Жанр: Любовные романы
Почему ты меня не хочешь?
...dash; слышу голос сзади. — Ох, Ики, ты что,
напроказничал?
— Уаааааааа! — взвывает Икабод. Не плач, а вой слабоумного. —
Уаааааааа!
Как только мать подходит к нему, он пинает ее прямо в голень. Вижу, как ее
лицо кривится от боли.
— Напроказничал? Мягко сказано. Он истоптал руку моей дочери, а потом
укусил ее за щеку, — говорю я Кейт, матери Икабода, женшине с
затравленным лицом, плохо прокрашенными волосами и старушечьей стрижкой.
Хани продолжает реветь. — И всего за пять минут. Это, по-моему, уж
слишком.
— Ох, Ики. Ох.
Ей что, больше нечего сказать? Могла бы хоть извиниться! Почему она даже не
ругает его?
Мамаша крошки Икабода поворачивается ко мне с очень недовольным видом.
— Надеюсь, вы его не ругали? — спрашивает она осуждающе.
— Вообще-то, ругала. Посмотрите, — я показываю ей руку Хани, где
красным цветом отпечаталась подошва. А на щеке остались следы зубов.
— Мы никогда не ругаем Ики, — говорит Кейт. — Мы считаем, что
ребенка нельзя бранить и наказывать. Он выражает свой гнев доступным ему
способом, то есть физически.
Я почти закипаю от злости, пузырьки ярости поднимаются на поверхность.
— А я выражаю свой гнев единственным доступным
мнеспособом, — отвечаю я, изо всех сил пытаясь
говорить вежливо. — То есть вербально. Хотя я могла бы освоить более
физическиеспособы, если вы на этом настаиваете.
— Ики просто устал, — вздыхает Кейт. Набухшие вены на ее шее ясно
свидетельствуют о том, что она готова убить меня. — Ты устал, да,
малыш? Устал мой мальчик, — обращается она к нему тоном, которым мы
раньше говорили со своей собакой.
— Тогда, может, вам лучше увести его домой, — лепечу я ей в тон, — и уложить баиньки?
— Очевидно, Фелисити не объяснила вам основных правил поведения в нашем
саду. Ругать детей — это очень несовременно. В наше время, — Кейт
меряет меня взглядом, явно намекая на мой возраст, хотя сама моложе меня
максимум на два года, — считается, что наказывать детей нельзя. Они
должны расти и развиваться органично, как... как
растения. Кейт кидает на меня еще один надменный взгляд, зло фыркает и, игнорируя мое
изумление, уходит прочь. Икабод ковыляет за ней.
Растения? А тот мерзкий запах, как оказалось, идет из штанов Икабода. Устал
он, как же! Любимая мантра среднего класса с их дрянным подходом к
воспитанию: Он просто устал. Он бросил вам в лицо гранату? Измазал дерьмом
стены в гостиной? Прогулялся по обеденному столу и скинул на пол все
стаканы? Убил ребенка кухонным ножом? Ах, он просто устал. Что всегда
вызывает логичный вопрос, на который никогда нет убедительного ответа: Если
он так устал, то какого черта он не в постели?
Мне хочется кричать и — нелепо, — но у меня дрожат руки. Хани
успокоилась, и я опускаю ее на пол. Мне жизненно необходима чашка чаю.
— Привет, я Луиза. — Симпатичная блондинка, которая улыбнулась мне
при знакомстве, возникает рядом со мной. Она легонько хлопает меня по плечу
и с улыбкой протягивает пакет молока. — Не переживай так из-за нее. У
этой женщины очень странное представление о воспитании детей. Например,
Икабод до сих пор не научился ходить на горшок,
Кейт считает, что это вредно, — говорит Луиза и поднимает глаза к
потолку.
— А меня зовут Стелла. — Мы улыбаемся друг другу. — Ужасный
засранец.
Луиза смеется в ответ:
— И не говори. Просто кошмар. К сожалению, он тут не один такой. Еще
увидишь. Ты ведь сегодня игровую ведешь? Тогда я лучше оставлю тебя. Я так
подошла — просто познакомиться. И еще, ты все-таки слишком уж не переживай.
— Спасибо за поддержку, — говорю я, и мне действительно уже
лучше. — Еще увидимся.
— Надеюсь, — смущенно улыбается Луиза. — Здесь я иногда
чувствую себя как в сумасшедшем доме. А ты — образец здравомыслия.
— Только с виду, — не совсем удачно шучу я в ответ, но в душе
ликую: подруга!
Ну, во всяком случае, потенциальная подруга — явная противоположность
Грудастой Женщине, что сидит в углу, спрятав наконец свою сиську, и теперь
наблюдает за Юаном. Он ходит вокруг — ссутулившись и слегка покачиваясь с
пятки на носок, как подросток. Мамаша смотрит на него удовлетворенным,
влажным от восторга коровьим взглядом.
Ладно, может, все дело во мне. Это я странная, со своими иностранными идеями
и старомодным мнением, что дети должны иметь хоть какое-то представление о
том, как следует себя вести. Если дело только во мне — а все выглядит именно
так, — то я искренне приношу свои извинения. Но, господи, все
происходящее настолько ужасно, что в это трудно поверить. Не успела я начать
петь и играть с детьми — мы стали хором разучивать считалочку, — как
Юан, сын Марджори, спустил свои голубые вельветовые штаны, присел на
корточки, крякнул и навалил кучу прямо у книжного уголка. И никто ничего не
сказал. Несколько минут мы молча пялились на какашки, пока мамаша засранца
не произнесла ленивым голосом: Маленькая неловкость, не подобрала кучу
голыми руками и не отнесла ее к мусорному ведру. Не в туалет, который
находится прямо тут, за углом, а в мусорное ведро на кухне. Потом Юан лег на
пол, поднял свои толстые ножищи и развел их в стороны, а мамочка не слишком
успешно подтерла ему задницу крошечной салфеткой.
Затем, когда мы лепили из красного пластилина червеобразные спагетти, Икабод
заехал кулаком в лицо Манго.
— Ничего страшного, у Ики проблемы с выражением агрессии, —
произнесла мама Манго, словно убеждая себя в этом, хотя было видно, что она
в ярости.
— Ой, он просто устал, — сказала Кейт.
При этих словах я, стыдно сказать, хихикнула вслух. Наградой за смешок мне
был очередной ненавидящий взгляд мамаши Икабода.
Полли, точнее сказать, несчастный мальчик Полидевк, привел всех в восхищение
отсутствием предрассудков по поводу половой ориентации — оделся как балерина
и проходил в таком виде полдня. Мамочка нахваливала сынка, говорила, что
наряд очень идет, а я изо всех сил отгоняла от себя тень Зигмунда Фрейда.
Брат Полли, Кастор, за весь день не произнес ни слова, хотя ему уже два с
половиной года. Пару часов подряд он играл с одним паровозом и орал как
резаный, если кто-то приближался к нему, а я старалась не думать о том, что
когда-то прочитала об аутизме.
Рэйнбоу, Пердита и Чайна, всем примерно по четыре года, были поглощены
увлекательным занятием — показывали друг другу свои трусики, а потом Пердита
сказала, что ее мама называет свою штучку киской. После этого они хором
полчаса распевали: Мяу, мяу, киска — шаг направо, шаг налево, юбки вверх —
и Мяу, мяу,
писька. И лишь милый крошка Александр, ему два с половиной, тихонько сидел на полу
рядом с ошалевшей Хани и читал ей книжку про медведей.
Мы с Луизой действительно сходили выпить по чашке кофе. И знаете что? Она
тоже мать-одиночка. Правда, причисляя себя к этой категории, я всегда
чувствую себя обманщицей, но я ведь и вправду мать-одиночка. С большим домом
и с няней, которая в моем распоряжении в любое время, и это, конечно, не то
же самое, что мать-одиночка, живущая на пособие в муниципальной квартире, но
тем не менее. Луизин муж променял ее на модель помоложе, как она сама
выражается, и это грустно, потому что Луизе всего тридцать четыре. Ее
квартира находится прямо над небольшой пекарней на Регент-Парк-роуд, и Луиза
работает модисткой на полставки. За чашкой кофе с горячими тостами у нас
состоялась приятная, восторженная и немного стеснительная беседа: так
беседуют одинокие люди, обнаружив, что есть человек, который разделяет их
взгляды и вкусы. Луиза и Александр придут к нам в гости на будущей неделе. И
еще она сказала, что нам нужно как-нибудь выбраться на прогулку в парк. Так
что все обернулось к лучшему, и в Милых крошках я нашла то, что искала.
— Увидимся во вторник! — прокричала Фелисити, когда мы
выходили. — Марджори будет учить детей йоге!
— Йоге? — спросила я Луизу.
— Это ее специальность — она преподает йогу, — ответила та.
— Тогда почему она такая толстая? В смысле, по ней не скажешь, что она стройная и мускулистая.
— А может, она толстая, но
очень гибкая, -сказала Луиза, и мы засмеялись.
Да, похоже, все действительно не так уж плохо.
3
После дневного сна мы идем за покупками в Сайнсбери, а когда возвращаемся,
уставшие, домой, обнаруживаем, что по всей гостиной стоят белые лилии: в
вазах, кувшинах, стаканах, банках, даже в заварочном чайнике, который мне
подарил папа на совершеннолетие. Дом заполнен восхитительным запахом лимона
и розмарина. И в этот момент из кухни выглядывает Фрэнк, в моем фартуке с
розочками.
— Исправляюсь, — улыбается Фрэнк своей глуповатой улыбкой. —
Исправляюсь и извиняюсь. Цветы, цыпленок, запеченный с картошкой,
глазированная морковь и шоколадный кекс.
— Не стоило так беспокоиться, — говорю я, широко улыбаясь, и
наклоняюсь, чтобы отстегнуть ремень на коляске, — но мне очень приятно.
— Я знаю, что путь к твоему сердцу лежит через желудок. И мне правда
очень стыдно за вчерашнюю ночь. — Фрэнк вынимает Хани из коляски, пока
я роюсь в корзине и выуживаю оттуда пакеты с покупками. — Привет, Хани.
— Здаово, — говорит ему Хани, улыбаясь. Не знаю, почему она
разговаривает как деревенский ребенок. Загадка. Отчего бы ей не говорить на
королевском английском?
— Тут нечего стыдиться. Ты взрослый мужчина, совершеннолетний, и сексом
заниматься тебе не запрещено. — Хотя такое количество секса с таким
разнообразием партнерш, конечно, не вполне естественно, — думаю про
себя. — Ну ладно. Я сейчас быстренько отнесу юную леди наверх, выкупаю
ее, прочитаю коротенькую сказочку и буду вся в твоем распоряжении.
— Все будет готово к восьми. Ой, — говорит Фрэнк, — кстати,
звонил твой отец.
О нет.
— Что сказал?
— Вроде как собирается приехать, пожить у тебя пару дней. Но он еще
перезвонит.
— Знаешь, с тех пор как я сюда въехал, ты ни разу никуда не ходила по
вечерам, — замечает Фрэнк за ужином.
— Ну так уж и ни разу. Несколько вечеров меня дома не было. И потом, у
меня очередной заказ на перевод, а я могу работать, только когда Хани спит.
И вообще, ты по ночам гуляешь за нас двоих. Будь добр, налей мне,
пожалуйста, вина.
— Давай бокал. Ну, значит, почти ни разу. Тебе надо чаще бывать на
людях. Ты же знаешь, что я всегда рад посидеть с Хани, да и Мэри ты могла бы
попросить.
— Могла бы, — говорю я, протыкая вилкой морковку. — Ты их с
тимьяном готовишь? Очень вкусно. Но, видишь ли, мне некуда пойти. Я что,
одна должна ходить в кино, как псих-одиночка? Или болтаться по улицам? А
может, мне пойти на вокзал и посидеть там часок в кабинке моментального
фото?
— Наверняка есть люди, к которым ты могла бы сходить в гости... —
Вид у Фрэнка и вправду становится озабоченный. Душка. Вот только теперь мне
действительно неловко от его сочувствия.
— Кстати, о людях. Завтра вечером я иду на ужин к Изабелле Ховард.
Видишь, у меня еще не все потеряно.
— Тогда я посижу с Хани. Я и не говорил, что все потеряно. А как насчет
остальных вечеров? Нельзя же все время торчать дома. Ты же в самом расцвете
сил, Стелла. В смысле, как насчет свиданий?
— Что ж, мне, естественно, не хватает мужского внимания. Но, Фрэнк, с
кем?
Фрэнк смеется:
— Да брось, Стелла. Неужели все так запущено? Ты симпатичная женщина. У
тебя интересное лицо. Я бы не прочь сделать с него пару набросков.
— Я не корова. Но сегодня в детском саду я видела женщину, очень
смахивающую на корову. Хочешь, раздобуду телефончик? Знаешь, абсолютно
коровья, млекопитающая внешность.
— Между прочим, я не только коров рисую, — говорит он оскорбленным
тоном. — Я умею обращаться с карандашом, хочешь верь, хочешь нет, и
рисую портреты. Просто я их никогда не показываю.
— Знаю, знаю. Тогда нарисуй меня, — отвечаю я с набитым
ртом. — Было бы интересно.
Фрэнк, если я так привлекательна внешне и, возможно, не слишком уродлива в
душе, то где же мой красавец-мужчина? Фрэнк опять смеется:
— Красавец-мужчина не телепат и не может знать о твоем существовании,
если ты все время сидишь дома. Для этого нужно выглянуть на улицу, Стелла.
Давай, рискни наконец, выйди за порог.
— Тебя послушать, можно подумать, я страдаю агорафобией. Я не боюсь
выйти из дома. Ты не мог бы передать мне картошку?
Картошка просто чудо как хороша: с хрустящей корочкой, отдает розмарином и
курицей.
— Ты ешь как настоящая француженка, — замечает Фрэнк.
— Как это?
— Как будто очень хочешь есть.
— Потому что я действительно очень хочу есть, дурачок. За день
оголодала. Тебе было бы приятнее, если бы я от всего отказалась и сжевала
одну лишь крохотную морковку?
— Нет-нет. Я только имел в виду, что это приятно отличает тебя от
остальных. Англичанки, особенно те, что с юга, едят так, как будто их
воротит от еды. А ты даже добавку просишь.
— Да, а иногда и повторную добавку. Особенно если кто-то постарался
приготовить отменный ужин из трех блюд. Можно мне еще курицы?
Пару минут мы, оба довольные, жуем молча.
— А где ты знакомишься с девушками? Они что, поклонницы искусства? — спрашиваю я наконец.
— Некоторые да. Но такие в основном в Берлине. Я просто знакомлюсь с
людьми в разных местах. На вечеринках, приемах. Может, прихватить тебя с
собой в следующий раз?
Не думаю, что Фрэнк предложил это всерьез, но в какой-то мере он прав: не
могу же я все время сидеть тут и покрываться плесенью.
— Было бы неплохо, — соглашаюсь я. — Что, если в пятницу, на
той неделе? Научишь меня снимать мужиков. А то я уже забыла, как это
делается. Было бы весело.
— Договорились. В пятницу намечается вечеринка, как обычно, а перед
этим мы с тобой зайдем в бар, выпьем чего-нибудь... А знаешь, Стелла, ты
ведь запросто склеишь кого-нибудь, если захочешь.
— Жду с нетерпением. Кстати, как поживает вчерашняя крикунья? Ты ей не
звонил?
— Мы с ней всего лишь переспали, — пожимает Фрэнк плечами.
— Это и есть твое предложение? Знаешь, я уже вышла из того возраста,
когда верят в любовь на одну ночь. Это пошло. Я же мать. — Говорю это
так, словно я Непорочная Дева.
— Ты, — Фрэнк возмущенно тычет в мою сторону ножом, — никогда
не скрывала, что тебе нравится секс.
— И что?
— А то, что, если тебе нравится секс, иди и наслаждайся. Вовсе
необязательно, чтобы это было пошло и грязно.
— Нет?
— Нет.
— Я тебе не верю. И в современном сексуальном этикете я тоже не слишком
смыслю. Может, теперь все кончают друг другу на лицо и это считается
нормальным или даже старомодным. Но я этого не вынесу. К тому же ты кое-что
упустил: у меня не было секса с тех пор, как мы разошлись с Домиником. Это
как-то необычно — сюрреалистично, что ли — заниматься сексом с другим
мужчиной.
— Доминик больше тебе не муж.
— Да формально он никогда и не был моим мужем. Но тем не менее факт
остается фактом — секс с другим мужчиной мне кажется почти невозможным.
— Понимаю, — уступает Фрэнк. — Но рано или поздно тебе
придется это сделать, так что сомнения прочь!
— Ну ты и сказал, Фрэнк.
— Ага, — смеется Фрэнк. — Старался. Ну, по десерту?
В самый разгар нашей беседы звонит папа. Говорит, что собирается нагрянуть в
Лондон за покупками.
— Пап, а что, в Париже магазинов больше нет?
— Нет, cherie, — хрипит он своим прокуренным голосом. —
Магазины — это для стариков, а я в последнее время чувствую огромный прилив
жизненной энергии. Мне пора навестить своего портного. Потерпишь меня пару
денечков? Я собираюсь приехать в следующую пятницу.
— Конечно, приезжай. Только вечером в пятницу я собралась кое-куда.
— Ничего, я сам в состоянии себя развлечь.
— Можешь пообщаться с нашей няней.
— Няней? — хрипит он. — Да я сам посижу с моей малышкой. Мы с
ней выпьем и посмотрим кино.
— Папа, Хани всего полтора года, — говорю я, стараясь не
рассмеяться — представляю себе: папа в элегантном атласном халате и с
сигаретой в зубах наливает Хани стаканчик джина с тоником и вещает ей о
режиссерских тонкостях великого Трюффо.
— Правда? — спрашивает папа с изумлением в голосе. Потом вздыхает:
— Боже мой, дети так медленно растут. По крайней мере, в сравнении с
детенышами других млекопитающих. Будь она собакой, была бы уже подростком, а
не щенком. Ладно, тогда, пожалуй, мы посмотрим с ней мультфильмы.
И после этого он произносит сакраментальную фразу — с тех пор как мне
исполнилось тринадцать, она всегда наводит на меня ужас:
— Эстель, я купил тебе потрясающий наряд.
Папа обожает покупать мне одежду. Проблема в том, что он покупает не наряды,
а маскарадные костюмы. В возрасте тринадцати лет мне пришлось целую неделю
ходить в прикиде Кармен — длинном красном платье с многочисленными
оборками, — дабы соответствовать папиной страсти к фламенко (мама в тот
период вообще была вынуждена разгуливать дома в мантилье, которой она все
время за что-то цеплялась; вскоре после этого они разошлись). Но наряд
Кармен оказался не самым ужасным. В последующие годы папа покупал мне
костюмы Брунгильды (в комплекте с париком), Офелии (в том числе бумажные
зеленые водоросли), Боадичи<
Боадичи — королева древнего
кельтского племени айсини, жившего на территории современного Норфолка; в 60
г. до н. э. возглавила восстание британцев против Римского
ига.>(да6ы отдать честь маминым историческим корням), ковбоя
(этот каприз отца я объяснить не могу, но, как я уже говорила, мне кажется,
он неравнодушен к сильному полу) и т. д. и т. п.
Папа покупает мне одежду, ходит вокруг, пока я все-таки не примерю
костюмчик, а потом настаивает, чтобы я непременно пошла с ним в ресторан в
новом платье, и всю дорогу на обед или ужин вопит от восторга, восхищаясь
моей несравненной красотой. Словом, мой отец весьма эксцентричен, но очень,
очень мил, и я никогда не могла обидеть его, отказав в такой малости, как
нарядиться в его подарок.
Папа довольно посмеивается:
— Ты уже решила, куда идешь? Если ты появишься там в моем подарке, они
все головы свернут, рухнут от восторга!
Папа обожает эти словечки семидесятых. Душка.
— Посмотрим. Ты во сколько приедешь?
— Около четырех, вероятно. На Ватерлоо возьму такси. Значит, увидимся,
mon ange.
— Оревуар, папа.
Поворачиваюсь к Фрэнку. Хмель ударил в голову, и мне смешно.
— Может статься, что искать кавалера мы пойдем в экстравагантном
наряде, — говорю я ему. — Приедет мой папа, а он всегда привозит
мне костюмы.
— Я не против, — смеется Фрэнк.
Что мне нравится в Фрэнке, так это то, что ему никогда ничего не надо
объяснять. Он просто соглашается.
Поднимаюсь к себе и чувствую, что я изрядно навеселе. День выдался неплохой.
Возможно, у меня появилась новая подруга, а у Хани — друг. Фрэнк приготовил
мне ужин. И я с нетерпением жду приезда папы, несмотря на неизбежный
подарок. К тому же завтра и через неделю я выхожу в свет. Кажется, моя жизнь
начинает понемногу оживляться.
У нас огромный, по лондонским меркам, сад — почти тридцать метров в длину.
Сижу в саду, пью свой утренний кофе. Да, газон перед домом выглядит
отвратительно — явно пора подстричь, пока зима не началась. Делаю последний
глоток кофе, откладываю газету (постоянно спрашиваю себя, для чего нужны
газеты... чтобы подтолкнуть тебя поближе к краю пропасти, если ты уже на
грани самоубийства?) и надеваю галоши, стоящие у задней двери.
Газонокосилка стоит в сарае, а в сарае полно пауков. Зажмурившись, я
разгоняю их и быстро вытаскиваю громоздкий агрегат. Насколько мне известно,
на косилке нужно не то опустить, не то поднять ножи, поэтому я волоку ее на
газон и переворачиваю. Ножи очень ржавые. Зато сад великолепен — какая-то
дикая, непричесанная красота.
— Привет, — раздается гнусавый голос.
Осматриваюсь. Никого.
— Здесь, около куста, — сообщает голос.
Смотрю в указанном направлении и обнаруживаю вполне человеческое лицо —
прямо рядом с кустом падуба. Это лицо Тима, соседа справа. Он с семейством
переехал сюда около полугода назад, и до сих пор, как это обычно и бывает в
Лондоне, наше общение ограничивалось кратким Доброе утро.
Он сегодня почему-то напоминает мне кенгуру, да и глаза как-то странно
блестят. Тим вообще немного странный, хотя с виду вроде нормальный. Но все
равно остается такое чувство, что его в школе постоянно гнобили и он до сих
пор не может отойти от этого.
— А, привет... Тим, кажется? — улыбаюсь я ему.
По-моему, он работает сметчиком, а его жена — домохозяйка. Интересно, почему
он не на работе?
— Вот, газон хочу подстричь, — объясняю я. — Вы случайно не в
курсе, как поднимать и опускать ножи на косилке?
Почему он не выходит из кустов? Похож на сумасшедшего. Выглядывает из-за
куста, словно какой-нибудь лемур. А, вот, вылез наконец. Идет тихонько вдоль
кирпичной стены, что разделяет наши сады, и останавливается у цветочной
клумбы.
— Тимоти Бейкер, — говорит он смешным гнусавым голосом, — к
вашим услугам.
— Стелла де ла Круа. Почти непроизносимое имя, — добавляю я по
привычке. — Можно просто Стелла. Привет, — снова здороваюсь я, раз
уж он вылез из кустов. На нем голубая в клетку рубашка и выцветшие
коричневые вельветовые штаны.
— Дженис повезла детей на Майорку, — сообщает Тим.
Очевидно, это его жену зовут Дженис. У нее рыжие волосы, и она таскает на
себе тонну золотых украшений. Два сына — десяти и двенадцати лет.
— Замечательно, — отвечаю я. — А что, четверть уже кончилась?
— Да-с, уже, — важно кивает Тим. — Да-с. По-моему, он сейчас
в третий раз скажет да-с, поэтому я весело перебиваю:
— Ну так вам известно что-нибудь о газонокосилках и ножах? Я была бы
очень признательна, если бы вы могли их переместить.
—
Поднять, -поправляет Тим. — Ножи поднимают,
а не перемещают. Вы ведь француженка, да? Тогда почему вы не говорите
нуажи?
— Не говорю, и все, — пожимаю я плечами. — Ну и как мне
поднять ножи?
— Ага, — говорит Тим, — ага.
Это мне уже начинает надоедать, поэтому я слабо улыбаюсь ему и отворачиваюсь
к газонокосилке.
— Мужа дома нет? — орет Тим метрах в двух от меня, и от
неожиданности я вздрагиваю.
— Я в разводе, — отвечаю я, снова поворачиваясь к нему.
— Знаю, — говорит Тим, слишком уж сильно ударяя себя по
лбу. — Это я знаю. Я про того, вашего нового парня.
— Простите?
— Тот рыжий тип, — заявляет Тим, — высокий такой, крепкий.
— Это мой сосед, и его зовут Фрэнк.
— Ну чего в жизни не бывает. Называйте его как вам угодно, —
ухмыляется Тим, — мадам... или мадемуазель?
Теперь он действительно меня раздражает, и я отодвигаюсь от него подальше.
— Я называю его соседом, потому что так оно и есть. Он меня снимает.
— Хииииии! — хихикает Тим тонким голоском и тут же зажимает себе
рот. Интересно, у
...Закладка в соц.сетях
