Жанр: Любовные романы
Замри, умри, воскресни
...а. А ребята еще работают!
— Господи! — Это произвело на него впечатление. В те редкие дни,
когда мы имели счастье их видеть, рабочие норовили свалить часа в четыре.
— У меня предложение, — объявила я. — Но оно тебе не
понравится.
Он насторожился.
— Поскольку они наконец здесь, предлагаю с ними поговорить. Это более
действенно, чем по телефону. Надо похвалить их за хорошую работу. —
Идея была почерпнута мною из какой-то статьи по работе с кадрами. —
После этого хорошо бы припугнуть, чтоб побыстрей пошевеливались. Сколько это
может продолжаться? Короче, по принципу
добрый полицейский — злой
полицейский
. Как тебе такая мысль?
— Только я, чур, буду добрый.
— Нет.
— Черта с два!
— Ну ладно тебе!
Я потащила его в переднюю, где ребята сидели на новых перемычках и гоняли
чаи, по щиколотку в сахарном песке.
— Макко, Спаззо, Томмо и Бонзо! — Я вежливо кивнула каждому. (Кого
как зовут, я помнила весьма приблизительно.) — Спасибо, что вернулись к нам
и сняли старые перемычки. Если вы так же успешно поставите новые, мы будем
вам крайне признательны.
Тут я ткнула Антона в спину, побуждая выйти вперед.
— Вы, ребята, конечно, помните, что должны были закончить ремонт еще
три недели назад, — строго проговорил он, потом чуть не сорвался и,
сжав руками виски, закончил: — Пожалуйста, ребята, мы тут с ума сходим. У
нас маленький ребенок. Спасибо.
Мы удалились. Едва за нами закрылась дверь, как послышался взрыв хохота.
Распахнув ее, я увидела, как Макко утирает слезы со словами:
Вот козлы-то!
Мы снова удалились. Мы с Антоном обменялись настороженными взглядами, и я
сказала:
— Кажется, удачно прошло.
Мы с Антоном лежали в постели. Было всего восемь часов, но мы находились в
дальней спальне — единственной с уцелевшими стенами. Три недели назад мы
перенесли сюда телевизор и теперь по большей части жили в этой комнате. А
поскольку сидеть здесь было не на чем, мы лежали в постели.
Я листала каталог
Джо Малоун
и мечтала проникнуть на эти глянцевые
страницы и там и остаться. Безмятежный, ароматный, чистый мир. Антон смотрел
кабельный канал, поскольку как раз находился в процессе переговоров с его
руководством; а Эма деловито выхаживала в комбинезоне и любимых розовых
сапожках, с которыми даже на ночь не желала расставаться. Ее крепкие,
упругие ножки словно были сделаны из резины.
— Эма, ты у нас как цирковой силач, — оторвался от экрана
Антон. — Не хватает только усов.
У Эмы был набор любимых вещей — обожаемый гаечный ключ по имени Джесси;
курчавый щенок, подарок Вив, База и Джеза, которого она тоже окрестила
Джесси; и старый отцовский мокасин, также откликавшийся на имя Джесси. Эти
три предмета она перемещала из одной комнаты в другую, где выстраивала в
порядке, ведомом ей одной.
— Паровозик, — сказала она.
Волосы у нее росли странно — две длинные пряди обрамляли личико, а сзади и
на макушке шевелюра была намного короче. Она была похожа на хиппи, но это не
умаляло ее обаяния. Часами можно было за ней наблюдать.
Я дождалась, пока закончится передача, и показала Антону заметку про Джемму
и ее книгу. Пока он читал, я следила за его лицом в надежде угадать реакцию.
— Что скажешь? — спросила я. — Только, пожалуйста, не надо
говорить, что все это ничего не значит.
Если Антон, величайший оптимист столетия, скажет, что это
немного странно
,
значит, это настоящая катастрофа.
— Жожо сказала, книжка не про нас.
— Что ж, это хорошо. Лучше, чем получить спицей в глаз.
— Но Джемма просила Жожо передать мне привет.
Все это... Я знаю, это нелогично, но мне почему-то страшно. Как будто должно
случиться что-то ужасное.
— Какого рода?
— Сама не знаю. У меня предчувствие — и все. Мне кажется, она решила
сломать нашу жизнь. Твою и мою.
— Сломать жизнь? Да она нас пальцем не тронет.
— Скажи, что всегда будешь меня любить и никогда не бросишь.
Он крайне серьезно на меня посмотрел.
— Ты же и так это знаешь.
— Так скажи!
— Лили, я всегда буду тебя любить и никогда не брошу.
Я кивнула. Хорошо. Теперь настроение может улучшиться.
— Тебе не станет спокойнее, если мы поженимся? — спросил Антон.
Я поморщилась. Оформление брака лишь ускорит осуществление самых страшных
опасений.
— Стало быть, нет. В таком случае лучше отнести кольцо за двадцать
тысяч назад к Тиффани, — пошутил он.
Эма ткнула в меня своим гаечным ключом — прямо в зубы.
— Лили, поцелуй меня!
Я смачно поцеловала гаечный ключ.
Неожиданно для нас Эма недавно стала называть нас с Антоном по именам. Мы
крайне встревожились — не хотелось, чтобы нас считали чокнутыми либералами
от педагогики.
— А теперь дай папе поцеловать.
— Антону, — поправила она меня.
— Папе, — повторила я.
Поцеловав гаечный ключ, Антон объявил:
— У меня для тебя подарок.
— Надеюсь, не кольцо за двадцать тысяч от Тиффани?
Он сунул руку под кровать и выудил пакет с логотипом Джо Малоуна. Тональный
крем взамен того, что я отдала Зулеме.
— Антон! У нас же ни гроша!
— Не навсегда же. Вот протолкнем с Майки эту сделку — и огребем мешок
денег. А в конце сентября на тебя посыплются потиражные.
— Ладно, — успокоилась я. — Объявляю тебе благодарность от
имени моей физиономии. А с какой стати ты мне делаешь подарок?
— С такой, что надо же хоть немного жить. И еще я рассчитываю на
интимную близость.
— Для интимной близости подарки делать необязательно. — Я
улыбнулась.
Он улыбнулся в ответ.
— Три раза позвони за меня строителям — и я твоя раба навек.
— Идет.
Прошла еще неделя. Рабочие продолжали появляться как бог на душу положит —
ровно с той периодичностью, чтобы поддерживать в нас искры надежды, но явно
недостаточной для ощутимых результатов. Они сняли старые перемычки, но
устанавливать новые не спешили.
Жить с дырявыми стенами в июле и августе еще куда ни шло — иногда это даже
удобно, — но сентябрь и надвигающаяся непогода...
Каждое утро я, затаив дыхание, ждала их появления, а Антон звонил по
двадцать раз на дню и спрашивал, пришли или нет.
Я всеми способами отговаривалась от общения с рабочими — очень часто и
помногу занималась с Антоном любовью, а косметику почти всю пожертвовала
Зулеме, так что мне почти не приходилось выслушивать бредни строителей в
свое оправдание. Однако, если верить Антону, все причины были уважительными:
Спаззо сломал руку, у Макко умер дядя, у Бонзо умер дядя, у Томмо угнали
машину, а потом тоже умер дядя.
— Да что это такое? — бушевал Антон. — Неделя дядиных
похорон, что ли?
Потом пошел дождь; новые швеллеры вставлять под дождем было нельзя. Перед
этим четыре недели подряд — беспрецедентный случай! — стояла сухая
погода, но, как только она стала нам нужна, небеса прохудились.
Меня тащили и тащили со дна океана. На поверхности я с трудом очнулась.
Разбуженная детским плачем — в четвертый раз за ночь. Трудная выдалась ночь,
даже по нашим меркам.
— Я посмотрю, — сказал Антон.
— Спасибо. — Я провалилась назад в тяжелый сон. Потом кто-то стал
трясти меня за плечо, а я лежала мертвым грузом и никак не могла очнуться.
Это был Антон.
— Она нездорова. Ее стошнило. Она вся перепачкалась.
— Переодень ее и поменяй белье.
Через две секунды меня снова тащили со дна океана.
— Прости, родная, но ей нужна ты.
Надо проснуться, надо проснуться, надо проснуться
.
Я заставила себя встать и направилась к Эме. Она вся пылала, в комнате стоял
кислый запах, но она все равно улыбалась.
— Лили! — обрадовалась она, хотя в последний раз мы общались
меньше часа назад.
Я взяла ее на руки; какая горячая! Эма редко болела. Она была мужественным
ребенком и, падая и разбивая коленки, лишь потирала ушибленное место и
вставала, в то время как другие дети поднимали рев. Она была настолько
мужественная, что, случалось, поднимала других детей на смех, когда они
плакали из-за ушиба; она смеялась, затем терла кулачками глаза и дразнилась:
Бу, бу, бу!
(Я пыталась ее от этого отучить, потому что другим мамашам это
не нравилось.)
— Давай-ка смеряем температурку.
Термометр показал: под мышкой — 36, 7, в ушке — 36, 8, во рту — 36, 9, в
попке —
прости, детка
— 37 ровно. Во всех отверстиях тела, куда ни
загляни, — полный порядок.
Я посмотрела, нет ли сыпи, потом заставила ее покрутить головой.
— Ой! — сказала она. Это меня насторожило, и Эма проделала то же
самое еще несколько раз, пока не зашлась смехом.
— С тобой все в порядке, — сказала я. — Ложись в кроватку.
Завтра мне надо писать книжку.
Она закрыла ладошкой глаза и пропела:
— А я тебя вижу!
— Зайчик, сейчас четверть пятого, что ты можешь видеть?
Я опустилась в кресло-качалку в надежде, что так она уснет скорее, но тут, к
моему изумлению, в окне спальни показалась чья-то голова. Мужчины лет
сорока. Я не сразу поняла, что это грабитель. Я всегда думала, этим
занимаются только молодые. Судя по всему, он взобрался по лесам. Мы
уставились друг на друга в оцепенении.
— Зря стараетесь, — сказала я. — Брать у нас нечего.
Он не двинулся.
— Даже наша домработница-венесуэлка отказалась тут жить, —
покричала я, прижимая Эму к себе. — Она предпочла жить в Криклвуде с
едва знакомым мужчиной. И зовут его Блоггерс. У меня была кое-какая дорогая
косметика, но все к ней перекочевало. Теперь это все в Криклвуде.
Я сделала паузу, а когда снова подняла глаза, грабитель исчез так же
бесшумно, как появился. Потом я вернулась в нашу спальню, растолкала Антона
и рассказала о случившемся.
— Что за чертовщина! — сказал он. — Утром же поговорю с
рабочими.
Верный своему слову, утром он первым делом позвонил бригадиру и разговаривал
подчеркнуто учтиво, что лишь свидетельствовало о том, как он зол.
— Доброе утро, Макко. Можем мы сегодня рассчитывать увидеть вас и ваших
коллег? Нет? А что случилось? Кто-то из родственников умер? Не говорите, не
говорите, я сам угадаю. Ваша собака? Ваш четырнадцатиюродный брат? Ах, ваш
отец! За этот месяц ваш старик умирает, если не ошибаюсь, уже в третий раз.
Новая попытка? Надо ему попринимать рыбий жир.
Антон замолчал и слушал, что ему говорят. Потом что-то пробурчал и повесил
трубку.
— Черт!
— Что такое?
— У него и вправду умер отец. Он даже плакал. Теперь они никогда не
вернутся.
Я была в отчаянии. Джемма тут была ни при чем, но я все равно возложила вину
на нее.
В этот день мне еще раз пришлось вспомнить Джемму. Таня Тил прислала с
курьером окончательный макет моих
Кристальных людей
. Не книга, а
красавица: увесистый том в твердой обложке, оформленной в том же ключе, что
и
Мими
. На той обложке было размытое изображение похожей на колдунью
женщины на синевато-сизом фоне. Здесь было слегка размытое изображение
похожей на колдунью женщины на лавандово-голубом фоне. Сначала мне даже
показалось, что рисунки идентичны, но, вглядевшись, я обнаружила массу
различий. На обложке
Мими
глаза у женщины были голубые, здесь — зеленые.
Та была в сапогах на шнуровке, эта — в туфлях на невысоких шпильках. Масса
различий, просто масса.
Книга поступит на прилавки через два месяца, двадцать пятого октября, но уже
с завтрашнего дня начнет продаваться в аэропортах в киосках дьюти-фри.
— Удачи тебе, книжечка! — сказала я и поцеловала свое творение,
стараясь защитить от злых чар, посланных Джеммой.
Если бы я не валилась с ног от усталости, то отвезла бы ее Ирине.
У Ирины жизнь переменилась. Она познакомилась с украинским
бизнесменом
по
имени Василий, который вытащил ее из угрюмого Госпел-оука и поселил в
квартиру с прислугой в Сент-Джонс-Вуде. Он был от нее без ума. Она
продолжала работать на неполную ставку, но лишь из любви к компании
Клиник
, а не для того, чтобы зарабатывать.
— Как подумаю, что бесплатных образцов не будет, — жить не
хочется. (Тут она мелодраматически ударила себя в грудь, после чего достала
пудреницу с зеркальцем и проверила, в порядке ли помада.)
Я уже навещала ее в новом жилище — большой квартире с тремя спальнями в
модном многоквартирном доме с полным набором услуг. В окна третьего этажа
заглядывали ветви деревьев, и хотя я понимала, что это всего лишь дом
русской девицы на содержании у украинского гангстера, выглядел он ужасно
респектабельно. На мой вкус, небольшой перебор с золотом, но в целом очень
миленько. Особенно я оценила отсутствие строительной пыли.
Мы послали Макко цветы на похороны отца и, кажется, вернули его
расположение, потому что в понедельник все четверо были на месте. У всех
появился странно деловитый вид, и мы уже решили, что швеллеры наконец займут
положенное им место, как вдруг один из умельцев, Бонзо, сделал неловкое
движение, задел опору лесов и высадил ею витражное окно над парадной дверью,
которое радугой рассыпалось по земле.
Я терпела, когда эти неандертальцы обсуждали соски моей домработницы; когда
они подолгу сидели в туалете с похабными журнальчиками; когда учили Эму
сквернословить по-ирландски. Все это я снесла безропотно. Но витражное
стекло было старинное, красивое, единственное в своем роде. Оно оказалось
для меня последней каплей. Все переживания по поводу затянувшейся стройки,
все мои надежды и разочарования разом обрушились на мою хрупкую нервную
систему, и на глазах у изумленных Бонзо, Макко и Томмо я разрыдалась в
голос.
Долгие недели забот и тревог, постоянные денежные затруднения, отчаянные
усилия родить книгу, которая никак не хотела рождаться, и страх, что Джемма
сделает что-то ужасное моей семье, — все это бурным потоком хлынуло из
моих глаз.
Томмо, самый добросердечный из нашей четверки, смущенно произнес:
— Ну же, ну...
Бонзо же, словно в ответ на молчаливое порицание его проступка, вышел. Затем
вернулся и сердито призвал к себе коллег, которые робко последовали за ним.
Они ушли и не вернулись и спустя два дня. Я дошла до ручки. Всякий раз, как
что-то не ладилось, я вспоминала о Джемме. Я действительно боялась, что у
нее открылись колдовские способности. Она превратилась в моего злого гения,
и вопреки всякой логике я все неудачи в своей жизни теперь относила на ее
счет. Я пыталась говорить об этом с Антоном, но он — вполне резонно —
отвечал, что Джемма тут ни при чем.
— При всем моем ангельском терпении даже я готов их поубивать, —
объявил он. — В этом доме и сам далай-лама потерял бы выдержку.
Мы обсудили целесообразность приглашения другой бригады для завершения
работы, но денег, как всегда, не было. И раньше, чем придут первые
потиражные, и не предвиделось — иными словами, ждать надо было до конца
сентября, то есть еще месяц.
Из-за подавленного настроения Антон потерял интерес к сексу, а я раздала всю
косметику Зулеме, за исключением дорожного набора
Джо Малоун
, поэтому мне
ничего не оставалось, как самой позвонить Макко и просить, чтобы Бонзо
вернулся.
— Вы его обидели, — заявил тот.
А ваш. сожитель обидел меня,
когда глумился над моим горем
, — слышалось в его тоне.
— Мне очень жаль, — сказала я. — Я не хотела его обижать.
— Он очень чувствительный.
— Мне правда очень жаль.
— Ладно, поговорю с ним, может, что и получится.
Зазвонил телефон. Это была Таня Тил. Но голос ее звучал натянуто. И говорила
она слишком быстро.
— Да, Лили, есть новости. Хорошие. Мы решили переделать обложку. Тот
вариант очень симпатичный, но слишком уж похож на
Мими
. Новую уже сделали,
курьер привезет вам на утверждение.
— Да, хорошо...
— Это просто отлично, можете мне поверить. Лучше, чтобы книги не
путали.
— Таня, у вас все в порядке?
— Абсолютно, — сказала она. — Правда. Только утвердить эскиз
надо срочно. Сегодня сдаем в типографию. Иначе выбьемся из графика. Курьер
уже выехал. Если в течение получаса не появится, позвоните мне, я пошлю
другого.
Через полчаса обложку доставили. Коричневая, размытая, очень серьезная.
Полная противоположность первому варианту, но к содержанию книги подходит
больше. Мне понравилось. Я позвонила Тане, та, как и в тот раз, тараторила с
космической скоростью.
— Понравилось? Вот и хорошо. В аэропортах, наверное, уже голубая
продается. Но это неважно. Когда книга появится в настоящей продаже, она
будет в новой обложке.
— У вас правда все в порядке?
— Да, да, в порядке.
Что-то тут не так.
Это был поистине день
Докин Эмери
, потому что следом позвонила мой
рекламный агент Отали.
— Отличные новости! Вас хотят пригласить в
Одиннадцать часов
.
Так называлась телевизионная дневная передача; несмотря на название, она
была в эфире с половины одиннадцатого до двенадцати; вели ее две дамы,
которые, похоже, ненавидели друг друга всей душой, но обращались друг к
другу подчеркнуто ласково. Рейтинг у нее был высокий.
— Я понимаю, новая книга еще не вышла, но это национальный канал, и
упускать такой шанс было бы преступно.
— Когда они хотят меня видеть?
— В пятницу.
Послезавтра. Я содрогнулась. Я же в абсолютно разобранном состоянии! Я снова
подумала о Джемме; если бы ее пригласили в такую передачу, она бы была
неотразима. У Джеммы классные костюмы, блестящие (и густые!) волосы и туфли
на каблуках. Она всегда ухоженна. Я же и в лучшие времена выглядела
неизвестно как, а сейчас и подавно.
— Чудесно! — ответила я, положила трубку и позвонила Антону.
— В пятницу меня приглашают на
Одиннадцать часов
! — Я почти
кричала. — Национальный канал! Господи, как я себе отвратительна! И
надеть решительно нечего. И с волосами так ничего и не придумала. Я себе не
нравлюсь!
— Ты уже это сказала. Давай съездим купим что-нибудь.
— Антон! Спустись с небес на землю! Ты должен мне помочь.
— Жди меня под часами у
Селфриджеса
через час.
— Мы не можем идти в
Селфриджес
. У нас денег нет!
— Зато есть кредитки.
— А куда я Эму дену?
— Я позвоню Зулеме и попрошу задержаться.
— Она тебя съест.
— И пусть.
Его спокойствие передалось мне.
—
Селфриджес
, через час, — повторил Антон. — Мы тебя
приоденем.
— Антон! — Мне наконец удалось схватить губами немного
воздуха. — У нас в самом деле нет денег.
У нас в самом деле есть две кредитки. Которые еще не истрачены до конца. Не
знаю, как ты, а мне всегда не по себе, когда моя кредитка еще не исчерпана.
У меня появляется такое чувство, словно я газ не закрыл.
Он уже ждал. Я подошла, взяла его за руку и потащила внутрь.
— Идем. Мне нужны черные брюки и какая-нибудь блузка. Чем дешевле, тем
лучше.
— Нет. — Он остановился, я тоже. — Нет. Мы должны получить от
этого удовольствие. Ты это заслужила.
— Пойдем на первый этаж. Там цены разумные.
— Нет. Мы пойдем на третий, где цены неразумные. Хорошие вещи продаются
там.
Я вздохнула. Потом уступила. Я физически ощущала, как сдаюсь под его
напором. Но он взял на себя руководство операцией, и я ни в чем не виновата.
Освободившись от ответственности, я почувствовала головокружение и легкость,
чуть не взлетела.
— Запомни, Лили, мы сюда пришли затем, чтобы получить удовольствие.
— Ладно. Веди.
На третьем этаже Антон принялся снимать вещи со стоек. Я проходила мимо, а
он что-то примечал, и многие были просто загляденье. Но справедливости ради
надо сказать: были и такие, что и надеть-то страшно. Это была метафора моей
жизни с Антоном: он расширял мои горизонты, заставлял по-новому взглянуть на
жизнь, на вещи — и на себя саму.
Он быстро призвал продавщицу, которая мгновенно уловила его настроение.
Вдвоем они засыпали меня красивой одеждой.
Антон заставил меня перемерить массу красивых вещей: коротких кожаных юбок,
потому что, Лили, у тебя красивые ноги
; сексуальных черных платьев с
лайкрой с глубокими вырезами —
потому что, Лили, у тебя красивая кожа
.
Я примерила несколько ролей — то я была угловатой рокершей, то элегантной
французской кинозвездой, то строгой библиотекаршей в костюме от
Прады
. От
моего животного страха не осталось и следа, я смеялась и вообще веселилась
от души. Антон был в ударе — широкие жесты, экстравагантность и
оригинальность во всем.
С тех пор как мы были вместе, он регулярно делал мне подарки — вещи, которые
я бы себе никогда не купила, считая их баловством. Как, например, дорожный
косметический набор от Джо Малоуна, о котором я вычитала в журнале и
мечтала, как шестилетняя девочка мечтает о розовом велосипеде. Я редко
путешествовала, мне не нужна была специальная сумка с косметикой, но Антон,
с его невероятным вниманием к мелочам, уловил, что я ее хочу. И хотя я
отругала его за то, что он тратит деньги, которых у нас нет, я обожала эту
косметичку до такой степени, что клала с собой в постель. Это была
единственная вещь, которую я не отдала — и ни за что не отдам! —
Зулеме.
Сейчас он таскал мне в примерочную горы вещей, руководствуясь одним
принципом: тебе это, может, и не нужно, но ведь хочется? Цену спрашивать он
мне запретил:
— Дверь примерочной не закрою, если ты будешь смотреть на ценники.
Больше часа я примеряла всевозможные красивые вещи и наконец сделала свой
выбор: черные брюки умопомрачительного кроя и необычная
рваная
блузка,
открывающая плечи. Еще Антон уговорил меня купить короткую кожаную юбку и
облегающее платье из ангоры.
— Можно, я сейчас пойду в этих брюках и блузке? — спросила я.
На фоне всей этой красоты то, в чем я пришла, казалось старым тряпьем. После
нескольких месяцев жизни в строительной пыли и грязи я обнаружила, что
соскучилась по новым вещам.
— Делай все, что тебе хочется.
Антон направился к кассе платить, и по тоскливым взглядам продавщиц я
поняла, что они считают его завидным мужиком, а меня — избалованной стервой.
Знали бы они, о чем мы с Антоном сейчас молились — чтобы платеж по карте
прошел.
Но все удалось, и юбка, платье и мое старье были аккуратно завернуты в
упаковочную бумагу. Отходя от кассы, Антон сказал:
— А теперь обувь.
— Какую еще обувь? Не испытывай судьбу!
— Ничего испытывать и не надо, судьба нам сама улыбается.
С Антоном так всегда. Когда он в ударе, вас все в жизни радует. Я весело
покорилась и пошла за ним. Он в считаные минуты нашел мне подходящую обувь.
Сапоги. Я примерила, и они так мягко облегали мои ноги, что на душе сразу
наступил мир.
Антон следил за моим лицом. Он уже принял решение.
— Как на тебя сшиты.
— Но это же Джимми Чу! И слышать не хочу о цене.
— Ты же автор бестселлеров! Неужели ты не заслужила обувь от Джимми Чу?
— Ладно. — Я не удержалась от истеричного смешка. — Почему бы
и нет?
— Хочешь в них пойти?
— Да. А что с волосами будем делать?
— Бленейд записала тебя на завтрашнее утро в какой-то крутой салон в
Сохо. — Бленейд была их секретарша. — Говорит, там все манекенщицы
причесываются. Это не пересадка, — быстро уточнил он, — они, мне
кажется, этого не делают. Но причешут тебя феном так, как ты скажешь.
— С объемной пеной? — забеспокоилась я.
— С пеной, я специально оговорил.
— А ногти? Самой накрасить мне не удастся, обязательно вся перемажусь.
— Могу попросить и на маникюр тебя записать. Или я тебя сам накрашу.
— Ты, Антон Каролан?
Так точно. В юности я раскрашивал солдатиков, и довольно успешно. Меня все
дразнили, но я знал: когда-нибудь пригодится. Еще
...Закладка в соц.сетях
