Жанр: Любовные романы
Почему ты меня не хочешь?
...ого — чтобы он не мог
написать правду обо мне. Но разве найдешь этих безруких глухонемых, когда
надо. Я уже почти рыдаю.
— Эй, — окликает меня Фрэнк, входя в дом из сада. — Что
случилось? Отчего такое печальное лицо? Привет, милая, — говорит он
Хани, потрепав ее по пухленькой щечке.
— Пйивет, — радуется она.
— Нормальное лицо, — отвечаю я и натянуто улыбаюсь, дабы
подтвердить, что я в прекрасном расположении духа и счастлива, как воробей в
весенний день, чик-чирик! — Как дела на работе, дорогой?
— Фозерингтон из отдела финансов — такой зануда, — отвечает Фрэнк
(всегда-то он понимает шутки). — Тут для меня хватит или мне бутер
перехватить? — Потом заглядывает в холодильник: — Сок?
— Да, пожалуйста, достань для Хани. Еды полно, и вообще — ты же ее
готовил, так что имеешь на нее полное право.
— Отлично. — Фрэнк достает тарелки и надевает Хани клеенчатый
нагрудник. — Готовишься к завтрашнему вечеру?
— А что будет завтра вечером?
— Завтра вечером будет пятница, Стелла, и мы с тобой идем развлекаться.
— Ах да. — Я вспоминаю, как обрадовалась, когда Фрэнк предложил
мне пойти с ним на вечеринку и научить искусству флирта. Сейчас кажется, что
это было тысячу лет назад, в далеком прошлом, до того, как моя сексуальная
жизнь потерпела крах.
— Сначала намечается тусовка в Шордиче, потом вечеринка в Сохо, а
потом, если тебе к тому времени еще не надоест, можно податься на Олд-стрит.
— Знаешь, приезжают папа и Руперт. Мне неловко оставлять их одних.
— Стелла, — сурово говорит Фрэнк, — я сам слышал, как ты их
предупреждала, что вечером тебя дома не будет.
— М-м-м, — облизываюсь я, — потрясающе вкусно. Ты добавил
сюда кардамон?
— Да, и корицу.
— Ты здорово готовишь. — Я наваливаю себе еще риса. — А
почему ты никогда не готовишь для своих женщин?
— Потому что еда их не интересует. И не увиливай.
— Хорошо. Насчет завтра. Я не знаю, Фрэнки, смогу ли пойти.
— Почему? И почему ты такая красная?
— Потому что переполнена благодарностью и уважением к тебе.
Фрэнк закатывает глаза.
— Правда, Фрэнк, насчет завтра я еще не решила.
— Дорогая, ты падаешь в моих глазах.
— Я могу встречаться только с глухими, — шепчу я, опуская
голову. — Или с безрукими немыми. Да все нормально, и похуже бывает.
Фрэнк, у тебя нет знакомых глухих мужчин? Пожалуйста, это очень важно.
Правда, это сильно сужает круг поиска партнера.
— Ты что, обкурилась? — спрашивает Фрэнк. — Несешь какую-то
чушь.
Я смотрю на Хани, которая пытается одной рукой есть рис, а второй гладить
пластилиновую улитку.
— Я...
— Что, Стелла? Ты заболела? Девочка моя, ты о чем?
— Я... это... ну, то есть... — Нет, я не могу ему сказать. Мне так
стыдно, что уши горят и в трубочку сворачиваются.
— Так что? Ты это, или то, или совсем того? Говори же, Стелла!
— Я не могу тебе сказать. То есть могу, но потом мне придется тебя
убить.
— Да что с тобой? — Фрэнк начинает злиться.
— Я издаю ужасные звуки во время оргазма, — выпаливаю я со
всхлипом.
Фрэнк ставит на стол стакан с соком и смотрит на меня с открытым ртом.
— Только не смейся, умоляю тебя, — театрально хнычу я.
— Я и не смеюсь, — уверяет он, но уголки губ уже ползут вверх, и
от бессилия я кидаю в него комочек риса.
— Какие звуки?
— Я... я...
хрюкаю. — О господи! Господи боже мой.
Он старается сохранить серьезное и сочувственное лицо, но не слишком удачно
— я прекрасно вижу, что он готов расхохотаться.
— Слушай, у меня жизнь на глазах рушится, — скорбно говорю
я. — Попытайся хотя бы сделать вид, что тебе меня жаль.
— Хрюкаешь? Вот так? — Фрэнк издает смачный хрюк.
— Да, наверное.
— Что, вот так прямо и хрюкаешь? — Он хрюкает три раза подряд, с
каждым разом все громче, и потом с недоверием таращит на меня глаза.
— Пятачок, — говорит Хани с набитым ртом. Потом тоже хрюкает,
разжеванная курица разлетается по всему столу, и Хани хихикает. Смешно ей.
— Хани, я этого не говорил. — Фрэнк уже откровенно давится от
смеха. — Хрю. Хрю, хрю. ХРЮ!
Тут к нему радостно присоединяется Хани, и вскоре кухня уже напоминает
шумный свинарник.
— Да уж, — успокоившись, говорит Фрэнк, — утонченная дама.
Парижская штучка.
— Забудь, Фрэнк. — Я стараюсь оставаться невозмутимой и серьезной,
но на самом деле готова сквозь землю провалиться от стыда. И зачем только я
ему сказала. Такое чувство, что у меня под мышками ежики завелись.
— Стелла?
— Пожалуйста, не начинай. Зря я тебе рассказала. И вообще, в
бессознательном состоянии человек за свои действия не отвечает...
— Хрррррю, — грубо перебивает меня Фрэнк. — Хрю-хрю.
— Зато ты за последние три месяца как минимум одной женщине кончил
прямо в глаз, так что мы с тобой квиты.
— Чушь собачья, — начинает Фрэнк, но я не даю ему договорить,
потому что твердо знаю — прямо в глаз и кончил.
— У меня есть неопровержимое тому доказательство — я слышала это
собственными ушами. Поэтому давай договоримся вести себя как взрослые люди.
Да, нам известны нелицеприятные факты из жизни друг друга, но мы постараемся
о них забыть.
Фрэнк почистил яблоко для Хани и теперь рассеянно кормит ее. Но видно, что
он сейчас не о яблоке думает.
— Но, Стелла, откуда ты это
знаешь?Тоже слышала
собственными ушами?
— Конечно нет. Я в такие моменты как бы отключаюсь. Разве во время
оргазма ты себя контролируешь? И уж тем более никому в голову не придет
вслушиваться, какие звуки он издает.
— Тогда ты не можешь знать наверняка.
— Кое-кто мне об этом сказал.
— Кто? Этот кто-то наверняка пошутил.
— У этого кого-то нет чувства юмора. К тому же это и не смешно. И, как
я уже сказала,
забудемоб этом, хорошо? Давай поговорим
о чем-нибудь другом. Например, что мне завтра надеть?
— Дедуля, — бормочет Фрэнк, будто его осенила гениальная
догадка. — Тот дедок, с которым ты переспала.
— Да, Холмс, вы угадали. Браво. А
теперьможем мы
сменить тему?
— Ну и зверинец у этого старикана был. Тигр переспал
споросенком.
— Фрэнк! — кричу я, а Хани вслед за мной: Фыэнк!
Фрэнк молчит, с перекошенным лицом продолжая кормить мою дочь яблоком. Я
вижу, что он едва удерживается от истерического припадка — от усилий не
заржать того и гляди глаза из орбит выскочат. Я бросаюсь к раковине и с
остервенением принимаюсь за тарелки. Чувствую взгляд Фрэнка на своей спине.
— А кто-нибудь еще, Доминик например, говорил тебе об этом?
— Нет.
— Никогда?
— Нет, никто никогда не говорил мне: Стелла, ты орешь как свинья
недорезанная, когда кончаешь. Странно, правда?
— Не сердись, Бейб. Скорее всего, это случилось с тобой всего один раз.
— Сомневаюсь. И не называй меня деткой, будто я шлюха какая. — Я
снимаю с Хани слюнявчик и поднимаю ее на руки.
И тут Фрэнка прорывает. — Я это сказал не в смысле детка, а в
смысле... — гогочет он.
До меня наконец доходит.
— Да-да, Бейб, так звали поросенка в кино. Ха. Ха. Обхохочешься, как
смешно. Мы с Хани пошли готовить комнаты для гостей, — сообщаю я с
достоинством. — И между прочим, это была очень злая шутка.
Поднимаясь по лестнице, я слышу, как Фрэнк сначала громко хохочет, потом
заходится непристойным гоготом. Слышу, как он хлопает себя по бедрам. Потом
что-то роняет. Да он там просто обезумел от смеха.
— Хью, — тихо хрюкает Хани, уткнувшись мне в шею. — Ой,
паасенок.
— Нет, милая. Ох, поросенок. Ох, как стыдно поросенку, — говорю я
печально.
9
Пятница, утро, хаос. Из еды в доме только сухари, бананы и остатки
вчерашнего карри. Я как раз собиралась сбегать за продуктами в супермаркет,
но тут звонит телефон. Это Руперт. Говорит, что решил из Шотландии
добираться не поездом и не самолетом, а на своей машине, поэтому не может
точно сказать, во сколько приедет завтра.
— Поэтому, — сообщает он мне, — я попросил Крессиду — это
девушка, с которой у меня свидание, Крессида Леннокс, — чтобы она сразу
пришла к тебе к половине седьмого. Я к тому времени буду уже у тебя или где-
то близко. Ты не против?
Полагаю, что нет. Руперт заказал столик в ресторане У Одетты, что в десяти
минутах ходьбы от моего дома.
— Нет, я не против. Только, пожалуйста, постарайся быть вовремя. У меня
приезжает папа, к тому же я собираюсь на вечеринку, и мне надо
подготовиться. А если тебя здесь не будет, мне придется сидеть в гостиной и
развлекать твою подружку, вместо того чтобы наводить марафет перед выходом.
— Тебе понравится Крессида, — беззаботно отвечает Руперт. —
Можете поболтать о детях и всяком таком.
— С чего это? Потому что у нас обеих есть матки?
Руперт неприлично фыркает. За что я его люблю, так это за покладистость — он
никогда не обижается на мои злые шутки.
— И поэтому тоже. Но кроме этого, она работает с детьми, так что вам
будет о чем поговорить. Наверное. В любом случае, я к ее приходу уже буду у
тебя. Не волнуйся. Чао.
Перед тем как уйти, пишу записку Мэри, чтобы немного прибралась в гостиной,
пока Хани будет спать. Тут кто-то опять звонит — на сей раз в дверь.
— Бонжур, — тянет Тим, мой сосед. Стоит в дверях, сунув руки в карманы и оттопырив штаны.
— Здравствуйте, — отвечаю я. — А я как раз ухожу. Жду сегодня
гостей, а в доме ни крошки. Надо успеть пробежаться по супермаркету, пока
няня не ушла.
Тим все так же стоит в дверях, шевеля пальцами в карманах и пялясь на меня.
На той неделе примерно в это же время он стриг мой газон. Значит, по
пятницам он не работает.
— Вы слышите? — Я бренчу ключами. — Тим, вы простите, но у
меня очень мало времени.
— Я вас отвезу, — наконец отвечает он странным глухим голосом, как
водолаз со дна моря.
— Нет, спасибо, — отказываюсь я, выходя на крыльцо и захлопывая
дверь.
Он не двигается с места, так что мы оказываемся вдвоем на узкой верхней
ступеньке. Почему он такой странный?
— Я сама съезжу.
— Я бы хотел вас отвезти.
— Очень мило, но...
— Пока Дженис и детей нет дома, я не знаю, куда себя приткнуть, —
говорит он уже как нормальный человек и добропорядочный семьянин, немного
уставший от своей долгой семейной жизни. — Мне тоже нужно кое-что
купить. Пойдемте, — добавляет он, видя мое озадаченное лицо. —
Будет весело.
Тим направляет брелок на улицу, и большой черный мини-вэн (понятное дело)
мигает фарами и щелкает замками.
— Ну же, — зовет меня Тим, быстрым шагом устремляясь к машине.
Не поехать с ним уже нельзя — сочтет за грубость. Он действительно странный
и похож на кенгуру. Но раз ему так скучно и одиноко, а в супермаркете ему
так весело, то, пожалуй, я могу составить ему компанию.
— Пристегнитесь, — командует Тим, когда я вписываю свой зад на
переднее сиденье.
Сам он уже пристегнулся. Покосившись, я отмечаю, что ремень натянут поверх
его гордой груди, словно орденская ленточка. Наверняка Тим в детстве был из
тех мальчишек, чьи брюки всегда слишком коротки и слишком сильно обтягивают
круглые ягодицы (по нему видно, что он всю жизнь был толстозадый). И еще
заправлял в брюки трикотажную жилетку и носил на обед ужасные сандвичи,
которые воняли тухлыми яйцами, а злые шутки своих ровесников игнорировал,
погружаясь в мир фантазий, населенный троллями или хоббитами. Мне вдруг
становится его жалко.
— Что, — оживленно начинаю я, — по пятницам не работаете?
— Сейчас нет, — не вдаваясь в подробности, отвечает он.
— Это, наверное, удобно — три выходных кряду?
— Да.
— Больше времени на детей.
— Ага.
— Хорошие у вас мальчишки.
— Хорошие, мамзель, хорошие.
Какое-то время мы едем молча, пока не доезжаем до Швейцарского домика. Сам
деревянный домик, словно картинка с рекламы Альпийского горнолыжного
курорта, всегда казался мне нелепым, неуместным на загруженном шоссе. Но как
только он показался впереди, Тим вдруг хватает меня за колено и во все горло
вопит:
— Йодел-и-хи-хо!
От неожиданности я подпрыгиваю:
— О господи!
Тим, одной рукой держась за руль, другой ободряюще машет перед моим носом:
— Ну же! Давайте!
Я непонимающе улыбаюсь. Чего он от меня хочет?
Тим глубоко вздыхает.
— Йодел-и-хи-хо, — орет он снова. А потом вежливо шепчет: — А
теперь вы должны ответить мне: Йодел-и-хи-хи. — И выжидательно
вздергивает брови.
— А, ха-ха, да, — запинаюсь я. —
Швейцарскийдомик. Поняла. Это вы йодлем поете. Ага. Ха-
ха.
— Йодел-и-ХИ-ХО! — заливается Тим с тупым и довольным выражением
лица. — Ну, присоединяйтесь же! Господи, да чего вы не поете?
— Не хочу.
— Йодели-хи, йодели-хи, — в ярости орет он все громче и
громче. — Йодели-хи-хи, йодели-хи-хо, йодел-едл-йодл-едл-йодел-и.
Черт возьми. Я не знаю, что делать, поэтому просто смотрю в окно.
Тим замолкает и не произносит ни звука, пока мы не доезжаем до Финчли-роуд.
— Слушайте, — вдруг заговаривает он, — я буду с вами
откровенен.
— Хорошо, — соглашаюсь я. — Откровенен в чем?
— В том, что у меня есть потребности. У меня есть потребности.
— А... — Я в полном замешательстве. — Какие потребности?
— Вполне реальные потребности. А вы меня впечатляете. Вы — необычная
женщина.
— А, — повторяю я. Жаль, я сейчас не помню, что написано в
инструкции по самозащите о том, как выпрыгивать из машины на ходу.
— Ну, вы иностранка, понимаете, и все такое, — продолжает он.
— Это верно. Только, мне кажется, вы преувеличиваете мою экзотичность,
Тим. Я ведь наполовину англичанка.
— Но выросли не здесь, так ведь? Это заметно.
Я соглашаюсь, что действительно в основном росла за границей. Тим понимающе
кивает и паркует машину. Мы выпрыгиваем и направляемся к ряду тележек.
— Тим, о чем это вы?
— Об этом самом. — Он берет меня за руку и ведет к бетонной
скамеечке, на которой обычно сшивается всякая пьянь. —
Присаживайтесь, — торжественно предлагает он и сует руки в
карманы. — Это я все вот о чем. Я знаю, какие вы, незамужние женщины.
Вот о чем.
— Понятно, — говорю я, взглянув на часы. — Тим, у меня очень мало времени, так что...
— Вот и я об этом же. Вам сколько? Тридцать пять?
— Даже тридцать восемь.
— И времени осталось мало, — довольно продолжает Тим.
— Для чего? Для чего мало осталось времени?
— Для вашей красоты. Посмотрите на себя. Вы разведены, не замужем и с
каждым годом не становитесь моложе...
— Совершенно точно, — радостно соглашаюсь я. Как же он мне
осточертел. Его мамзели я еще сносила худо-бедно, но теперь он меня точно
достал.
— И вам до смерти хочется мужика. Всем вам.
— Я тут, вообще-то, одна.
— В смысле, вам, бабам. Вашего типа.
— Хочется мужика?
— Еще как! — подтверждает Тим. — Пойдемте в магазин. А то у
них йогурт с ревенем вечно кончается.
Вкратце теория Тима такова (в деталях он мне объяснял ее, пока мы обходили
ряды с макаронами, чипсами и молочными продуктами): я с ним обязана завести
интрижку. Так, ничего серьезного. У Дженис, очевидно, началась менопауза,
что значительно снизило ее сексуальное влечение. Наверняка это временное
явление. Но тем не менее в данный момент у Тима имеются вполне реальные
потребности, а я — я почти старая, не замужем и до смерти хочу трахаться.
Да, на длительные отношения я рассчитывать не могу, но зато сейчас в моих
силах поиметь столько секса, сколько мне захочется. С Тимом. Днем. И мне это
очень понравится, потому что: а) я — француженка, а следовательно, хочу
секса даже больше, чем мои английские сестры по несчастью, и б) это даст мне
возможность вспомнить родной язык, поскольку в интимной обстановке его
заводит французский прононс.
— Итак, — резюмирует Тим, останавливаясь у полки с сырами и
потирая руки, — что скажете?
Да ничего не скажу. Я смотрю на стилтон с голубикой и думаю, отчего
англичане, при таком огромном разнообразии сыров, недооценивают это
богатство и настойчиво их портят? Голубика в стилтоне. Представляете? Что
дальше? Кишмиш в бри? Мармеладки в брынзе?
— Это унизительно, — говорю я Тиму, указывая на прилавок. —
Это унизительно для всего сырного сословия.
— Мне нравится ярлсберг<
Сорт норвежского твердого
сыра.>, — отзывается он.
— Я не могу завести с вами интрижку, Тим, — резко заявляю
я. — Но спасибо за предложение.
— Почему нет? — искренне изумляется он. — Почему нет?
Мой отказ, похоже, нисколько его не смутил. Он возмущен — так же, как когда
я отказалась петь йодлем.
— Ваши представления о хорошем сыре оскорбительны для меня, —
честно отвечаю я.
— А вы, я так полагаю, любите эти французские вонючки, которые на вкус
все равно что грязные носки, — фыркает он.
— Представьте себе. Но Веселая буренка мне тоже нравится.
— Женщине это не идет, — продолжает Тим, отпрянув от меня так,
словно, угостившись сначала сыром с плесенью, я вознамерилась лизнуть его.
— Ну вот, — говорю я.
— Ну вот что?
— Ну вот, значит, мы не можем завести интрижку, потому что я целыми
днями ем вонючий сыр. На завтрак. На второй завтрак. На ланч и обед. И на
ужин.
— Правда?
— Да. Вот такая я француженка. Целыми днями ем сыр, а по ночам хожу в
полосатой тельняшке с красным платком на шее и в беретке.
— В тельняшке, значит? Тельняшка. Браун выпускает отличные
электрические зубные щетки. Очень эффективные. У Дженис такая есть.
— Не сомневаюсь.
— Вы могли бы пользоваться такой, прежде чем идти ко мне. И полоскать
рот мятным зубным эликсиром.
Все, с меня хватит. Странно, но я не могу разозлиться на Тима, не могу
всерьез на него обидеться, хотя должна бы. Отчего-то мне его жаль. Он
настолько несуразен, и он — англичанин в худшем смысле этого слова. Лопух.
Инвалид в плане общения. Он думает, что можно предложить своей соседке
переспать только потому, что она иностранка, и, видимо, с ней все позволено.
Он поет йодлем. Он носит слаксы вместо нормальных брюк и наверняка, придя в
паб, называет бармена владельцем заведения. Еще подозреваю, что он
ненавидит женщин, а с друзьями общается этак по-мужицки, и по выходным после
игры в сквош они в раздевалке лупят друг друга полотенцами по голым
задницам.
— Я к вам не приду, — говорю я, запихивая в переполненную тележку
пачку риса басмати и две банки индийской приправы чатни, — потому что
никакой интрижки у нас с вами не будет.
— Да я ничего против сыра не имею. Сейчас столько полосканий для рта, так что ничего страшного.
— Вы мне не нравитесь, — рявкаю я уже без церемоний и кладу в
тележку несколько бутылок бордо.
— К вам в гости алкоголики приезжают?
— Нет.
— Зато вы мне нравитесь, хоть вы уже и немолоденькая.
— Очень мило.
— Ох, черт, — вздыхает Тим, когда мы стоим в очереди к
кассе. — Черт возьми. А что же мне теперь делать?
— Подождать, пока Дженис не начнет гормонозаместительную терапию. Или
мастурбировать, — громко рекомендую я, выкладывая содержимое тележки на
бегущую дорожку. Похоже, последняя часть моего предложения его особенно
вдохновила, потому что Тим вдруг переступает с ноги на ногу, краснеет,
лыбится и только потом дарит меня взглядом, якобы полным отвращения.
Домой мы возвращаемся в молчании, объехав Швейцарский домик стороной.
Видите ли, вся эта ахинея насчет того, что незамужние женщины старше
двадцати пяти готовы на все ради секса, — полная хрень. Да, может быть,
некоторым из нас и не хватает секса, но не настолько, чтобы прыгать в
постель к нездоровому на голову соседу.
Тим помогает мне выгрузить сумки с продуктами и уходит к себе, сердито кинув
на прощанье:
Когдапередумаете... Следующие два часа я
готовлю и убираюсь. Вообще-то у нас есть горничная, но я никогда не могу
определить, приходила она или нет, и с этим уже пора что-то делать.
Папа приезжает около четырех, когда Хани еще спит, утомленная утренними
занятиями по музыке и пластике в детском саду.
— Эстель! — кричит он с крыльца, даже не удосужившись
постучаться. — Я приехал. Помоги мне.
Я в это время вожусь с камином в гостиной, но его голос мне слышен даже
через две комнаты и входную дверь.
— Привет, — говорю я, открывая дверь и обнимая его. — Рада
тебя видеть. Хорошо добрался?
— Сносно, — отвечает папа, передавая мне багаж. — В туннеле
как-то не по себе, словно на тебя давит вся толща океана. Ты не замечала?
— Странно, не правда ли. Давай, проходи. Кофе? Может, пообедаешь?
Вопреки естеству, наш диалог происходит не на французском. Мой папа обожает
говорить по-английски.
— От бокала вина не откажусь, пожалуй. И хорошо бы еще такой английский
сандвич, какие ты делаешь. У тебя замечательно получается. Ааа-х, —
вздыхает он, со счастливым видом оглядывая гостиную. — Сейчас тут
гораздо уютнее, чем в мой прошлый приезд. Более эстетично. Не так все
уродливо.
— После развода я тут все переделала. Белое или красное? —
спрашиваю я из кухни.
— Красное, дорогая. Красное, как кровь. Я возвращаюсь в гостиную.
— Вот, пожалуйста. А вот несколько сандвичей с огурцом, сделала
специально для тебя. Чин-чин.
Папа научил меня говорить чин-чин, когда я была еще совсем маленькая, ибо
был уверен, что это очень по-английски и очень мило. Мне не встречалось в
жизни человека моложе шестидесяти, кто в самом деле говорил бы чин-чин,
если только не был французом.
— Санте! — улыбается он, отпив большой глоток. — Ах, бокал
жаркого южного солнца, — продолжает он, размахивая руками, как
третьесортный актер. Я не стану вас утомлять деталями его произношения,
скажу только, что говорит он с жутко-смешным французским акцентом, но очень
быстро. — Живой источник муз, источник вдохновенья. — Этому он
тоже меня научил.
Лет до шестнадцати я была уверена, что всякий раз, когда мне наливали стакан
вина, я должна была процитировать эту строчку из стихотворения Китса, ибо
папа меня уверял, что так поступают все настоящие лондонцы. На это моя мама
только слабо улыбалась (слабая улыбка была ее коньком) и ни разу не пыталась
разубедить ни его самого, ни меня.
Папе сейчас семьдесят, он очень высокий и занимает много места. Мне кажется,
что он заполонил всю комнату. Он не просто
...Закладка в соц.сетях
