Жанр: Любовные романы
Замри, умри, воскресни
...нь плохо.
По дороге в отель я включила мобильный и всеми фибрами души стала молиться,
чтобы пришло сообщение от Жожо. О том, что издательство хочет предложить мне
полмиллиона фунтов за мою следующую книгу. (От отчаяния я дала волю
фантазии.) Или хоть с какими-то новостями, любыми. Уже неделя, как она
отправила Тане первые семь глав моей новой книги, наверное, какой-то ответ
уже должен прийти? Но леденящий электронный голос произнес:
Сообщений в
вашей голосовой почте нет
, — и я позвонила Антону. Он был дома вдвоем
с Эмой.
— Что-нибудь слышно?
— Звонила Жожо — не хотела отрывать тебя, но новостей пока нет. Сегодня
Таня опять не перезвонила, и Жожо решила пока ее не дергать.
У меня ком встал в горле. Сегодня пятница. Значит, до понедельника. Ждать
все выходные, гадать, что там впереди.
Меня ужасал размах нашего с Антоном просчета. Теперь было ясно, что контракт
с издательством надо было подписать еще в мае, как нам и предлагали. Но в
тот момент все шло настолько чудесно, что казалось невероятным, чтобы спустя
всего несколько месяцев моя книга провалится с таким треском, что впору
заканчивать литературную карьеру.
Оглядываясь назад, я видела, что
Докин Эмери
потихоньку начало от меня
отворачиваться еще в августе. Теперь было ясно, что Танин припадок с
обложкой был спровоцирован кем-то из крупных оптовиков, дрогнувших оттого,
что вторая книга оказалась так же
похожа
на первую, как морковка на усы
Гитлера.
Никто мне тогда ничего не сказал. Официального уведомления о том, что заказы
урезаются, я не получала, равно как и о том, что издательство потеряло в
меня веру, но это чувствовалось по их натужно бодрым приветствиям и
настороженному выражению глаз. Однако, памятуя о жестокости нашего мира, я
продолжала надеяться. Главное — не воспринимать ситуацию как безнадежную,
тогда и жить легче.
Сухой остаток таков: если
Докин Эмери
решит не возобновлять мой контракт,
не только на моей писательской карьере можно ставить крест, но и с домом нам
придется расстаться, ведь кредит на его приобретение нам дали на том
условии, что мы выплатим сто тысяч сразу, как я получу от издательства новый
аванс. Других источников дохода у нас не было. Рассчитывать можно было
только на следующую порцию авторских, которая должна прийти не ранее чем в
марте, то есть аж через пять месяцев. Короче: не будет контракта — не будет
и денег на погашение ссуды, а следовательно — прощай, любимый дом.
Я вернулась в одинокий гостиничный номер, открыла мини-бар и налила себе
большой стакан джина с тоником, закусив пакетиком орешков. Я была измотана —
неделя выдалась тяжелой: ранний подъем, нескончаемые встречи с читателями и
такое количество интервью местным радиостанциям и газетам, что у меня в
голове они все перепутались, — и все же заснуть никак не удавалось,
меня не отпускал страх.
Чтобы как-то приободриться, я стала думать:
Антон меня бросил и ушел к
старшей официантке в Флит-Тандури
, у меня развилась гангрена, и все
воротят нос от вони, а тибетские прорицатели решили, что Эма — следующий далай-
лама, и ее от меня забирают, увозят в неприступную гималайскую крепость, где
она будет сидеть, скрестив ноги, в оранжевых одеждах и изрекать непостижимую
человеческому разуму мудрость
.
Я лежала в постели, потягивала джин и смаковала свои несчастья.
Какой ужас... Особенно эта вонючая гангренозная нога. И изреченная, непостижимая разуму мудрость
.
Я дала себе в полной мере погрузиться в этот мрак, потом сделала мысленное
усилие — сродни тому, как выскочить из шкафа с криком:
Попался!
Да, подумала я, это психологическое упражнение действительно помогает, вот
мне и лучше стало. После чего заметила, что выпила уже три порции джина, так
что вполне возможно, настроение улучшилось благодаря спиртному.
ЖОЖО
Среда, утро Когда с десятидневным опозданием у Жожо начались месячные, она испытала
некоторое смущение; чрезмерно эмоциональные реакции были не в ее правилах.
Да и вообще, раз анализ все время был отрицательным, она до конца так и не
уверовала в свою беременность, поэтому ощущения утраты не было. Зато было
интересно узнать причину задержки: волнение из-за того, что Марк бросает
Кэсси? Затянувшееся ожидание выборов нового партнера? Профессиональный
стресс? Да уж, причин для стресса и впрямь хватает.
Продажи книги Лили Райт пошли немного в гору, но этого явно недостаточно.
Она поднялась со сто шестьдесят восьмого на девяносто четвертое место, за
неделю разошлись жалкие 1743 экземпляра. Учитывая, что все железнодорожные
станции в стране были обклеены рекламными плакатами
Кристальных людей
,
хорошим результатом это не назовешь.
Издательство было в шоке. Первоначальный тираж в твердой обложке составил
сто тысяч, а предполагались еще многочисленные допечатки, но сейчас уже
можно было начинать подсчитывать убытки.
На третьей неделе после выхода книги она поднялась на сорок второе место, но
радость оказалась преждевременной, поскольку еще через неделю ее рейтинг
упал до пятьдесят девятого.
Жожо продолжала давить на издательство, чтобы прибавили в рекламе и еще раз
сбросили цену. Патрик Пилкингтон-Смит согласился, но это-то и пугало.
Уступчивость означала, что дела действительно плохи.
Потом
Книжные известия
напечатали язвительную заметку, и хотя в
Докин
Эмери
продолжали твердить, что еще рано делать выводы и продажи подрастут
ближе к Рождеству, Жожо знала, что в глубине души оптимизма уже никто не
испытывает.
Что ее действительно выводило из равновесия, так это то, что издательство
крутило с новым контрактом для Лили. Никто прямо не говорил, что контракта
не будет, но Таня все тянула, отговаривалась, что начальство хочет сначала
прочесть новую книгу, а тогда уже принимать решение. Сначала Жожо думала,
что предъявление новой книги — чистая формальность, но теперь игра
издательства стала понятна: оно перестраховывается, хочет сначала
посмотреть, как пойдут дела с нынешней книгой, а уж потом решать,
представляет собой Лили Райт доходное вложение или ее пора списывать в
утиль.
А пока бедняжка Лили таскается по всей стране и проводит встречи с
читателями, одна неудачнее другой. Каждый день ей звонит то сама Лили, то
Антон и жалобно спрашивает:
Есть какие-нибудь новости? Как там с новым
контрактом?
Они были в ужасе от того, что издательство затягивает переговоры, но
ситуация настолько деликатная, что подстегивать Жожо не хотела.
Несколько раз она их успокаивала:
Таня обещает, что решение будет к концу
недели
. Но наступал конец недели, Таня не звонила — и так уже месяц, одни
обещания.
Жожо было очень, очень жаль Лили. Никому не позавидуешь, когда проваливается
книжка, на которую возлагалось столько надежд, но в данном случае это могло
иметь самые серьезные последствия для всей карьеры Лили. Когда весной она
советовала Лили подождать с заключением нового контракта, то сильно
рисковала. Теперь было ясно, что она недооценила степень этого риска: после
провала
Людей
Докин Эмери
вообще не будет заключать контракт с Лили
Райт. И никакое другое издательство тоже.
Вторник, вторая половина дня. Конец ноября — Таня Тил на первой линии.
— Отвечу!
Вот он, главный звонок, сразу поняла Жожо. Сейчас решится дальнейшая судьба
Лили Райт.
— Привет, Таня.
— Прости, Жожо, но с Лили Райт ничего не получится.
— Погоди, погоди...
— Мы решили не возобновлять договор.
— Таня, ты шутишь! Ты ведь читала ее книгу, ты знаешь, что это отличный
роман...
— Жожо, сейчас я скажу то, что у всех на уме:
Ми-ми
было единичным
попаданием. Можно сказать, случайным. Симпатии читателей не на стороне
писательницы Лили Райт, а на стороне
Мими
. У нас давно не было такого
провала, как с
Кристальными людьми
.
— Хорошо, хорошо, продажи в твердой обложке идут неважно, но ты разве
не понимаешь, что это значит? — Жожо усилием воли заставила себя
держаться бодрячком. — Это значит, что в мягкой обложке тираж улетит в
одночасье! Как было и с
Мими
! Думаю, мы поспешили издавать ее в твердой
обложке. Сначала писателю надо сформировать круг поклонников, тогда и
издания подороже уйдут наверняка. Еще пара романов — вот тогда ее книги
пойдут на ура и в твердых обложках.
Таня молчала. Опыта и ума ей не занимать. И на нее уже обрушилось столько
начальственного гнева, что теперь ее не поколебать.
— Я считаю, что книга Лили продается очень даже хорошо, — не
унималась Жожо.
— Если Лили Райт захочет написать еще одну
Ми-ми
, я ее с
удовольствием издам, — твердо сказала Таня. — В противном случае
ничего у нас не получится. Прости, Жожо, мне очень жаль.
Несмотря на всю досаду, Жожо ее поняла. На Таню сейчас небось все
издательство собак спускает. Она приняла в производство книгу, расхвалила ее
всему начальству как лучшую книгу года, а та возьми да и лопни, как мыльный
пузырь. Тане уже случалось получать удары судьбы. Что ж удивляться, что она
осторожничает.
— Лили Райт идет нарасхват, — гнула свое Жожо. — Если вы не
хотите больше с ней работать, от желающих отбоя не будет.
— Понятно. Желаю вам успеха.
— Пеняйте на себя, — объявила Жожо, положила трубку и погрузилась
в мрачные размышления. Нарасхват, куда уж там! Если так и дальше пойдет,
Лили Райт впору будет колокольчик на шею вешать, чтоб не потерялась.
Она закрыла лицо руками. Вот чертовщина! Теперь самое трудное — надо
сообщить Лили. Жожо вздохнула и снова взялась за телефон. Нечего тянуть.
— Лили, есть новости из
Докин Эмери
относительно нового
договора. — И очень быстро, чтобы Лили не слишком обнадеживалась,
уточнила: — Мне очень жаль, но новости плохие.
— Плохие?
— Они не хотят покупать вашу следующую книгу.
— Я могу написать другую.
— Они возобновят контракт, только если это будет продолжение
Мими
.
Мне очень, очень жаль, Лили, — искренне сокрушалась Жожо.
После небольшой паузы Лили ответила:
— Ничего страшного. Правда, Жожо, ничего страшного.
В этом была вся Лили: слишком добрая душа, чтобы возмущаться и упрекать.
— Это я виновата, что мы с вами еще в мае не подписали договор с
издательством. —
Когда они еще были в вас заинтересованы
, —
хотела она добавить.
— Не нужно себя корить. Никто меня ждать не заставлял, — возразила
Лили. — Я сама так решила. Вместе с Антоном. Один вопрос: есть хоть какая-
то надежда, что
Кристальные люди
выровняются?
— Еще не все рекламные ролики прошли.
— Может быть, если в последний момент книга пойдет, они передумают? Или
другое издательство заинтересуется...
— Вот умница. Так держать!
Жожо, совершенно убитая, положила трубку. Передавать плохие новости — такая
же часть профессии, как сообщать хорошие, но она давно не чувствовала себя
так скверно. Бедняжка Лили!
Если же подойти к ситуации с эгоистической позиции, то время не самое
удачное для провалов. Она редко совершала ошибки, а когда такое случалось,
тяжело переживала. Но сейчас, когда на горизонте маячат выборы в партнеры,
отголоски крупной неудачи ей и вовсе ни к чему. Ее позиция как главной
добытчицы фирмы от этого не поколебалась, но золото на короне немного
поблекло.
Следующее утро Жожо открыла в Интернете список бестселлеров. Она набирала адрес, скрестив
пальцы, и молилась, чтобы в последний момент дело поправилось. Чудеса
случаются — хотя в данном случае на чудо стал бы надеяться лишь глупец.
Она вела курсор все ниже, ниже и ниже... Потом остановилась.
— Ну? — спросил Мэнни. Он тоже держал пальцы скрещенными.
Жожо вздохнула.
— Камнем вниз.
Зазвонил ее телефон. Жожо догадалась: это Патрик Пилкингтон-Смит.
— Мы прекращаем рекламу Лили Райт. Хватит бросать деньги на ветер.
— Конец? Зря. Перед Рождеством было бы не худо поднажать, это могло бы
изменить расклад.
Он недоверчиво фыркнул.
— Ты никогда не сдаешься, да, Жожо?
— Говорю, что думаю.
Патрик промолчал. В издательском деле он был намного дольше Жожо. Сделать
вид, что все в порядке, — еще не значит выправить положение.
Свидетельством тому — гигантская брешь в рекламном бюджете.
Глубоко подавленная, Жожо положила трубку. Она тоже не верила в чудо.
Знаете, написать книгу не так просто, как кажется. Сначала мой редактор (мне
нравится это сочетание:
мой редактор
) заставила меня переписать огромные
куски, чтобы сделать Иззи
теплее
, а Эммета —
более человечным и не таким
ходульным
— вот нахальство! Потом, когда я все это исполнила, чтобы угодить
моему редактору
, — а времени на это ушла целая уйма, весь август и
почти весь сентябрь, — какой-то еще редактор (уже не
мой редактор
)
изучил рукопись и прислал мне восемь миллионов вопросов: Что такое
хомут
?
(Это — про воротник.)
Мармосет
— реальный ресторан или вымышленный? Откуда
у меня разрешение цитировать Джорджа Майкла (в смысле —
Папа — перекати-
поле
)? Да еще и перефразировать?
Потом мне надо было вычитать верстку, проверяя каждое слово, чтобы в нем не
было орфографических ошибок, — я это делала до тех пор, пока у меня
перед глазами маленькие черные буковки не пустились в хоровод.
Признаюсь, учитывая, какой мне выплатили аванс, грешно жаловаться; когда
Жожо сообщила мне, что это будет шестьдесят тысяч, я чуть не умерла от
радости. Шестьдесят тысяч! Фунтов стерлингов! Я бы с радостью продала ее за
четыре пенса, поскольку издаться — это уже награда; а вместо того мне
предлагают полтора моих годовых заработка да плюс к тому еще и чистыми,
поскольку в Ирландии доход от
творческой деятельности
налогами не
облагается.
Мое воображение, и в лучшие-то времена подверженное лихорадке, от мысли о
таких бабках по-настоящему разыгралось: я решила, что брошу работу и целый
год буду путешествовать по свету. Жуткую машину поменяю. А еще поеду в Милан
и скуплю всю
Праду
.
Потом я спустилась с небес на землю и напомнила себе, что богатство
свалилось на меня благодаря несчастью моей матери. После Нового года ей
придется съезжать из этого дома, а полученный мною аванс позволит выбирать
между сараем и лачугой.
Еще я была довольно много должна Сьюзан, и, когда я спросила ее, в какой
форме она хочет вернуть свои деньги, она сказала, что сильно поистратилась
на мебель и домашние мелочи и хотела бы перекинуть на меня оплату некоторых
счетов. (Поскольку отец у Сьюзан был скупердяй, ее отношение к деньгам, по-
моему, зиждется на духе противоречия.)
— Карточку выбери сама, — сказала она. — Мне все равно.
Я выбрала одну из ее кредитных карт и пообещала пополнить счет, по которому
она уже на две тысячи ушла в минус.
Пообещала, но еще не сделала, поскольку на конец ноября я еще не видела
никакого аванса. Третью часть мне должны были выплатить сразу по заключении
контракта, но они так проваландались, что это произошло лишь месяц назад.
Еще одна треть полагалась мне
по сдаче
, и треть — по выходе книги. Я
думала, что
сдача
состоялась в конце июня, но у издательства на этот счет
имелся свой взгляд. Для них
сдача
наступила тогда, когда доработанная сто
раз рукопись их наконец устроила, а это произошло всего две недели назад.
Мы в конце концов выбрали новое название. Предложенные мною
Ванильный папа
или
Марс
атакует все забраковали. Временно утвердили
Шоколад — от слова
шок
, но потом кто-то в издательстве предложил В погоне за радугой
, и на
этом все успокоились. Кроме меня: на мой взгляд, это просто красивая фраза.
И все равно день, когда привезли эскиз обложки, стал для меня великим днем.
Акварель в мягких тонах, с преобладанием голубого и желтого — размытое
изображение девушки с глазами человека, потерявшего кошелек. Но на обложке
стояла моя фамилия. О!
— Мам, взгляни-ка!
Даже мама пришла в волнение. Она уже не была такой жалкой и растерянной, как
в первые месяцы после ухода отца. Папины планы относительно окончательного
финансового урегулирования
ее совершенно изменили: она разозлилась, и это
пошло ей на пользу. Вот чудеса.
Звонок от отца, что Колетт в положении, — которого я так
страшилась, — все не поступал. Но летом мы получили от него письмо, в
котором он сообщал, что, как только истечет предусмотренный законом год
раздельного проживания, он немедленно возбудит в суде дело о продаже дома. И
с того момента мы с мамой будем вроде как жить здесь из милости. И еще кое-
что изменилось: в первое время после его ухода мы с мамой воспринимали его
отсутствие как нечто временное, как если бы в нашей жизни возникла пауза —
просто кто-то нажал на пульт. Но после этого письма надо было готовить маму
к неизбежным переменам: не можем же мы так жить до бесконечности.
Это оказалось нелегко: мама заливалась слезами и то и дело заболевала — то
ложно, а то и взаправду, — но потом она как будто смирилась с тем, что
мне тоже нужно жизненное пространство, и с конца лета я стала по три-четыре
ночи в неделю спать у себя. Я по-прежнему общалась с ней намного больше, чем
общаются со своими матерями большинство тридцатилетних женщин, но для меня
это все равно была небывалая свобода.
Мама вгляделась в размытый портрет на обложке.
— Подразумевается, что это ты?
— Нет, только фигурально.
— Я только хотела сказать, что цвет волос у нее другой. И вид уж больно
растерянный.
— Как у человека, чей отец только что бросил маму, да?
— Как у человека, который вспомнил, что не выключил газ, или не может
припомнить какое-то трудное слово. К примеру, мумифицирование
. И она
думает: ну... то, что делали с египетскими фараонами, когда они умирали,
прежде чем положить в пирамиду... Начинается на м
, прямо вертится на
языке, ну как же, как же?..
Я вгляделась. Мама права. Вид у девушки был именно такой.
— Тебе надо показать ее Оуэну, — лукаво проговорила она.
О существовании Оуэна ей было известно: я их даже познакомила. И как ни
странно при том, что мама крайне недоверчиво воспринимала все, что могло
отнять меня у нее — скажем, мою работу, — Оуэна она одобрила. Не
беспокойся, — предупредила я, — это у нас ненадолго
. Наши встречи
— я намеренно не называю их отношениями
, это было бы сильно
сказано, — продолжали оставлять странное, зыбкое ощущение, словно мы в
любой момент могли разругаться и больше никогда не встретиться. Но мы
продолжали общаться, с энтузиазмом переругивались, это длилось все лето и
начало осени. Да и сейчас, в середине ноября, вопрос еще не был снят с
повестки. Будь наши отношения
предметом продажи, они бы уже попали в
секцию уцененных товаров — по причине утраты товарного вида.
— Оуэн... — Я пожала плечами.
— Не делай вид, что он для тебя ничего не значит, — рассердилась
мама. — Он моложе тебя, он разобьет тебе сердце, но ты все равно
выйдешь за него замуж.
— Замуж? Ты в своем уме?
Мы встретились взглядами, потом мама сказала:
— Я бы тебя попросила не задавать таких вопросов, не забывай: словом
тоже обидеть можно.
Я улыбнулась. Порой мама внушала мне надежду. Честное слово.
— Я же тебе говорю, Оуэн — это временный вариант, на безрыбье, он
продержится ровно до того момента, как за дело возьмутся профессионалы.
Но мама была твердо убеждена: он тот, кто мне нужен.
— С ним ты чувствуешь себя собой.
Да, но только не той
собой
, какой хотелось бы. Не милой и любезной
Джеммой. Неважно. Он:
1. Очень хорош в постели. 2. Хм-ммм... прекрасно танцует. З.Ах... — Уж я-то в моем возрасте кое-что в любви понимаю, — заметила
мама.
Я ничего не ответила. Было бы слишком жестоко.
— Вы, девчонки, вечно ищете своего единственного, но ведь единственные
разные бывают. Зачастую вы просто не отдаете себе отчета, что это именно
тот, с кем вы в данный момент встречаетесь. Я знаю одну женщину, которая
встретила своего единственного, когда плыла к кавалеру в Австралию. На
корабле она завела флирт с симпатичным парнем, но оказалась так зациклена на
своем австралийце, что проглядела настоящую любовь. Она попробовала склонить
австралийца к женитьбе, но потом образумилась. К счастью, тот, второй,
остыть не успел. А еще я знаю одну девушку...
Я перестала слушать. Выйти за Оуэна? Вряд ли. Как я могу выйти замуж за
Оуэна, если я еще не рассталась с надеждой вернуть Антона? И Оуэн об этом
прекрасно осведомлен, больше того — он мои планы одобряет. (Он вернет себе
Лорну, я верну себе Антона и мы все вместе отправимся в отпуск на какие-
нибудь острова. Мы часто это обсуждали.)
Мама все говорила и даже начала оживляться, что меня вполне устраивало,
поскольку избавляло от необходимости поддерживать разговор и давало
возможность немного подумать. Я чувствовала определенную неловкость,
поскольку, кроме Оуэна, хотела показать обложку еще одному человеку — Джонни
Рецепту. Я считала, что это будет правильно: он в курсе моих дел; и, когда я
еще ездила к нему регулярно, он очень поддерживал мои литературные планы.
В последнее время я стала видеть его реже, поскольку маме уже не требовалось
столько лекарств. Но в тот момент, как мой флирт с Джонни начал обретать
более осмысленные черты, я дала себе труд подумать. Я хоть и не совсем в
себе, но сохранила остатки разума и поняла, что моим парнем является все же
Оуэн. Вопреки нашим взлетам и падениям, вопреки тому, что я никогда не
считала наши отношения прочными, я решила, что, пока они продолжаются,
должна вести себя с Джонни прилично — как взрослый человек, не как эгоистка,
и все в таком духе.
Джонни, по-видимому, рассуждал аналогично, поскольку в следующий же раз, как
я приехала к нему в аптеку, он спросил:
— Как твой не-кавалер? Я зарделась.
— Хорошо.
— Все встречаетесь?
— Да.
— А-а! — Прозвучало многозначительно.
Он не сказал, что хочет задеть чьи-то чувства, но смысл был ясен. Он просто
был гордый человек. И по обоюдному молчаливому согласию мы сделали по шагу
назад. Кроме того, нас больше не объединяла изоляция от внешнего мира. Я
теперь жила полной жизнью, и, хотя я понимала, что это глупо, у меня было
такое чувство, словно я его бросила.
Время от времени, когда мы с Оуэном шли куда-нибудь выпить, я видела Джонни,
он всегда улыбался, но никогда не подходил. Однажды мне показалось, что он
был с девушкой. Точнее, он был в большой компании, но стоял к ней ближе, чем
к другим. Симпатичная, с крутой
выщипанной
стрижкой, и надо признать, я
даже заревновала — возможно, впрочем, просто позавидовала ее классному
прикиду. Правда, в следующий раз он уже был без нее, так что не исключено,
что она мне померещилась.
По большей части я вела себя очень хорошо: я уважала наше с ним решение. Как-
то раз, когда мне потребовалось в течение одной недели несколько раз брать
для мамы лекарства, я даже ездила в другую аптеку.
Но периодически я все же находила повод повидаться с Джонни — я ведь не
Махатма Ганди, в конце-то концов. Он был для меня как творожно-клубничный
торт в морозильнике — запретный плод, но это не значит, что время от времени
я не сдавалась перед натиском голода, который всегда обуревает меня перед
менструацией. Те же чувства, что заставляют меня периодически открывать
дверцу морозильной камеры и съедать весь торт целиком, заставляли меня
теперь изобретать повод для визита к Джонни и покупки целого флакона какого-
нибудь препарата, к примеру, цинковой мази. Но уезжала я всегда
неудовлетворенная. Джонни оставался любезен, даже разговорчив, но никакой
дрожи я больше не испытывала — потому что он был порядочный человек со
здоровой долей самоуважения. Но, полагаю, никто не идеален в этом мире.
— Мам! — Я прервала ее рассказ об очередной женщине, не
разглядевшей своего единственного прямо у себя под носом — он выплясывал
перед ней в. боевой раскраске. — Тебе в аптеке ничего не нужно?
Она задумалась.
— Нет.
— А ты не думала увеличить дозу антидеп
...Закладка в соц.сетях
