.
Парень сделал вид, будто обиделся:
— Что значит — подкупить?
— Я и так познакомлю тебя с отцом. Он любит, когда появляются новые лица.
— Я не собирался тебя подкупать. Честно!
Я успокоилась. Кроме того, мне страшно хотелось прокатиться на доске, и я
сменила гнев на милость:
— Я знаю.
Он усмехнулся и потушил сигарету. Солнце коснулось края воды, мгновенно
изменив форму и цвет. Теперь оно походило на оранжевую тыкву. Мой новый
знакомый сел, прищурился, глядя на сверкающую воду, слегка зевнул и,
вскочив, произнес:
— Я должен идти. — Потом встал и добавил, глядя на меня сверху вниз: — Ну,
до встречи.
Его тень устремилась в неведомые края.
— Пока.
— Значит, в следующее воскресение?
— О'кей.
— Это свидание. Не забудь!
— Не забуду.
Мой новый друг повернулся и медленно побрел прочь, на ходу подхватив свои
вещи. Пройдя весь пляж, он обернулся, помахал мне рукой на прощанье и
направился к старым, желтым от песка кедрам, от которых было рукой подать до
дороги.
Глядя ему вслед, я вдруг сообразила, что даже не знаю его имени. Но хуже
всего было то, что он так и не удосужился узнать мое. Для него я так и
осталась дочерью Руфуса Марша. Все же в следующее воскресенье, если погода
не подведет, он снова появится. Если погода не подведет... Надежда всегда
умирает последней.
В Риф-Пойнт мы попали благодаря Сэму Картеру. Сэм — агент отца в Лос-
Анджелесе. Предприимчивый малый предложил нам эту дыру, поскольку у бедняги
не было другого выхода. Лос-Анджелес и мой отец оказались настолько
несовместимы, что там великий Руфус Марш не смог написать ни единого
стоящего слова, и перед Сэмом замаячила перспектива лишиться не только
ценных клиентов, но и немалых денег.
— Есть одно спокойное место, только это настоящая глухомань, — предупредил
агент, — зато полная идиллия... словно конец света уже наступил, — добавил
он, очевидно воскрешая в памяти образ рая в стиле Гогена.
Нам ничего другого не оставалось, кроме как арендовать эту хижину, упаковать
нехитрые пожитки, которых оказалось на удивление мало, погрузиться в
старенький
додж
отца и приехать сюда, оставив позади смог и бешеный ритм
мегаполиса, по-детски радуясь первой встрече с морем.
Вначале все было прекрасно. После шумного города было так чудесно
просыпаться под крики морских чаек и несмолкающий гул прибоя! Как славно
рано утром пройтись босиком по песку, подстеречь появление солнца из-за гор,
развесить на веревке выстиранные рубашки, а потом наблюдать за тем, как они
весело полощутся на ветру.
Вести хозяйство мне было проще простого, хотя, надо признаться, экономка из
меня хуже некуда. На мое счастье, в Риф-Пойнте нашелся магазинчик из числа
тех, которые моя бабушка из Шотландии называет
Тысяча мелочей
. Там можно
приобрести все, что угодно, — от разрешения на ношение огнестрельного оружия
до косметических салфеток. Магазин принадлежал Биллу и Миртл, работали они
ни шатко ни валко, и у них вечно не хватало свежих овощей, фруктов и цыплят
с яйцами, к которым я так привыкла. Однако спустя пару недель мы уже не
мыслили свою жизнь без консервированного мяса под острым соусом с красным
перцем и фасолью, готовой пиццы и мороженого с разными наполнителями,
которое, по-видимому, обожала Миртл, если судить по ее необозримым бедрам,
выпиравшим из голубых джинсов, и толстым плечам, подчеркнутым девичьими
безрукавками.
Вместе с тем шесть месяцев, проведенных в Риф-Пойнте, начали сказываться на
моем настроении. Как долго продержится это прекрасное бабье лето? От силы
месяц. А потом — сплошные штормы с дождями и ранние сумерки. Грязь, холод и
ветер... Бр-р. Наше убогое жилище было лишено центрального отопления, а на
огромный камин в гостиной дров не напасешься. С углем все было бы проще, но
где его взять? Всякий раз, возвращаясь с пляжа, я, подобно женам
первопроходцев, тащила ветки, выброшенные на берег, и складывала их у задней
двери. Эта куча уже разрослась до гигантских размеров, но я понимала, что,
начни мы топить, и ее как не бывало.
Наше скромное жилище, построенное недалеко от берега, от ветров с моря
защищали только невысокие дюны. Деревянный дом, от старости ставший серебристо-
серым, стоял на сваях, и, чтобы войти в него, нужно было преодолеть две
ступеньки на переднем или заднем крыльце. Внутри имелась просторная гостиная
с венецианскими окнами, выходящими на берег, ванная комната — без ванны, но
с душем — и две спальни. В большой, предназначенной для взрослых,
расположился мой отец, а в маленькой едва умещалась узкая койка, на которой,
как я предполагала, раньше спал ребенок или кто-то из престарелой родни.
Теперь его место заняла я. Мебель в доме производила несколько удручающее
впечатление, что вообще характерно для летних домов. Сюда свозили то, что
больше не требовалось в городе. Кровать отца являла собой медного монстра с
отбитыми набалдашниками и огромными пружинами, ужасно скрипевшими, когда он
ворочался с боку на бок. А в моей комнате висело старинное зеркало в
позолоченной раме, раньше, должно быть, украшавшее какой-нибудь
викторианский бордель. Вместо своего отражения я видела в нем утопленницу,
покрытую черными пятнами.
Гостиная была немногим лучше — старые продавленные кресла, для приличия
прикрытые вязаными шерстяными пледами, дырявый коврик у камина да несколько
стульев, набитых вылезавшим тут и там конским волосом. На весь дом имелся
лишь один стол, с одной стороны которого приноровился работать отец. Когда
мы, в тесноте да не в обиде, ели на другом конце этого шедевра мебельного
искусства, то задевали друг друга локтями. Моим любимым местом в доме был
подоконник в гостиной, на котором, закутавшись в теплый плед и обложившись
подушками, можно было свернуться калачиком и читать, или любоваться заходом
солнца, или просто мечтать.
С другой стороны, этот тихий уголок был местом одиночества. По ночам сквозь
щели в окне с воем врывался ветер, комнаты наполнялись странными шорохами и
скрипами, и мы словно оказывались на корабле, застигнутом штормом. Когда
рядом находился отец, это даже забавляло, но если я оставалась одна, то мое
воображение, подпитываемое сообщениями местных газет о творящемся вокруг
насилии, разыгрывалось не на шутку. Ветхая хижина, даже запертая на все
замки, не остановит злодея, решившего в нее забраться, тем более теперь,
когда лето закончилось и соседи, собрав вещи, разъехались кто куда.
Рассчитывать ни на кого не приходилось, даже до Миртл и Билла нужно было
добираться без малого полмили. Правда, у меня был спаренный телефон, но он
не всегда работал. Так или иначе, но перспектива остаться тут на осень не
особенно грела душу.
О своих страхах я никогда не рассказывала отцу. Как-никак, его ждала работа,
к тому же человек он необычайно проницательный и, несомненно, знал, что я
способна довести себя до ручки, вот почему он разрешил мне завести Рыжика.
В тот вечер, после солнечного дня, проведенного на пляже, где я
познакомилась с веселым парнем из Санта-Барбары, наше убогое жилище
действовало на меня особенно угнетающе.
Солнце скользнуло за линию горизонта, и холодный ветерок зашелестел в кронах
деревьев. Быстро темнело, и, чтобы было веселее, я разожгла огонь, бездумно
тратя драгоценные дрова, приняла душ, вымыла голову. Затем, обернув ее
полотенцем, пошла в свою комнату за чистыми джинсами и старым белым
свитером, который раньше носил отец — до того, как я случайно выстирала его
в горячей воде.
Под
бордельным
зеркалом стоял покрытый лаком комод, служивший мне
туалетным столиком. На него, не найдя ничего лучше, я поставила фотографии.
Их набралось так много, что они едва разместились на комоде; как правило, я
почти не обращала на них внимания, но сегодня мне захотелось еще раз
полюбоваться снимками. Расчесывая спутанные длинные волосы, я с любопытством
принялась рассматривать карточки одну за другой, словно они принадлежали
человеку, которого я едва знала, и изображали места, которые я никогда в
жизни не видела.
Вот официальный портрет моей матери в серебряной рамке. Ее плечи обнажены, в
ушах бриллиантовые сережки; ей только что сделали прическу в салоне
Элизабет Арден
. Фотография красивая, но такой я маму не запомнила. Мне
больше нравилась другая, увеличенная с моментального снимка, где она сидит в
зарослях вереска в шотландской юбке и чему-то радуется. Далее шел целый
вернисаж — это уже мой монтаж в виде большой папки, где я вставила несколько
любимых снимков. На одном
Элви
— старый белый дом, окруженный
лиственницами и соснами; вдали, у края лужайки, видна сверкающая гладь озера
с причалом и неподъемной старой лодкой, на которой мы отправлялись ловить
форель. На втором — моя бабушка, замершая у распахнутых балконных дверей с
неизменными садовыми ножницами в руках, готовая через минуту вернуться к
работе. А вот цветная открытка с видом на элвинское озеро, которую я купила
в почтовом отделении Трумбо. На следующей карточке засняты мои родители. Они
стоят перед старой машиной, а у ног матери прикорнул толстый темно-
каштановый спаниель.
На многих фотографиях запечатлен мой двоюродный брат, Синклер. Их десятки.
Синклер со своей первой форелью. Синклер в шотландской юбке направляется на
какое-то национальное торжество. Синклер в белой рубашке, капитан крикетной
команды в подготовительной школе. Синклер, катающийся на лыжах... за рулем
своей машины... в бумажном колпаке на новогодней вечеринке, немного
навеселе. (На этой фотографии он обнимает хорошенькую темноволосую девушку,
но я ее закрыла другими снимками.)
Синклер — сын брата моей матери, Эйлуина. Эйлуин женился, как все
утверждают, слишком рано, на девушке по имени Сильвия. Опасения его родных,
к несчастью, оправдались. Едва родив молодому мужу ребенка, Сильвия внезапно
бросила их ради мужчины, который торговал недвижимостью на Балеарских
островах. После первого шока близкие решили, что это только к лучшему, в
особенности для Синклера, воспитанием которого занялась моя бабушка в
Элви
. У меня сложилось впечатление, что ему
...Закладка в соц.сетях
