Жанр: Любовные романы
Почему ты меня не хочешь?
...сь ты, Стелла.
— Это я нечаянно. Сдуру не догадалась, что мы окажемся в ночном клубе.
Если бы знала заранее, надела бы что-нибудь поудобнее. Например, длинный
черный плащ и пару клыков, чтобы угодить вам, мисс панк-вампир.
Лу корчит мне рожу и показывает язык.
В моем перетянутом поясом бархатном пальто уже становится жарко. Но если я
сейчас обнажу полгектара плоти, то все сразу подумают, что бабулька дошла до
ручки и приперлась клеить мужика, так что пальто остается на мне.
Приносят еще выпивку, а с ней и пакетик кокаина (подарок от Янгсты),
незаметно вложенный мне в руку огромным персонажем в шляпе.
— Ого, — говорю я Фрэнку и Луизе, — нам повезло.
Фрэнк смотрит на пакетик, неуверенно зажатый в моей руке.
— Что это?
— Чарли<
Кокаин (сленг).>, — цитирую я
человека в шляпе. — Он сказал, тут грамма два, и если я правильно
помню, то это очень много. Не хотите?
— Ты же не знаешь, откуда порошок, — пугается Луиза. — Может,
он плохой, тогда в лучшем случае ты останешься калекой на всю жизнь. Я сама
ни разу не пробовала.
— Слушай, перестань накручивать и себя, и меня. Я уверена, порошок
хороший. Скорее всего, этот парень тут постоянно торгует, и он знаком с
Адрианом. И что мне с ним делать, если вы не хотите? Я тоже наркотиками не
балуюсь.
— Да брось ты, — подначивает Фрэнк, — не может быть.
— А ты хоть раз видел меня с наркотиками?
— Нет, но это только потому, что ты все время сидишь дома.
— Просто у меня своя теория насчет пожилых наркоманов. По-моему, это
гнусно. Поэтому я не балуюсь.
— Давно? — спрашивает Фрэнк.
— Уже лет десять. Или больше. Ты будешь?
— Да, пожалуй, вдохну полоску, — говорит Фрэнк. — Поверить не
могу, что пришел сюда с парочкой пуританок.
Луиза потягивает шампанское.
— Я не пуританка, — возражает она, кидает на Фрэнка томный взгляд
и кладет руку ему на бедро.
— Нет? — как ни в чем не бывало спрашивает Фрэнк.
— Нет, — поддерживаю ее я, хотя мне откровенно не нравится
выражение их лиц. — Она же панк.
— Нет, — эхом вторит Луиза, потом притягивает к себе голову Фрэнка
и целует его. Взасос. Долго. Прямо на моих глазах. А он целует ее в ответ.
Язык, губы, язык, потом она начинает буквально пожирать его лицо. Поверить
не могу, что я смотрю на это. С ужасом и отвращением, но смотрю и не могу
оторвать глаз.
Потом я сгребаю со стола конвертик с кокаином и встаю. У Фрэнка хватило
такта поднять на меня взгляд и пробормотать:
— Ты куда?
— Приму дозу.
Фрэнк ненадолго отрывается от Луизы, чтобы дать передышку мышцам языка. У
него на лице жуткое выражение — выражение возбужденного мужчины.
— Но ты только что сказала, что не балуешься наркотиками.
— Я передумала. Поменяла мнение на противоположное. Пока.
И я ухожу с конвертом в руках искать туалет.
Отойдя на безопасное расстояние, оборачиваюсь и смотрю на них. Голова Луизы
на плече Фрэнка: они все еще в засосе.
15
Клуб настолько огромен, что в нем легко потеряться — я уже долго плутаю по
первому этажу в поисках дамской комнаты, но тщетно. Уверена, что где-то тут
туалет имеется, но пока я только хожу кругами, натыкаюсь на одни и те же
места и постепенно впадаю в панику. Народ все прибывает, музыка становится
все громче, увесистые ритмы, бац-бац-бац, при полном отсутствии мелодии,
пронизывают пространство и заставляют тело вибрировать в унисон. За ужином
Адриан что-то говорил про бельгийский хаус, — видимо, это он и есть.
Если да, то я не в восторге.
Решаю попытать счастья на верхних этажах и взбираюсь по винтовой
металлической лестнице. На втором этаже тоже тьма народу; люди свешиваются с
перил, разглядывая танцующих на первом этаже — танцуют все примерно
одинаково: как чокнутые макаки. Беспокойство, которое овладевает мной в этом
скопище, вызывает подозрение, что у меня, похоже, запущенная форма
клаустрофобии. Я не привыкла чувствовать себя селедкой в банке, даже во
времена моей клубной юности мне не приходилось толкаться в такой огромной
толпе. Иду дальше (точнее, протискиваюсь сквозь плотно прижатые друг к другу
тела) и поднимаюсь на третий этаж. Тут, видимо, чилаут. Музыка в этом зале
немного приятнее для моего слуха — что-то вроде стонов обкуренного кита, эти
звуки наводят меня на мысль о родах, а следовательно, о детском саде. Но и
тут слишком много людей, все раза в два моложе меня, все по парочкам, все
слегка заторможенные и смотрят на меня как на антикварную редкость.
Наверное, я и есть антикварная редкость, которая никак не может найти
туалет.
А вот еще одна лестница, поменьше, ведет на четвертый этаж. Поднимаюсь. Но у
входа меня встречает вышибала, трансвестит в женском платье — блондинка на
высоченных блестящих каблуках, с неимоверно длинными ногами, огромными,
обведенными темным карандашом губами, серебристыми накладными ресницами и
длиннющими ногтями ярко-розового цвета.
— Куда? — рычит она.
— Я ищу дамскую комнату.
— Вот комната, а я дама, — надменно улыбается блондинка.
— Нет, я ищу туалет, уборную.
— Внизу, на третьем этаже. Сюда вход только для членов клуба. Прости,
милая, — тянет она, глядя мимо меня.
— Для членов, — пытаюсь острить я. — Ни за что бы не
подумала, глядя на тебя.
Она снисходит до холодной улыбки.
— А что там? — Есть у меня такая дурацкая черта характера: стоит
кому-то сказать, что мне чего-то делать нельзя, и я тут же хочу сделать это
во что бы то ни стало. Ребячество, но тем не менее.
— Это комната для гомиков, — объясняет стражница. — Наше
скромное убежище. Ваши каждую пятницу оккупируют весь клуб.
— Эти сопляки? Нет, я не из них. Пусти меня, пожалуйста.
— Ты, — нравоучительно говорит трансвестит, — не лесбиянка.
Так что иди давай. — Но в голосе блондинки уже нет прежнего холода. Ей
тоже скучно, не меньше, чем мне. — Отчаливай по-хорошему.
— Ну пожалуйста. Внизу тоска зеленая. И музыка, и эта толпа меня бесят.
Наверное, у меня клаустрофобия. А мои друзья целуются взасос и заняты только
друг другом. А ты хотя бы с виду моя ровесница. И вообще... — я
поспешно думаю, что бы еще добавить, — я давно хотела попробовать стать
лесбиянкой.
— Чтобы ты — с какой-нибудь мужеподобной бабой... — Она
приподнимает нарисованную бровь и впервые внимательно оглядывает
меня. — Вряд ли, милочка. Уж только не в таком шика-а-арном пальто.
— Ну, это я так, только подумала, — уступаю я. — Знаешь, и
вправду, если представить картинку, то уже как-то не хочется.
Она смеется, и я, ободренная, продолжаю:
— Слушай, вообще-то я все это нарочно говорю, чтобы ты почувствовала
мой лесбийский дух и впустила.
— Хм, — сомневается она.
— Ну же, — подталкиваю я. — Я обожаю трансвеститов, кабаре.
Папа водил меня на травести-шоу лет с двенадцати. В Париже. И мне очень
нравилось. Я тут буду как дома. Пусти меня, пожалуйста.
— Ну ладно, проходи, — вздыхает она. — А туалет налево, прямо
по коридору.
Я радостно улыбаюсь блондинке:
— Спасибо. Спасибо тебе огромное. — Я ухожу, но потом
возвращаюсь. — Ты не хочешь кокаина? У меня его целая тонна.
— Мамочки мои, — она улыбается до самых ушей, — никак, небеса
ангела мне послали. Не откажусь. Меня зовут Регина Бивер, кстати. И мне
очень нравится твое пальто, мисс Парижанка.
— Стелла.
Регина ведет меня за собой. Четвертый этаж меньше, компактнее остальных,
повсюду мягкие диваны и мягкий свет. Здесь не так людно, даже удается
ходить, ни на кого не натыкаясь.
— Как вышло, что ты оказалась в клубе, где тебя все раздражает, с
пакетиком кокса? — вопрошает Регина, величаво проплывая сквозь гущу
людей, рассыпая приветствия направо и налево.
— Парень, который пригласил меня на свидание, диджеит на первом этаже,
а другие двое из нашей компании, как я уже говорила, обжимаются в темном
углу.
— Мамма миа! — восклицает Регина. — Ты встречаешься с
Янгстой? Он так себя называет. Ему же не меньше сорока.
— Нет, я с ним не встречаюсь, у нас первое свидание.
— А я могу руками показать все, что угодно, смотри.
Справа от нее стоит канделябр, а напротив — огромная пустая стена. Регина
сгибает пальцы в свете свечи, и на стене появляется тень собаки.
— Йо, педрила! Отвали от моей герлы, — говорит она голосом в
точности как у Янгсты, вскидывая пальцы.
Я не могу удержаться от смеха.
— Пошли, подруга. — Регина тоже покатывается со смеху. У нее
грубый, хриплый голос. — Нам пора в туалет.
— Так ты его знаешь? — спрашиваю я, семеня следом. Чувствую себя
рядом с ней карликом — на своих шпилищах она ростом под метр девяносто.
— О да, — кивает она. — А вот и уборная — Регина оглядывает
меня сверху донизу. — Ни за что бы не подумала, что он в твоем вкусе.
Мы втискиваемся в крошечную, пахнущую мочой кабинку.
— Давай, разлиновывай, — говорит Регина.
— А может, лучше ты? Я уже и забыла, как это делается.
При помощи моей дисконтной карты Регина опытными движениями формирует из
порошка полоски, втягивает носом пару толстых дорожек, я же довольствуюсь
одной тоненькой. Что бы ни сказала Регина, я помираю со смеху, стоит ей
открыть рот, как я начинаю гоготать словно ишак. Надо будет привести сюда
папу, ему тут понравится.
Мы возвращаемся к лестничной площадке.
— Иди туда, там бар с роялем. Думаю, это как раз по тебе, —
говорит Регина. — У меня выступление минут через десять, так что
увидимся. Кевину, бармену, скажешь, что ты со мной.
Я раздвигаю грязный занавес... О! То, что надо! Небольшая квадратная
комната, с маленькой сценой, пятью-шестью столиками перед ней и баром в
дальнем конце, залита красным светом. Возле сцены стоит рояль, за ним сидит
лысеющий мужчина средних лет. Трансвестит в блестящем зеленом платье, с
высоким черным шиньоном, облокотившись о рояль, поет какую-то старую
душераздирающую песню о неразделенной любви. От этой музыки у меня даже
мурашки по коже побежали. Я в раю. Если бы все ночные клубы были такие, я бы
из них не вылезала.
На моем лице блаженная, глупая улыбка. Публика — мужчины всех мастей и
калибров: молодые и не очень, толстые и худые, милые и невзрачные, есть и
парочка женщин (очевидно, представительниц женского пола сюда тоже пускают).
И все улыбаются. В воздухе висит гул непринужденной болтовни, все словно чего-
то ждут. Я подхожу к бару и представляюсь Кевину — чрезвычайно толстому
человеку с бритой головой; он наливает мне джин с тоником и великодушно
отказывается взять с меня деньги.
На сцене появляется мужчина, он объявляет, что сейчас для нас будут петь
местные богини. После этого публика может попробовать свои силы на сцене.
Я свой бокал с джином и тоником опустошаю в два глотка. Мельком вспоминаю об
Адриане, Фрэнке и Луизе, но тут же выкидываю их из головы. Один работает,
другие жуют друг другу языки. Не очень-то с ними весело. А
туттак хорошо и приятственно.
Приходит Регина. Она знакомит меня с мисс Частити Батт и другими почетными
членами клуба. Вот Фелиция Липпс, ее соратница по сцене (у всех
трансвеститов, как я заметила, обалденные ноги), а вот милашка Барри, она
бывает здесь каждый день. Они мне так понравились, что я их угостила
кокаином, немножко нюхнув и сама. Порошка еще много, и после часа
прослушивания старых любимых хитов у меня так поднимается настроение, что я
начинаю предлагать кокс всем своим собеседникам, а их не меньше шести. Они в
благодарность покупают мне еще порцию джина с тоником. К началу большого шоу
я уже просто лопаюсь от счастья и, наверное, от наркотиков и алкоголя тоже.
Я почти уверена, что Регина — моя ровесница, потому что все шоу проходит под
девизом ностальжи по восьмидесятым. Представление в общем-то трудно
назвать шоу — просто несколько девушек по очереди выходят к микрофону и поют
старые песенки под аккомпанемент рояля, а после к ним присоединяются
добровольцы из публики.
Надо сказать, что к этому моменту я уже просто в нирване, поэтому, когда
Регина толкает меня в бок и предлагает спеть с ней дуэтом на сцене, я готова
ее расцеловать. Я обожаю Регину, обожаю этот бар, обожаю эту песню Адама
Анта, которую только что исполнила восхитительная Фелиция, я счастлива,
счастлива безмерно.
Выпад вперед — Фрэнк посылает воздушный поцелуй.
— Ты знаешь, что уже влюбил меня в себя-а-а-а!
Я загибаюсь от хохота.
Вся толпа подпевала мне, и теперь они просто безумствуют. Мы с Региной
утопаем в аплодисментах и криках браво. Нас просят спеть еще. Боже мой, во
мне пропал такой талант.
— Если хотите, после дискотеки мы вам еще споем, — обещает
Регина. — А ты на сегодняшний вечер будешь моей девушкой. Дай
пять. — Она хлопает меня по ладони и уходит к своим.
Я стою у сцены, вся в поту, и чувствую странное, но приятное головокружение.
Как жаль, что Регина не моя мать, думаю я. Как жаль, что она — мужчина. Ну
да ладно, еще ведь есть папа.
— Стелла! — зовет Луиза. — Мы тебя обыскались.
— Да? А я тут, вуаля!
— Мы думали, ты ушла домой, — с укором говорит она. —
Волновались за тебя.
— С чего бы это я ушла домой? Мне просто стало скучно, — я игриво
тычу пальцем им в животы, — смотреть, как вы целуетесь. Чмок, чмок,
чмок. Ф-фу.
— Адриан тоже тебя искал, — продолжает Лу, — в перерыве между
сетами.
— А я тут. Вот она я. Передай ему, только не давайся. Ой. О чем это я?
— Моя бабушка была бы от тебя в восторге, — говорит Фрэнк. —
В пабе ты бы имела огромный успех. Я и не знал, что ты шансонье.
— Шансонетка, — поправляю я. — Мало ли чего ты не знал. Я вот
пою, еще как. Споешь со мной, Фрэнк? — обхватываю я его за
талию. — Пойдем. Ты же сам хочешь. Пошли, Фрэнки, — шепчу я ему на
ухо. — Ты же так этого хочешь, не сопротивляйся.
Фрэнк опять улыбается мне загадочно. Мы стоим так близко друг к другу.
— Мы стоим очень близко, — с намеком говорю я Фрэнку.
— Горячая штучка, — отзывается он, и мы оба заливаемся смехом.
— А теперь мы можем вернуться вниз? — спрашивает Луиза. — Там
лучше. Стелла, ты что, любишь голубых?
— Хуже того, Лу, я сама голубая, — ору я. — Мне так тесно,
тесно в этом теле, но в глубине души я на сто процентов гомик. Папина дочка.
Я — гомосексуалистка.
— Ты нюхала кокс, — ухмыляется Фрэнк.
— Ой, умник. Да, представь себе, нюхала. И я пересмотрела свои взгляды на наркотики. Не хочешь?
— Пошли, котик, — тянет его за руку Луиза. — Ты одна тут
справишься, Стелла?
Нет, котик мне определенно не нравится. Не нравится мне котик.
— Фрэнки, останься, — прошу я, глядя ему в глаза. — Спой со
мной.
— Думаю, нам лучше ненадолго задержаться, — говорит он
Луизе. — Она не соображает, что делает.
— Соображаю. Мне просто весело, но ты должен порадоваться за меня.
Немножко. Une petite bite. Когда-нибудь я расскажу тебе, что это значит на
французском. Ну же, Фрэнки, не стой, как будто ты мой дедушка. Пошли
потанцуем.
Фрэнк пожимает плечами, глядя на Луизу; она гневно уходит к бару, а Фрэнк
позволяет мне увести его на площадку перед сценой.
Мы танцуем под Бананараму, под АББУ, под ABC и под все остальное.
Танцуем что есть мочи, иногда вспоминая забытые движения, от души. Но тут
ставят медляк, и внезапно всплывает Луиза и начинает обвиваться вокруг
Фрэнка, а я ухожу к бару.
Но только один медленный танец. А потом — вот радость-то, уж простите меня
за такой кич — включают зажигательную, великолепную Агаду. Естественно,
большая часть публики сочла это уж слишком нелепой песней, но я кидаюсь
через весь зал, хватая по дороге Барри, который-приходит-сюда-каждый-день.
Барри хватает Фелицию, и мы втроем вываливаемся на площадку.
И вот в таком виде находит меня Янгста: я извиваюсь в самых нелепых
движениях, вся взмокшая, визжу от восторга, в обществе пожилого мужика и
престарелого трансвестита.
— Стелла? — ошеломленно говорит он.
— Йо, — отзываюсь я. — Тусуюсь с братьями! — И завываю
от хохота над собственной шуткой. Мое пребывание на первом этаже не прошло
даром — все эти фразочки проникают прямо в мозг и застревают там.
— Я тебя искал, подруга. — Янгста стоит в двух шагах, а я
продолжаю отплясывать, потому что песня еще не кончилась и мне надо тряхнуть
задом еще разок.
Я мило улыбаюсь Янгсте, который не поленился подняться сюда. Наверное, хотел
меня поцеловать, такой душка. К сожалению, посмотрев ему в лицо, я понимаю,
что он не очень рад, скорее на его лице написаны злость и отвращение. И еще
я замечаю, что одет он
нелепо.Конечно, я и раньше это
замечала, но не с такой ясностью. Сейчас, глядя на сорокалетнего диджея
Янгсту, я вдруг понимаю, что бесполезно притворяться, будто он мне нравится,
потому что он мне не нравится совершенно. Если бы он скинул все это тряпье,
сбрил свою бороденку и избавился от своего дурацкого жаргона, я бы еще
подумала на его счет. Если бы он полностью изменился. Но разве это возможно?
И потом, ему бы еще пришлось учиться общаться. Так что — нет.
Песня закончилась.
— Какого хрена ты тут делаешь, подруга? — спрашивает Янгста.
— Танцую.
— Это не танцы, — злится он.
— А по-моему, танцы, — вежливо отвечаю я, хотя его тон начинает
раздражать.
— Я тебя искал.
— Ну, значит, нашел.
— Выглядишь стремно, — говорит он.
Я не понимаю, что это значит, и мне это не нравится.
— И что это за гомики?
— Прости, мне было так весело.
— Где мой снег? Снег где? — требовательно вопрошает Янгста.
— В облаках, — отвечаю я.
— Кокс мой, куда ты его дела? — шипит он.
— Ой, я думала, это
мойкокс, так что им
поделилась.
— Где он?
— В носах этих людей. Может, осталось еще немного. Извини, я думала,
мне его подарили. Денег много — купишь еще.
— Ты дешевка.
— Миста Янгста и его железные яйца! — орет Регина, подходя ко
мне. — Пошумим, мальчики? — Она вскидывает в воздух два пальца, и
я чуть снова не впадаю в истерический смех.
— Отвали, чувак, — цедит сквозь зубы Янгста.
— Адриан — гомофоб, — объясняет Регина. — Никогда к нам не
поднимается — боится чем-нибудь заразиться.
— Я с такой женщиной встречаться не буду, — сообщает мне
Янгста. — Я крутой диджей.
— Слушай, брось это дерьмо и говори нормально, Адриан, — отвечаю
ему я.
— Ты дешевка, — повторяет он, глядя на меня так, словно перед ним
кусок дерьма. — У тебя ни вкуса, ни стиля. Я просто не могу опуститься
до такой, как ты, и встречаться с тобой больше не буду. У меня репутация...
— О да, — вставляет Регина. — Да, Адди, у тебя репутация. Так
что вали, пока я тебя не поцеловала.
— Не волнуйся, урод, я и так ухожу, — ядовито говорит Адриан, мой
несостоявшийся ухажер. И уходит.
— Думаю, — подытоживает Фрэнк, — можно идти домой.
Утро следующего дня. Меня тошнит, и это все, о чем я могу думать. Постепенно
все же мыслительный процесс восстанавливается.
Естественно, первым делом я осознаю, что чувствую себя ужасно, особенно
болят челюсть и ноздри. Видимо, я слишком стара для всего этого. Вторая и
более тревожная мысль: я плохая мать. Третья мысль, от которой я сначала
подскочила на кровати как ужаленная, но затем в полном бессилии и отчаянии
упала обратно, осознав весь масштаб возможных последствий: здесь ли Луиза?
Оставалась ли она на ночь? С Фрэнком. В его постели. Занималась с ним
сексом. Скрипела кроватью. Прыгала на нем. О боже.
Странно, что человека порой посещает озарение именно в тот момент, когда его
тело ослаблено и голова одурманена. Вот у меня сейчас наступил именно такой
момент. Я вдруг ясно поняла: не хочу, не хочу, чтобы это случилось, пусть
окажется, что Луиза не спала с Фрэнком. Нет, нет, нет.
Со стоном залезаю обратно под одеяло. Надо все обдумать. Десять минут спустя
я все еще обеспокоена, но теперь уже знаю, что делать. Пора вставать.
Не помню, как закончился вечер. Помню только, как я ввалилась в дом и Фрэнк
на себе потащил меня вверх по лестнице. Кажется, это он уложил меня в
постель, а потом долго стоял и смотрел на меня. А кто раздел? Кто-то же
должен был меня раздеть — на мне футболка, а не вечернее платье. Может быть,
Луиза? Все, ничего больше не помню. Все-таки один раз мне удалось уснуть, не
слыша, как Фрэнк занимается сексом.
Но это еще не означает, что секса у него не было.Вдруг
был? Я должна знать. Это жизненно важно.
Я спускаю с кровати трясущиеся ноги, снова подкатывает нестерпимая тошнота.
На столике бутылка воды Эвиан, я залпом выхлебываю пол-литра. Который час?
Где Хани и Мэри? Фрэнк переспал с Луизой?
А может, она ушла домой? Когда мы танцевали, она была очень зла. Скорее
всего, так и было — пришла сюда, раздела меня и уехала к себе. Да, наверняка
уехала, ей же нужно было отпустить няню. Или няня осталась с ребенком на
ночь, как и Мэри с Хани?
Мне удается встать прямо, не очень шатаясь, найти и натянуть красные
фланелевые штаны от пижамы, чистую футболку. Потом я ковыляю в ванную, чтобы
умыться и почистить зубы. В унитазе не плавают использованные презервативы —
хороший знак. Вспоминаю, что футболка, в которой я проснулась, принадлежит
Фрэнку. Что бы
этозначило? Он снял с себя футболку,
когда укладывал меня, или они с Луизой так распалились, что стали срывать с
себя одежду, как только вошли в дом? Прежде чем поднять меня наверх, они
успели наполовину раздеться? Или они быстренько совокупились на лестнице,
пока я валялась рядом в пьяной коме? Нет, ничего такого я, конечно, не
помню, но сегодня нельзя слишком полагаться на свою память — у меня
частичная амнезия. Не помню даже, как мы добрались домой — в памяти полный
провал. Я сморкаюсь, еще раз, но это не приносит облегчения. В доме тихо,
как в гробу. Сбрызнув лицо холодной водой, спускаюсь вниз. Тишина. Ни Хани,
ни Мэри не видно.
— С добрым утром, — говорит Фрэнк.
Он сидит за кухонным столом и ест тост. На нем серая футболка с длинным
рукавом, поверх нее надета еще одна, фиолетовая, с короткими рукавами.
Оглядываюсь в поисках Луизы. Осматриваю каждый угол, даже заглядываю в
кладовку. Нет, ее там нет. И в саду за окном тоже.
— Что потеряла? — спрашивает Фрэнк. — Чаю хочешь?
— А где Луиза? — хриплю я.
— Луиза? Можешь меня обыскать. Думаю, она дома.
Слава Богу. Слава святой Деве Марии и мужу ее Иосифу, и всем святым, и тебе,
милый крошка Иисус.
Спасибо.Спасибо вам всем большое.
— А Хани?
— Она с Мэри. Они пошли на ланч в Кенвуд-хаус. Потом Мэри должна
отвести ее на утренник в честь дня рождения какой-то девочки, с которой Хани
ходит в детский сад. Кажется, ее зовут Пердита.
— А который час?
— Первый.
— О, моя голова. Ты давно встал?
— Давненько. Повеселилась вчера, а?
Я киваю и тихонько ползу к холодильнику за молоком.
— Я всегда считал тебя утонченно
...Закладка в соц.сетях
