Жанр: Любовные романы
Позвони в мою дверь
...ь статью, выхватывая
абзацы:
- Так, усталость - естественная реакция организма на физические и умственные
нагрузки.., достаточно отдохнуть... Совсем иное дело, когда ни отдых, ни смена деятельности,
ни положительные эмоции, ни лекарственные препараты не в состоянии восстановить
бодрость... Статус болезни подобное состояние получило лишь в 1984 году... Далее научные
гипотезы... Где же это? Нашла: чаще подвержены люди в возрасте от тридцати до сорока пяти
лет, занимающиеся активным умственным трудом, не позволяющие себе даже время от
времени расслабиться... Вот основные симптомы синдрома, хронической усталости. Не
проходящее более шести месяцев состояние утомленности и расслабленности. Павел, у тебя
есть уже полгода? Повышенная температура. А мы не мерили. Мышечная слабость. Кажется, не
подходит? Бессонница. Помнишь, я тебе валерьянку давала? Мигрирующая боль в суставах. У
тебя болят ноги? Увеличение шейных лимфоузлов. Павлик, у тебя шея толстая!
Нейропсихические расстройства: повышенная чувствительность к яркому свету,
заторможенность, забывчивость, раздражительность, снижение умственной деятельности и
неспособность концентрировать внимание. И последнее: ярко выраженное депрессивное
состояние.
Павел забрал у жены листочки, накрыл их ладонью, но Зина продолжала говорить:
- По одной из гипотез, синдром может вызывать вирус. Павлик, вдруг тебя кто-то
заразил? - озабоченно спросила Зина.
- Никто меня не заразил. С умственными способностями у меня все в порядке. Могу
работать за десятерых, шея у меня всегда была толстая, и сплю я как медведь. Зина! Послушай
меня! - Павел решил зайти с другой стороны, прибегнуть к историческим примерам. - В
сорок три года Гоген послал все к чертовой матери и уехал на Гаити, где написал лучшие свои
полотна. Шлиман бросил процветающий бизнес и стал искать Трою. И нашел!
- Не понимаю, - растерянно проговорила Зина. - Ты хочешь вложить деньги в
археологические раскопки? Брать уроки живописи? Искать сокровища?
- Я хочу уехать. Зина, я оставлю вас на.., не знаю, возможно, надолго. Я свернул дела и
передал Ровенскому акции на управление.
- Павлик! - испуганно прошептала Зина.
- Что "Павлик"? Если уж ты не можешь меня понять, то кто может?
- Ты-ы-ы... - Голос у Зины дрожал от страха. - Ты бросаешь нас?
- Я буду часто звонить. И регулярно писать по электронной почте.
Зина с ужасом смотрела на Петрова, а он подробно рассказывал про счета в банках, с
которых можно снимать деньги, затронул все формальности их безоблачной будущей жизни -
без него.
Больше всего Павел боялся, что жена ударится в слезы, начнет умолять и причитать. Зина,
как ни была ошарашена, интуитивно почувствовала настрой Павла на неприятие ее истерики.
Она с трудом подавила желание броситься ему на шею, упасть на колени и заклинать не
бросать их.
- Куда ты едешь? - спросила тихо.
Хотела, чтобы все укоры Павел прочитал в ее глазах, но он смотрел в сторону.
- Сначала к матери в Омск. Потом на охоту в Амурскую область. Затем.., затем я буду
бить тюленей.
- Тюленей? - переспросила Зина.
- Да.
Персонажам, о которых упоминал Петров, было легче выйти из кризиса - помогла цель.
Он же не мог придумать, чего хочет на самом деле. Отчаявшись найти ответ сейчас, он решил
отложить его на потом - возможно, цель определится, когда изменятся условия. А пока
обозначил ее для себя абсурдным занятием "бить тюленей". Как выглядят тюлени и где
водятся, Петров до недавнего времени представлял смутно.
Зина тешила себя надеждой, что сумеет заставить мужа отказаться от задуманного,
прибегнув к старому как мир способу. Было место, где обычно рассеивались их мелкие ссоры и
обиды, - постель. Но в оставшиеся до отъезда Петрова ночи их интимная жизнь скорее
походила на пытку. Зина то проявляла лихорадочную активность и боялась, что походит на
неугомонную шлюху, то цепенела, не в силах откликнуться на ласки мужа. Павел искренне
жалел Зину, беспокоился о будущем семьи, и тревога не , давала ему расслабиться, насладиться
близостью.
Неровность Зининого поведения еще более усиливала чувство вины. Павел выполнял
любимые ритуалы, как отбывал повинность.
Детям сказали, что папа взял длительный отпуск и едет охотиться на Сахалин - бить
тюленей на Охотском море. Ваня и Саня пришли в восторг. Под залог хорошего поведения они
вытребовали с Петрова обещание при первой возможности взять их с собой. Маняша попросила
привезти ей маленького тюленчика, который будет жить в аквариуме.
Зина не поехала провожать мужа в аэропорт.
"Лучше простимся дома", - решил Павел. Простились: быстро поцеловались в
прихожей, словно он на работу уходит. Остаток дня и последующие трое суток Зина пряталась
от детей и ревела белугой. Или в ее случае правильнее сказать - тюленихой?
Масла в огонь подлила Лена, знавшая от мужа о фортеле, который выкинул Петров. Она
приехала проведать Зину и напрочь отмела невнятные объяснения про кризис и синдром
хронической усталости.
- Не будь наивной дурочкой! - безапелляционно заявила Лена. - Какой синдром?
Какой кризис?
Это баба! У него есть баба! Втрескался, запутался и удрал. Тюленей он поехал бить! Так
ему и поверили!
Известно, что и куда он будет забивать. Проморгала ты разлучницу. Неудивительно -
сколько их, молодых волчиц, крутится вокруг наших мужиков. Куда ни плюнь - везде
тюлений кризис. Чуть мужик в возраст вступил, материально укрепился, а сексуально ослаб -
шалеет, любая малолетка его в три приема скручивает. Конечно, Петров еще не старик, но он
всегда в акселератах ходил. И потом, бабник - это хроническое. А Петров был бабник - всех
святых выноси! Уж я перевидала в свое время: у него на поток было поставлено. Я тебе раньше
не говорила, расстраивать не хотела. Тоже дура - надо было предостеречь.
Зина болезненно морщилась и вяло пыталась сопротивляться:
- -Но ведь мы прожили десять лет душа в душу.
- Вот именно! Десять лет! Он тебя знает лучше, чем таблицу умножения. Люда
Потапова, - привела Лена очередной аргумент, - со мной согласна, мы обсуждали. Это баба!
- Что же мне теперь делать? - в отчаянии спросила Зина.
- - Эх, раньше бы спохватиться! - сокрушенно качала головой Лена. - Как же мы
прозевали? Поступок, откровенно говоря, роковой. Для тебя, - уточнила она.
- Думаешь, он не вернется?
Лена пожала плечами: хотелось бы верить, но сомнительно.
- Нет! Нет! Нет! - воскликнула Зина. - Павел не может так поступить! Он бы честно
сказал.
- Честный адюльтер - как чай с уксусом, несъедобно, не бывает. Жалко тебя, подружка,
до слез. Правильно - поплачь, вымывай из души горе.
Зин, может, еще рано об этом говорить, но надо и о себе подумать.
- Мне? - обреченно всхлипнула Зина.
- Вот именно! Ты всегда была придатком к Петрову, нуль без палочки. Ни профессии, ни
образования, ни дня не трудилась, не знаешь, как на кусок хлеба заработать.
- Я трудилась дома, для семьи.
- И кто оценит? Твой дорогой Петров оценил?
Зине нечего было возразить.
- Тебе нужно стать самостоятельной. Или хочешь как Светка Ровенская? В манную кашу
превратиться?
Первая жена Ровенского не оправилась после развода. Махнула на себя рукой, ударялась в
религии - то в католичество, то в буддизм, - опустилась, портила жизнь взрослому сыну
назойливой опекой и бесконечными болезнями.
- Нет! - решилась Зина. - Я не могу думать о себе. Это значит - окончательно
признать, что Павел нас бросил. Я буду ждать его.
- Жди, Ярославна, - усмехнулась Лена. Она не любила, когда ее толковые советы
игнорируют. - Мы к этому разговору позже вернемся. А пока: если что-то о Петрове узнаешь,
сразу дай мне знать. У меня большой опыт по части изведения соперниц, Юрка тоже не лыком
шит, чуть зазеваешься - на сторону смотрит.
Через несколько дней после отъезда Петрова с их общего семейного счета в банке стали
уходить большие суммы - их снимал Павел.
Петров не сообщил родителям и сестре о своем приезде. Из омского аэропорта он
добрался на такси. Маму встретил в подъезде, вернее - застал за унизительной работой. Она
мыла лестницу на втором этаже. Жили они на последнем, пятом, в панельной хрущобе. Как
Петров ни уговаривал переехать, предлагал купить квартиру, не соглашались - привыкли.
- Павлушенька, сыночек! - воскликнула мама. - Ой, что же ты меня обнимаешь, я вся
грязная.
Здравствуй, мой дорогой! Не предупредил! Просто приехал? Какой умница! Пойдем
домой, вот отец обрадуется! А Танюшка с семьей на даче, картошку сажают.
- Мама, почему ты моешь полы? - спросил Петров.
- Потом все расскажу. Не бери, я сама!
Надежда Егоровна воспротивилась тому, что сын подхватил ведро с грязной водой и
тряпкой. Когда Петров отстранил ее, схватилась за его тяжеленный чемодан.
- Мама, не суетись, иди вперед! Сам все донесу.
В квартире пахло старостью - лекарствами и тем застояло-туалетным, что окружает
больных, не встающих с постелей. Лежачим больным был старый пес Лентяйка - дворняга,
проживший в семье Петровых пятнадцать лет и тихо умиравший от дряхлости. Он с трудом
поднялся на ноги, чтобы приветствовать Петрова, завилял хвостом.
- Что, бродяга? - Петров присел и погладил собаку. - Жив еще, курилка? Ну, молодец,
хороший пес!
- Говорят, усыпить надо, чтобы не мучился, - сказала Надежда Егоровна. - Да разве
рука поднимется? Пусть уж лучше так, своей смертью. Ну, пойдем к отцу.
Георгий Петрович смотрел в комнате телевизор - безучастно уставился на экран с
пляшущими в рекламе пива девицами.
- Посмотри-и-и, кто к нам при-е-ехал! - нараспев, как к ребенку, обратилась к нему
Надежда Егоровна.
Отец медленно отвел взгляд от телевизора, не сразу, через несколько секунд узнал сына,
заморгал глазами и плаксиво сморщился:
- Паалик!
Петров подошел, обнял отца, поцеловал:
- Все! Не плачь! Приехал, все в порядке. Ну, успокойся!
Год назад у отца случился инсульт. Какой-то мелкий сосуд лопнул в мозге, и крепкий
шестидесятитрехлетний мужчина превратился в инвалида. Правые рука и нога у него плохо
действовали, речь стала невнятной. Но более всего Павла поразило тогда, как изменился
характер отца. Прежде молчаливый, спокойный, он превратился в капризного, требовательного
ребенка, который как к сладостям относился к лекарствам - просил дать ему побольше
таблеток и микстур. Раньше Павел никогда не видел, чтобы отец плакал, теперь он ронял слезу
по любому поводу: сцена в кино, легкая боль в руке, чей-то громкий голос - все могло дать
повод к слезам, которым Георгий Петрович предавался с немужским удовольствием. Врачи
сказали - это следствие поражения мозга, эмоции изменены, не обращайте внимания и не
потакайте капризам. Мама так и говорила: "Не отец, его болезнь плачет".
Из всей семьи наиболее спокойно и разумно встретила несчастье Надежда Егоровна. Она
ушла с завода пластмасс, на котором всю жизнь проработала лаборанткой, и окружила отца
заботой. У нее естественно получилось изменить к нему отношение. Прежнее "как Георгий
сказал, так и будет" превратилось в "чем бы дитя ни тешилось". Надежда Егоровна не
обижалась на капризы и терпеливо сносила причуды. На руках у нее было два инвалида - муж
и собака. Она говорила сыну по телефону: "Что-то мои инвалиды хандрят" или "Хорошо
сегодня покушали: отец куриный окорочок полностью съел, а Лентяйка бульон похлебал".
Петров открыл чемодан и стал доставать приготовленные Зиной подарки. Маме - летнее
платье, босоножки и электрический консервный нож, отцу - спортивный костюм и упаковку
дорогих импортных витаминов. При виде лекарств глаза Георгия Петровича загорелись, но
жена отобрала у него баночки с капсулами:
- Гошеньке нельзя все сразу! Я буду давать Гошеньке по одной, хорошо?
Петров видел отца третий раз после инсульта, и он не мог, как мама, перестроиться, взять
другой тон, поэтому делал вид, что ничего не случилось.
- Папа, что происходит? - спросил Петров. - Почему мама моет лестницы в подъезде?
Как ты допустил?
- Не знаю, - испуганно ответил Георгий Петрович и посмотрел на жену:
- Надя, скажи!
- Потом, - отмахнулась Надежда Егоровна. Историю с подъездом она приберегла
напоследок. - Павлуша, тебе с дороги помыться надо. А я - на кухню, обед готовить. Только
скажи мне, как там Зиночка и детки?
За сына, чьи хулиганские поступки в детстве не раз подводили к воротам колонии для
малолетних преступников, у Надежды Петровны болела душа.
Она боялась его богатства. К невестке и внукам относилась как к подарку Небес - не
могла нарадоваться.
История с подъездом тянулась уже несколько месяцев. Уйдя с работы и наладив быт
инвалидов, Надежда Егоровна решила навести порядок в подъезде Покореженные ржавые
перила, облупленные стены, украшенные надписями и следами загашенных сигарет, разбитые
ступеньки, изуродованные почтовые ящики и хлипкая входная дверь - подъезд представлял
собой точную копию соседних и служил наглядным доказательством того, что люди махнули
рукой на жизнь за своим порогом.
Надежда Егоровна начала с того, что подмела мусор и помыла полы с пятого по первый
этаж. И встретила ожесточенное сопротивление жэковской уборщицы подъездов бабы Клавы.
Во времена петровского детства таких должностей не было - соседи мыли свои этажи по
очереди, и чистота была не в пример сегодняшней. Но лет десять - пятнадцать назад
самодеятельную уборку заменили централизованной. С тех пор и началась разруха.
Баба Клава устроила Надежде Егоровне скандал, орала на лестничной клетке:
- Подсиживаешь меня! Мне положено раз в неделю! У меня семь подъездов! Я за
каждым грязь подтирать не обязанная!
- Клава, - пыталась успокоить ее Надежда Егоровна, - что ты беснуешься? Ну, убрала
я один раз, смотреть ведь противно...
- А кто гадит? У самих пес подыхающий, небось он и не доносит.
- Что ты говоришь! - возмутилась Надежда Егоровна. - Наша собака не ходит в
подъезде.
- Не надо ля-ля! Би-би задавит!
Надежду Егоровну, муж которой впал в детство, больно задело выражение, подхваченное
бабой Клавой у внуков. Мама Петрова стала мыть полы и убирать постоянно, в том числе и в
дни, когда баба Клава с утра уже повозила грязной тряпкой по ступенькам.
Уборщица вела активную пропагандистскую кампанию среди соседей, ловко нащупав
болевую точку: Надька с пятого этажа ступеньки скоблит, чтобы показать, какие вы свиньи.
Общественность разделилась на два лагеря - сторонников уборщицы и сочувствующих
Надежде Егоровне. Вторые оказались в меньшинстве. Деятельность мамы Петрова служила
укором остальным хозяйкам.
Разведка из числа сторонников доносила Надежде Егоровне, что баба Клава перешла к
активным действиям, то есть к вредительству. С вечера вымытый пол наутро был усеян
мусором; Надежда Егоровна купила на свои деньги краску, начала красить стены подъезда, они
не успевали просохнуть, как появлялись похабные надписи. Поставила на подоконники цветы в
горшочках - их сбросили на пол.
Петров три дня терпеливо слушал рассказ мамы о подъездной склоке. Лично отловил на
третьем этаже вечером подростков, которые курили, бросали окурки на пол и пили пиво. С
любителями подъездной романтики он провел разъяснительную работу. До рукоприкладства
дело не дошло, хватило призывов к совести и угроз, сформулированных доступным народным
языком. А потом Петров столкнулся вовсе с несусветным - застал бабу Клаву, которая..,
мочилась в углу площадки.
- Что же вы делаете? - пробормотал Петров.
Баба Клава смутилась только в первую секунду.
Боевой пыл к ней вернулся быстро.
- Не твое собачье дело! - нахально заявила вскочившая уборщица обескураженному
Петрову.
Баба Клава приняла позу готовности к словесной схватке: руки в боки, ноги на ширине
плеч, ноздри трепещут.
- Вам лечиться надо, - сказал Петров. - Вы же больная на всю голову!
- Ах ты, щенок! - открыла рот баба Клава.
Но Петров ее перебил, гаркнул:
- Молчать! Все! Мое терпение кончилось. Еще раз увижу вас в подъезде - засажу в
психушку. Ясно?
- Ой-ой! Испугалась я тебя! Подумаешь, приехал, видали мы таких!
Петров разозлился не на шутку. Он пошел на бабу Клаву с кулаками:
- Карга старая! Ты с кем связываешься? Ты кого на испуг берешь? Ты думаешь, меня
можно как маму? Да я тебя - в лепешку! На молекулы разберу, в морг нечего относить будет.
Баба Клава испуганно затрусила вниз по лестнице.
Следом шел Петров и изрыгал проклятия и угрозы.
Он опомнился, когда уборщица выскочила на улицу, а сам он оказался перед входной
дверью. Хорош, нечего сказать! Набросился на старуху, словно дело касалось чего-то жизненно
важного. Живут они здесь как в замедленном кино. У него за три дня мозги стали плесенью
покрываться.
На следующий после стычки с бабой Клавой день Петров нанял бригаду строителей. Они
сделали ремонт, привели подъезд в идеальное состояние - хоть делегации зарубежные
приводи. Поставили кодовый замок и домофоны, на первом этаже оборудовали комнатку
консьержа со стеклянной витриной, топчаном, столом, креслом и монитором камеры
наблюдения за входной дверью. Через бюро по трудоустройству Петров нанял четырех
пенсионеров, которые должны были нести вахту сутки через трое.
Петров отмахивался от робких попыток мамы остановить его: "Павлик, это такие деньги!
Мы как-нибудь сами. Сколько же ты потратил? Они импортной краской потолки красят! Поди,
не дворец, а ты расходуешься. Лучше бы детям что-нибудь купил!"
Приехавшая с дачи сестра Татьяна тоже не высказала восторгов по поводу нового
качества жизни.
Петров ее прямо спросил:
- Чего ты носом крутишь? Что тебе не нравится?
- Ты мне не нравишься! Зачем маму удовольствия лишил?
- Я лишил? - возмутился Петров. - Удовольствия за бабой Клавой подтирать?
Сестричка, у тебя все дома? - Он постучал пальцем по лбу.
- Думаешь, ты один правильный и умный? Одним махом всех побивахом. Ничего
подобного! Для мамы подъездная эпопея как отдушина была. Кого она целыми днями видит?
Больных отца и Лентяйку. Чем занимается? Горшки за ними выносит. А тут она для общества
что-то делала, интрига закрутилась, кровь быстрее побежала, у нее интерес появился, новые
переживания. Для тебя это мелко, смешно и абсурдно - воевать с придурочной бабой Клавой,
обсуждать с соседями выходки подростков-вандалов, а для мамы - настоящая жизнь.
Пашка! Ей ведь шестьдесят лет только. Помнишь, как выглядела? Куколка! А за
последний год, как с папой случилось, - враз постарела. Но тут, смотрю, опять волосы стала
на бигуди накручивать. Прическу сделает, фартучек наденет, перчатки резиновые в тон, швабру
в руки - и ступеньки мыть.
Петров считал сестру незаурядной личностью.
Татьяна обладала цепким умом, хваткой, выносливостью, была энергична и не пасовала
перед трудностями. Она бы добилась многого, если бы не поставила себе планку вровень с той,
выше которой не мог подняться ее муж Андрей - хороший парень недалекого ума. Их бизнес,
толчок которому дал Петров, - магазин электроники, - за десять лет практически не
увеличился. Он давал им возможность сносного существования, но не более.
Вместо того чтобы бросить силы на расширение дела, они ехали на дачу и сажали овощи
- Андрей любил ковыряться в земле. Он постоянно чинил старенький автомобиль, вместо того
чтобы заработать на новый. Татьяна вслед за мужем отрабатывала шаг на месте - семейное
счастье было для нее важнее богатства и успеха.
Сестра, определенно, лучше понимала настроение мамы, смотрела на подъездную
баталию с неожиданной и правильной позиции. Но и у Петрова были принципы, которыми он
не собирался поступаться.
- Моя мама подъезды мыть не будет! - сказал он жестко. - Заруби это себе на носу!
Если ты такая умная, найди для нее занятие более.., более приличное. Наймите сиделку,
домработницу, хоть штат отдельный для отца и Лентяйки! Вот сберкнижка на твое имя, сумма
порядочная - на зарплату консьержам и для мамы.
- Ты считаешь, что все проблемы можно решить с помощью денег? - вздрогнула Таня.
Брат ответил туманно:
- Если бы я так считал, то не сидел бы сейчас здесь.
Татьяна решила сменить тему:
- Я с Зиной разговаривала. Ты почему домой не звонишь?
- Позвоню.
Он не выполнил своего обещания. Между Петровым и самыми близкими - женой,
сестрой, родителями - будто кошка серая пробежала. У него не было желания объясняться,
утрясать, сглаживать - само пройдет.
О двух крупных суммах, которые он снял с семейного счета, на ремонт и на сберкнижку
Татьяне, он ничего не сообщил Зине. Ей оставалось только строить предположения.
Потом Петров много раз будет мысленно возвращаться к своему отъезду из Омска,
задаваться вопросом, почему решил ехать поездом, а не лететь самолетом. Кроме бредовой
идеи "увидеть Сибирь из окна", ему ничего не вспомнится.
В купе заглянул коротко стриженный мужчина, посмотрел на молоденькую беременную
соседку Петрова, потом на него, обрадовался:
- Мужик, я через два купе. Соседка попалась.
Не поменяешься? Переходи ко мне. А женщины пусть тут.
Петров повернулся к попутчице - та явно обрадовалась предложению. Он встал и забрал
свои вещи.
В новом купе, таком же люксе, рассчитанном на двоих, уже сидели два парня.
- Моя команда, - сообщил стриженый, - знакомьтесь. Это Сашок.
Парень лет двадцати, не отягощенный университетскими знаниями.
- Петров.
- А это Медведь, видишь каков, ух, бурый, - почему-то веселился мужик. - По
паспорту Медведев, а по нашему просто Медведь. Меня они Тренер зовут. По должности. Мы
самбисты, на соревнования едем.
В том, что они спортсмены, сомневаться не приходилось. Все трое крепко накачаны, шеи
воловьи, покатые плечи в буграх мышц, поэтому головы казались карикатурно маленькими.
Только категории у них были разные: Сашок в мышином весе выступает, Тренер в среднем, а
Медведь из тяжеловесов.
- Распишем пульку? - предложил Сашок и достал карты.
Петров кивнул. Он не боятся проиграться. В студенческие годы карточными, играми
зарабатывал прибавку к стипендии. Память у него была отличная, шулеров он вычислял легко.
Играли спортсмены плохо, карт не помнили, и к финалу Петров шел победителем. Но
ставки были маленькими, и азарта их поднимать никто не проявлял. Несмотря на июньскую
жару, в вагоне топили, окна не открывались, кондиционеры не работали - тропическая духота.
Игроки разделись до трусов и выпили по две бутылки минералки на брата. Странно, что не
возникало предложения перейти к крепким напиткам.
"Держат спортивную форму?" - недоумевал Петров. В попутчиках чувствовалась
какая-то скрытая агрессия, сознание превосходства, фиги в кармане. Как в детстве, когда один
из приятелей начинает тебя дразнить: "А у меня что-то есть! А я тебе не скажу! А я тебе не
покажу!"
Петрова раздражал Медведь, вернее, запах его одеколона, который попутчик
периодически выливал на носовой платок и обтирал торс.
- Ты нас задушил! - не выдержал Петров. - Точно в сельской парикмахерской.
Поезд стал замедлять ход. Остановка.
- Хочу выйти, проветриться, - сказал Петров.
- Здесь полминуты стоим. - Тренер посмотрел на часы. - Подожди, через двадцать
минут большая станция, там и прогуляемся.
Медведь и Сашок довольно засмеялись.
- Что смешного? - спросил Петров.
- Ребятки застоялись, - суетливо пояснил Тренер. - Ну, кто банкует? Петров, ты!
Замерев на несколько секунд, поезд снова тронулся, набрал скорость, колеса выбивали
частую дробь. Медведь снова достал платок и пузырек.
- Я же тебя просил! - возмутился Петров.
- А это другое, - ухмыльнулся Медведь.
Поплыл действительно другой запах, эфирно сладковатый. Медведь неожиданно бросился
на Петрова, прижал платок к его лицу. Следом навалились Сашок и Тренер, один держал ноги,
другой руки Петрова.
Тот вырывался, стараясь не дышать. Но даже отдельно с каждым из спортсменов Петров
вряд ли бы вышел победителем.
Хотелось втянуть в себя воздух - так хотелось, что все остальное уже не имело значения.
Он задышал - чем-то сладко лекарственным, спасительным, непривычным, как запахи в
родительской квартире.
Забытье опустилось шляпой, которую ему вдруг надвинули на глаза. Петров никогда не
носил шляп, но тут, по случаю кризиса, одну примерял - плохие мальчики хулигански
схватились за поля и натянули на лицо.
Темнота была неполной. Он со стороны наблюдал, как, матерясь и переругиваясь,
спортсмены его расслабленное тело одевают и одеваются сами. Хватают багаж, вешают
Петрова безвольной куклой на плечи Медведя и двигаются по вагонному коридору. Проходя
мимо своего купе, он увидел через стену, как беременная женщина засыпает, поглаживая свой
живот. Он Зинке гладил живот на последних месяцах, когда она не могла заснуть.
Из тумана вырисовывается, становясь почти четкой, проводница:
- Что это с ним?
Петров хочет позвать ее на помощь, но язык не слушается, и нет у него сил поднять
голову или пошевелить рукой.
- Перепил малость, - гогочет Тренер. - Ауфидерзейн, мадемуазель!
Его волокут по перрону - ноги чужие, рук нет, душа еле трепещется, не поспевает за
телом. Но мыслит. Вдруг приходит вопрос: а как же отец живет, наполовину мертвый? Нет!
Врешь! Соединить тело с сознанием и вырваться, убежать!
Он вырвался, но не смог сделать ни шагу, упал, проехал лицом по грязному асфальту, не
чувствуя боли. Голоса: "Добавь ему, Сашок, одеколончику - понюхать". Тупой удар в бок -
тяжелым ботинком в печень. Опять не больно, как под наркозом. Мокрая тряпка у лица.
Знакомый запах. Подкатывает темное облако. "Нырнуть в него? Похоже на репетицию смерти.
Слово умное - "репетиция" - не помню, что значит".
Сознание вернулось к Петрову настойчивыми болезненными звонками. Казалось -
звонит в дверь его холостяцкой квартиры обморочная Зина, а близнецы в соседней квартире
надрываются от крика.
Можно спрятаться, он заранее знает, что будет дальше. Предательская мысль -
накрыться одеялом с головой и сделать вид, что тебя нет дома. Бросить Ваню и Саню? И
девочку. Маню, как же он мог забыть дочку? Она же потом родилась.
Звонил, вернее, пищал портативный компьютер Петрова - кто-то пытался войти в
память. Напрасные усилия, чтобы сломать пароль, специалисту потребуется несколько суток
работы. Не от
...Закладка в соц.сетях
