Жанр: Любовные романы
Почему ты меня не хочешь?
...h; Господи боже мой, Стелла! Ты ничего не напутала? Может, это был
ветеринар?
— Еще он назвал меня горячей штучкой.
Фрэнк прыскает, поперхнувшись кофе. Я пытаюсь как ни в чем не бывало
намазывать на тост масло, но это уже выше моих сил. От смеха на глаза
наворачиваются слезы (во всяком случае, я надеюсь, что от смеха). Фрэнк уже
просто задыхается.
— Рррррр, — сквозь хохот рычит Фрэнк. — Эй, горячая
штучка! — Он вскакивает и начинает носиться по кухне, как бы вскидывая
лапы, прыгая из стороны в сторону с диким рыком, подмигивая мне и, конечно,
хохоча во все горло.
— Перестань, — всхлипываю я, с трудом переводя дыхание. — Не смейся над моей любовью.
— Извини. — Фрэнк подходит ко мне, облизывает палец и прикладывает
его к моему лицу. — Ш-ш-ш... Ой, какая горячая штучка! — И снова
сгибается пополам.
Я так сильно смеюсь, что боюсь описаться.
— У мужчин такое бывает? — спрашиваю я, когда мы оба немного
успокаиваемся. — В смысле, истерика наутро после секса?
— Иногда, — отвечает Фрэнк, все еще хихикая. — Но не такая
сильная. Ох, Стелла, Стелла, Стелла — чем ты думала?
— В целом, секс у нас удался, — говорю я, — вот только
прелюдия.... Прелюдия была несколько комична...
— Рррр, — произносит он совершенно некстати.
— Но сам акт был что надо.
— Надеюсь, — кивает Фрэнк, — очень на это надеюсь, Стелла.
— И все равно у меня осталось такое чувство, будто чего-то не хватает.
Не знаешь чего? Ты ведь говорил мне, что секс после долгого перерыва
проходит легко и непринужденно, помнишь?
— Да, но я не велел тебе идти и трахать мужиков с атласными простынями,
которые считают себя тиграми. Если тебе нужен был просто секс, не слишком ли
много мороки? Ты ведь могла бы пойти на вечеринку и подцепить нормального
мужика, который в своем уме. А что это у тебя на груди?
— Он в своем уме.... Где? А, это. Думаю, краска для волос. Подозреваю,
что он красит волосы на груди.
— Сексуально, — ухмыляется Фрэнк. — О-го-го как возбуждает.
— Все, перестань, — говорю я. Потому что не хочу, чтобы моя новая
сексуальная жизнь была смешной. В ту же секунду я чувствую досаду: Фрэнк
рассказывал, что это легко, и теперь мне полагается сидеть тут довольной и
загадочной, а не смеяться над пошлыми шутками Фрэнка. — Уж во всяком
случае, его грудь не покрыта рыжей шерстью. Ты мог бы взять с него пример,
Фрэнки. В краске для волос ничего зазорного нет.
— Угомонись, Стелла. — Голос у Фрэнка немного обиженный. — Не
надо так злиться. Я просто пошутил. Ладно, мне пора работать. Ты вечером
будешь дома? Тогда до вечера. Хорошего тебе дня. Не перегрейся.
— Иди уже, — машу рукой я, чувствуя, как опять начинается приступ
хохота. — Уходи, пожалуйста. Все. Давай.
Не знаю, чего я ожидала. Нет, конечно, я не рассчитывала, что утром буду
расхаживать с гордым видом, насвистывая Мы — чемпионы Фредди Меркьюри, но
очень близко к этому. Для меня, после целого года воздержания секс — это в
некотором роде подвиг. Наверное, я должна бы чувствовать больше радости, чем
отвращения. Хотя отвращения к нему у меня тоже нет. Скорее
досада,как у школьницы, которая позволила слишком
много своему приятелю в темном переулке после дискотеки. Черт! Если бы я
была мужчиной, я бы так не терзалась, а сидела сейчас в баре и хвасталась
приятелям своим гигантским членом и тем, что женщины обливаются горячими
слезами благодарности каждый раз, когда я им позволяю взглянуть на счастье
моей жизни.
Но главное — дело сделано. Я снова в седле. Вот и славно, трам-пам-пам.
Именно сегодня Руперт, мой первый и официально единственный муж, решил мне
позвонить. По-моему, я уже говорила, что Руперт отказался от блеска Лондона
и уехал на далекий шотландский остров, дабы проводить время с пернатыми.
Поскольку мы поженились очень рано, к Руперту я отношусь как к старому
школьному другу, почти как к подружке. Мы с ним редко общаемся (хотя он
регулярно посылает мне миленькие открытки с фотографиями морских котиков или
буревестников), но, когда нам удается поболтать, делаем это легко,
непринужденно и весело. Руперту я могу рассказать все что угодно и не
бояться последствий.
Разве можно представить более подходящего собеседника в такой момент? После
нескольких обычных вопросов я выкладываю свою новость:
— У меня вчера был секс, Руперт.
— Поздравляю, — тянет он с сильным северным акцентом.
— Спасибо. Я собой тоже очень довольна.
— Я вообще-то и не думал, что ты живешь как монашка.
— Именно так я и жила. Как праведница. Но с этим покончено.
— Отлично. И кто он?
— Доктор Уильям Купер.
— Пластический хирург? Моя мать — его пациентка.
— Правда? А что он ей исправляет? — И почему все, кроме меня,
ходят к пластическим хирургам?
— Не знаю. Стелла, он ведь... староват...
— Не уверена. Он почти наш ровесник, может, чуть старше.
— Помнится, мама была на его шестидесятилетии, а это как минимум года
два назад. Чрезвычайно загорелый тип. Живет около Харлей-стрит. И у него
огромные зубы.
— Не-ет! — издаю я скорбный вопль. — Нет! Нет! Только не это.
Руперт, не может быть! Я не могла потратить свой первый за год секс на
старика, который мне в отцы годится. Боже мой! О нет. Теперь ясно, почему в
его квартире было так темно.
— Старик Купер. По моим подсчетам, когда ты родилась, ему уже было
двадцать четыре года. — Его педантизм начинает меня раздражать. —
Однако он благодаря своим профессиональным усилиям недурно сохранился.
Правда, для тебя он, скорее всего, недостаточно волосат. Но даже в старости
есть свои преимущества. Он, наверное, очень
опытный? -Я
слышу, как Руперт тихонько смеется. Нет, не тихонько, он сейчас просто
рухнет от смеха.
— Угадал. Показал мне пару хитрых приемов.
— Какой ужас!
— Ошибаешься, не такой и ужас. Эти приемчики тоже не лишены своей
прелести. Англичане многого не знают. В основном считают, что девушке
достаточно, чтобы ее пару минут потыкали, а потом кончили на лицо.
— Правда? — спрашивает Руперт с неподдельным интересом. — Хм,
а где учат этим самым хитрым приемам? Я бы тоже не прочь пополнить свой
багаж.
— Не знаю, наверное, по книжкам. Или в публичных домах. В идеале — на
богатом собственном опыте. Или просто надо иметь врожденный талант к
неукротимому, бурному сексу. Кстати, о птичках — как у тебя дела на личном
фронте?
— Не надо так злиться и воспринимать все в штыки. Не я же переспал с
дедулей.
— Я спросила о твоей личной жизни.
— Да вроде все налаживается. Я тебе поэтому и звоню.
— Да?
— Хотел попроситься к тебе на пару дней. У меня тут одно свидание
наклевывается. Пустишь?
— Конечно. А не слишком ли далеко ты собрался на свидание? В Шотландии
встретиться не с кем? И кто она?
— Она живет в Лондоне. Зовут Крессида, работает гувернанткой.
Познакомился с ней на свадьбе у кузена — помнишь Гарри? Согласись, как-то
неудобно просить ее тащиться через всю страну, чтобы поужинать со мной.
— Ой, Руперт, я только что вспомнила. Папа приезжает в пятницу на пару
дней. Ничего? Вам обоим в доме места хватит, если ты не против пожить с ним
под одной крышей.
Руперт относится к моему родителю с большим подозрением. Он уверен, что папа
к нему неравнодушен. Хотя, насколько мне известно, объективных доказательств
тому нет.
— Ничего страшного. Он может научить меня паре-тройке хитрых трюков,
старушка Джин Мэри.
— Его зовут не Джин Мэри, придурок. Он — мой отец, Руперт, так что,
пожалуйста, прояви хоть немного уважения. Мог бы хоть имя его произнести
правильно.
— Прости, сила привычки. Большое спасибо, Стелла, что согласилась меня
принять. Я приеду к вам в пятницу ближе к вечернему чаю. Ты только не
оставляй меня с ним наедине.
— Вообще-то у меня планы на вечер пятницы, так что тебе придется
остаться с ним наедине. Так тебе и надо. Увидимся. И не забудь помыться.
(Как я заметила на собственном опыте, англичане его класса — а Руперт не из
бедняков — не слишком дружны с мылом и мочалкой. Когда мы с Рупертом были
женаты, я все время просила его помыться, а он никогда не мылся. От него
пахло псиной и мокрой шерстью, а это не самые романтичные и приятные запахи
на свете.)
— О боже. Перспектива устрашающая, но, похоже, выбора у меня нет.
Ладно, постараюсь не отрываться от стены и беречь свои тылы. Пока, дорогая.
Не сердись. И поздравляю, что подцепила Купера.
Клянусь, я слышала, как он прыснул со смеху, прежде чем положил трубку.
Тремя днями позже мне позвонили из благотворительной организации, которая
развозит горячие обеды старикам и инвалидам, — якобы я подавала туда
заявление, желая внести свой вклад. Они сказали, что в Кэмдене, пригороде
Лондона, есть люди, которым очень нужна моя помощь, и предложили встретиться
с начальником районного подразделения. Я в затруднении. Но тут почтальон
принес открытку от Руперта: Я придумал отличный способ совместить две твои
любимые вещи: стариков и еду. Увидимся в пятницу. С любовью, Р.
Хорошо снова иметь личную жизнь, но плохо, когда она смешна и нелепа.
7
Уже четверг. Это означает одно.
— Ой, куошки, — говорит Хани.
Да, сегодня мы идем в Милые крошки. Но все не так страшно, потому что
после детсада мы отправимся в гости к Луизе на ланч — ложка меда в бочке
дегтя. Поскольку все мамаши в детском саду стараются одеваться как можно
страшнее, сегодня я сделаю то же самое. Может, если мы все будем выглядеть
одинаково ужасно, их сердца смягчатся. Я чувствую себя предательницей по
отношению к Луизе — ведь она в прошлый раз была в нарядном бледно-розовом
кашемировом костюме. Но придется чем-то жертвовать: не могу же я три дня в
неделю жить в кошмаре, я должна вписаться в этот кружок грязнуль во что бы
то ни стало.
И вот она я — одета так, что глаза режет. Футболка, вся в пятнах — ее забыл
у нас один из неряшливых друзей Доминика, и после стирки она лежала у меня
на дне ящика для колготок. Футболка коричневая, но не благородного
каштанового или шоколадного оттенка, а цвета детской неожиданности. На ней
круглые оранжево-рыжие разводы с белесыми точками, весьма напоминающими
птичий помет. Удивительно позорная вещь — как будто ее делал слепец, когда
над ним пролетала стая голубей.
Но и это еще не все. Поверх футболки я напялила огромный джинсовый
комбинезон с широченными лямками. Раньше его носил Фрэнк — в качестве
рабочей одежды, но даже он отказался от этого уродства. Штанины у
комбинезона такие длинные, что мне пришлось их закатать, и еще они все
заляпаны краской цвета коровьего навоза, так что можно подумать, будто я
валялась в хлеву. Дабы придать образу завершенность, я надеваю замызганные
грязные сандалии, в которых копаюсь на грядках, взлохмачиваю волосы, мажу
губы блеском, намеренно не душусь и сбегаю вниз.
— Иии... — говорит Хани, что на ее примитивном наречии означает
ужас, ну и видок.
— Знаю, — шепчу я, приглаживая ей кудряшки. — Это маскировка.
Пойдем?
— Аида, — соглашается Хани, и мы выходим из дома.
Наше второе посещение тоже не увенчалось успехом. Наоборот, все было
еще хуже.К обеду я не переставая повторяла про себя все
известные мне матерные слова. Внутреннее раздвоение моей личности усилилось.
Я едва сдерживала желание убить всех родительниц этого детского сада. Убить
медленно, чтобы смерть была мучительной, например поджарить их живьем на
вертеле, а потом разорвать на части, как мух.
Что с ними со всеми? Да тут сплошь больные,
больные
психи.Нет ничего хуже, чем быть отщепенцем, когда отвергающее
тебя сообщество — сборище калек-идиотов, ходячих аномалий. Знаете, даже у
взрослых случаются такие моменты, когда очень хочется, чтобы тебя приняли
за своего, чтобы взяли тебя в игру и дали шанс показать, что ты тоже на
что-то годен. Вот и у меня возникло такое чувство, только наоборот. Я — душа
компании и звезда класса, с которой не хотят дружить зануды-отщепенки. Это
они должны
умолятьменя присоединиться к ним. Это я тут
единственная нормальная женщина — я хотя бы иногда мою подмышки, и я не
страдаю безумными педагогическими идеями. Так нет же, не помогла даже моя
хитрая маскировка. Я чувствовала, как сгущается туча всеобщего порицания над
моей головой, стоило мне подтереть ребенку нос, попросить невоспитанного
засранца помолчать, когда я читаю детям сказку, или вслух подумать — не пора
ли четырехлетнему мальчику научиться какать в горшок. Нет, не пора. Потому
что мы считаем, что каждый ребенок вправе сам решать, когда ему надоест
ходить в подгузниках, как сказала мне Марджори. Мы считаем неверным
навязывать ребенку собственные стандарты и представления о том, что в
обществе допустимо, а что нет. А заставлять ребенка мочиться в горшок — это
насилие над его личностью, и это непорядочно по отношению к нему. (Я вам
скажу, что такое непорядочно. Непорядочно заставлять меня нюхать и собирать
говно чужих детей. Вот это непорядочно, если вас интересует мое мнение.
Правда, их оно не интересовало.)
День все не кончался. Бесконечный день. Меня отчитывали за всякое разумное и
нормальное действие: когда я разнимала дерущихся детей или вытирала им
сопли, когда пыталась отчистить Доместосом мебель от грязи (потому что
хлор вреден, а грязь, очевидно, — нет), когда решила почитать детям
сказку про эльфов и сапожника, а не развивающую книжку про маленьких
инвалидов (ой, простите, про детей с отклонениями в развитии), у которых
было по две мамы. Я думала, что с этим маразмом мы покончили еще в
восьмидесятых, ан нет. На выбор мне предложили почитать детишкам книгу про
двух безруких (в буквальном смысле) сестричек или нудное описание жизни в
пустыне Калахари с точки зрения пятилетнего мальчика. Закачаешься от такого
разнообразия. Зато, как вы могли догадаться, авторами этих книжек были
женщины среднего класса, проживающие в нашем районе.
Урод Икабод очумел от счастья на уроке рисования в
художественном
уголке.Да-да, еще один пунктик. Каждый старый и грязный предмет
мебели в этой комнате обладает звучным названием. Книжный уголок — пара
грязных пуфиков; кухня — обшарпанный стол, на котором навален серый
пластилин; игровая площадка — негодный детский манеж; сундучок сокровищ —
коробка с такими старыми игрушками и книжками, что я постыдилась бы отдать
их даже в благотворительную организацию. Загадка на загадке. Все
присутствующие здесь женщины живут в домах и квартирах стоимостью от 300
тысяч фунтов стерлингов. Так в чем же дело? Что мешает нам купить новые
игрушки и новую мебель? Зачем нам
притворяться
бедными?Надо будет спросить Луизу. Я уже и раньше замечала такое
за английским средним классом. Именно они покупают своим детям одежду в
комиссионках, именно они возят своих детей в ржавых поломанных колясках.
Зато представители рабочего класса одевают своих малышей в пуховички и возят
их в колясках-джипах. Бледные, тощие заморыши, которых словно все время бьют
и морят голодом, — они как раз и есть чада среднего класса. Почему так?
Зато я сегодня выучила новое слово: пипи-хвостик. Мило, да? Вам кажется
странно? Пипи-хвостиками Марджори — грудастая кормящая чокнутая — называет
пенисы. Не забудьте потрясти свои пипи-хвостики, — говорит она двум
мальчикам, которые единственные умеют пользоваться унитазом, — правда,
им уже скоро в школу идти.
— Пипи-хвостики? — спрашиваю я, не слишком удачно скрывая свой
ужас.
Нет, в самом деле, мальчику четырех лет говорят, что у него есть хвост,
только спереди. Мало того, этот хвост еще и пи-писает. Это нормально для
психики ребенка? Что бы на это сказал добрый доктор Фрейд?
— Да, — отвечает Марджори, которая никогда мне не
улыбается. — Так мы их здесь называем.
— А чем вас не устраивает петушок?
— Всем, — презрительно фыркает Марджори, которой явно пора
заняться своими усами. — В том числе тем, что Петя-петушок — это имя.
Такое сходство может привести к тому, что ребенка будут задирать и
оскорблять, а
мыэтого не поощряем.
Это мы произносится так, чтобы было ясно: я в их число не вхожу.
Марджори поворачивает свою тушу и меряет меня наглым взглядом — уже во
второй раз за день. Хамка, — думаю я, — ленивая жирная хамка.
Совершенно некстати в памяти всплывает пенис Уильяма Купера — такой бледный,
как огромный опарыш. Яунимаю дрожь и продолжаю гнуть свою линию:
— Ну а как насчет пениса? Такого имени нет.
— Никаких пенисов. Мы рекомендуем использовать анатомические термины
начиная с шести с половиной лет. Для тех, кто младше пяти, мы в Милых
крошках пользуемся уменьшительными названиями.
— Правда? А как мы принимаем такие решения? У кого-нибудь из нас есть
педагогическое образование? Видите ли, я следую своему материнскому
инстинкту, а вы?
— Я в этой области специалист высокого уровня, именно поэтому меня
назначили ответственной за игры, — говорит Марджори.
— И как вы за них отвечаете? Поправьте меня, если я ошибаюсь, но в этой
комнате, — показываю я рукой, — по-моему, чрезвычайно грязно. Тут
небезопасно для детей. Мебель старая и поломанная. Туалеты отвратительные.
Мне просто интересно, по каким параметрам эта группа определяет себя как
детский сад? И почему вы считаетесь ответственной за игры? Вы, Марджори,
насколько я успела заметить, вы ведь
не играете,нет? Вы
только кормите Юана в углу и приказываете время от времени принести вам
чашку чая.
— Да будет вам известно, — шипит Марджори, — что я пять лет
заведовала детскими садами по всему Лондону, и родители сами назначили меня
ответственной.
— Не сомневаюсь, — говорю я, наклоняясь, чтобы подтереть нос
Пердите. — Я всего лишь хотела узнать, какое у вас образование, только
и всего. Но если вы не хотите говорить, дело ваше. Так о чем мы беседовали?
Ах да, пипи-хвостики. Видите ли, по-моему, это весьма нездоровое название
для данной части тела. Как насчет штучки? — предлагаю я вежливо,
чтобы еще больше ее разозлить. — Хотя мне доподлинно известно, что,
называя пенис штучкой, мальчик обрекает себя во взрослом состоянии на
долгое лечение у психоаналитика.
— Конечно, нет, — отвечает Марджори с тупым выражением на
лице. — А что касается ваших замечаний, меня они не слишком интересуют.
Если вам так не нравится наш детсад, Стелла, вам лучше подыскать другой.
— Здесь нравится Хани, и только поэтому я все еще здесь.
— Вот и я о том же. Не вам, а детям должно тут нравиться. И за все годы
моей работы я ни разу не руководила детским садом, который бы дети не
любили.
— Все в порядке? — нервно спрашивает Фелисити, вдруг выпрыгнув у
меня из-за спины.
— Мы просто беседуем, — улыбается Марджори сквозь зубы. — Я
лишь втолковала Стелле кое-что.
— Боже мой! — ахает Фелисити, дергая свое жемчужное
ожерелье. — Ох, Марджори, ты же понимаешь, что Стелла очень старается.
— Да, с платками и Доместосом в руках, это я заметила, — цедит
Марджори.
— Скорее! — паясничаю я. — Звоните в полицию, в социальные
службы, в СЭС!
— Она, — Марджори тычет в меня жирным пальцем, —
пренебрежительно отозвалась о книжке, которую мы читаем детям на этой
неделе.
— А я и не знала, что
уже выбраликнижку на эту
неделю, — говорю я. — И как она называется?
— Когда мамочка умерла, — хором отвечают они.
— Что за хрень! — едва не кричу я.
— Видишь? — Марджори смотрит на Фелисити. — Видишь?
То же самоеона сказала и до этого.
— Это очень сложная тема, — морщится Фелисити. — Но мы все
решили, что она прекрасно изложена в этой книге. Очень чутко. Подруга
Марджори прислала ее нам из Америки.
— Это детский сад для детей до пяти лет. И я не собираюсь читать им книжку про умирающую маму.
— Но это важная тема, — назидательно произносит Марджори. —
Все мы умрем. Мы уже сейчас умираем: и вы, и я, и все наши дети. Дети
умирают. Детям полезно как можно раньше узнать о смерти и принимать ее как
неизбежность. Смерть — это естественно.
— А мама после смерти попадает в рай? — спрашиваю я.
— Нет, — отвечают обе.
— Она вообще после смерти попадает в какое-нибудь хорошее место?
— Ее хоронят в землю, и она снова воссоединяется с матерью-
природой, — говорит Марджори. — И по-моему, это прекрасно. Это
круговорот жизни.
На это у меня нет времени. На самом деле нет. Я могла бы стоять и спорить с
Марджори до скончания веков.
— Пусть каждый останется при своем мнении, — говорю я более
примирительно, чем хочу.
— Все мы становимся мудрее. Может быть, и вы, Стелла, научитесь чему-
нибудь здесь, в Милых крошках.
— Не исключено. И знаете, Марджори, возможно, вы тоже.
— Я всегда открыта всему, что способствует духовному росту. Всегда.
Фелисити уводит Марджори, а я принимаюсь намазывать кусок хлеба дешевым
клубничным джемом. Да, меня явно ожидают неприятности, ну да бог с ними.
Как только мы выходим из детского сада, начинается дождь, а когда доходим до
Регентс-Парк-роуд, уже льет как из ведра. Звоню в квартиру Луизы, но тщетно.
Видимо, она еще не вернулась от дантиста. Дождь так и хлещет, и, видимо, нам
придется залезть под навес пекарни и ждать.
Мы простояли там минуты три. Хани тепло и сухо — она в коляске под
непромокаемым чехлом, а мне сыро и холодно — я без зонта, и ветер заносит
струи дождя под навес. И тут я замечаю, что к нам идет мужчина. Идет
вразвалочку, на нем спортивные штаны в духе восьмидесятых, с двумя яркими
полосками по бокам, огромная черная толстовка с капюшоном и каким-то
непонятным логотипом и черная шапочка, как будто сооруженная из
колготок, — такие любят носить подростки-негры. Прямо как Али Джи, и,
конечно, непременно в черных очках, хотя на улице дождь.
Призрак Али Джи останавливается у двери и выуживает из кармана штанов ключ.
Это может означать только одно: если у Луизы квартира А, то у него —
квартира Б. То есть он мог бы нас впустить в подъезд. И уж лучше сидеть в
сухом подъезде, чем тонуть здесь. Поэтому я выскакиваю из-под навеса:
— Простите...
— Йо, — отвечает мужчина.
— Вы тут живете?
— Йе.
— Меня пригласила в гости ваша соседка Луиза...
— А, ага.
— Но, видите ли, ее еще нет дома, — я показываю на небо, — а
мы уже промокли до нитки.
— Ага, — снова говорит он, вставляя ключ в замок.
Штаны у него какие-то странные.
— Вот я и подумала, может, вы нас впустите в подъезд? Мы бы подождали
Луизу там.
Он оглядывает меня с ног до головы тем же взглядом, что Марджори, только
малость добрее.
— Реально. Входите. — Теперь он изъясняется на почти нормальном
языке.
— Спасибо, — говорю я, когда он помогает мне затащить коляску в
подъезд через узкую дверь. Хани крепко спит.
— Тут сухо. Чайку? — спрашивает он. — Я как раз собирался
заварить себе
...Закладка в соц.сетях
