Жанр: Любовные романы
Замри, умри, воскресни
... Книжные известия
, 5 августа ПОСЛЕДНИЕ СДЕЛКИ Издательство Докин Эмери
в лице редактора Тани Тил приобрело
права на издание книги В погоне за радугой
, дебютного романа ирландской
писательницы Джеммы Хоган. Агентом мисс Хоган выступает Жожо Харви из
Липман Хейга
, которой, как сообщают, удалось заключить с издательством
сделку на 60 тысяч фунтов. Характеризуемая как нечто среднее между романами
Миранды Ингланд и Брайди О'Коннор, книга должна выйти из печати в мягкой
обложке в мае будущего года
. Я просматривала
Книжные известия
в надежде найти для себя повод не писать,
как вдруг со страницы спрыгнули слова
Джемма
и
Хоган
, дождались моего
внимания и с силой ударили меня в солнечное сплетение, Я ухватилась за лист
и внимательно прочла заметку, потом перечитала еще раз. Шок захлестнул мое
сознание. Джемма. Книга. Мой агент. Мой редактор. Огромные деньги.
Охваченная ужасом, я впилась взглядом в черные буквы, пока не защипало
глаза. В Ирландии, конечно, не одна Джемма Хоган, не такое это редкое
сочетание, но я уже знала: это моя Джемма. Она нередко поговаривала о том,
чтобы написать книгу, а то, что у нас с ней оказались общие агент и
редактор, никак нельзя считать совпадением. Но как, хотела бы я знать, ей
это удалось? Книгу издать не так-то просто, не говоря уже о том, чтобы найти
себе агента и редактора по своему выбору. Наверное, она овладела приемами
колдовства. Я зарылась лицом в ладони; это был мне сигнал — как голова
лошади на постели в
Крестном отце
.
У меня развита интуиция, я даже предсказывать могу, и сейчас я сразу поняла:
мне брошен вызов. Я была готова к мести со стороны Джеммы, но сейчас, по
прошествии времени, начала успокаиваться и думать, что она это пережила, ее
жизнь продолжается и она, быть может, даже молча меня простила. Но я
ошиблась: все это время она готовилась к мщению. Я еще не знала, каким
образом она собирается сломать мне жизнь, я не представляла себе конкретных
деталей этой мести, но я знала, что это начало конца.
Я уже видела, как рушится вся моя жизнь. Джемма меня ненавидит. Теперь она
расскажет всему миру, что я с ней сделала, и все от меня отвернутся.
А деньги! Шестьдесят тысяч! Не какие-то жалкие четыре, которые я когда-то
получила в качестве аванса. Наверное, она написала потрясающую книгу. Мою
карьеру можно считать конченой, она легко затмит меня своим дорогостоящим
шедевром.
Я взяла телефонную трубку, дрожащими губами сдула с нее пыль и набрала номер
Антона.
— Джемма написала книгу.
— Джемма Хоган?
— И это еще не все. Угадай, кто ее агент? Жожо. А кто ее редактор?
Таня.
— Да нет, не может быть.
— Еще как может. В
Книжных известиях
написали.
Молчание. Потом Антон наконец произнес:
— Черт! Она посылает нам предостережение. Это как конская голова в
Крестном отце
.
— И я так подумала.
— Позвони Жожо, узнай, что и как. Но книга наверняка про нас, как
думаешь?
— Конечно. А самое худшее, — от зависти я чуть не лишилась дара
речи, — она получила гигантский аванс.
— Сколько?
— Ты не поверишь.
— Сколько?
— Шестьдесят тысяч.
Антон надолго умолк, потом послышался тихий стон.
— Что такое? — испугалась я.
— Я выбрал не ту девушку!
— Ха-ха-ха! — рассердилась я.
Я позвонила Жожо. Хотя мне отчаянно не терпелось узнать, о чем книга Джеммы,
я усилием воли заставила себя соблюсти приличия и сначала поздоровалась,
после чего, по возможности небрежно, произнесла:
— Хм-мм... Я тут прочла в
Книжных известиях
, что у вас новый автор,
некто Джемма Хоган. Любопытно, это не...
— Да, это ваша знакомая, — подтвердила Жожо.
Черт. Черт, черт, черт, черт. ЧЕРТ!
— Это точно? Живет в Дублине, работает в пиар-агентстве, волосы как у
Лайзы Миннелли?
— Да, это она.
Только бы не заплакать!
— А кстати, — сказала Жожо, — она вам просила передать
привет. Сто лет назад. Извините, что забыла.
— Она... она мне что-то передала?
— Только привет.
Меня захлестнул ужас. Все надежды на совпадение улетучились. Джемма сделала
это осознанно. Это был намеренный, рассчитанный удар.
— Жожо, можно вас спросить... если вы не против и если это не нарушает
конфиденциальности... О чем ее книга?
— О том, как ее отец ушел от матери.
— А лучшая подруга увела у нее парня?
— Нет, только о родителях. Смешная! Я вам пришлю экземпляр, как только
корректура будет.
— Спасибо, — едва слышно ответила я и положила трубку.
Жожо мне соврала. Джемма, наверное, уже завербовала ее в свои союзники.
Эма убежала с бродячей шайкой. У Антона в левой ноге сухая гниль, а я проиграла родную мать в карты.
Я заставила себя сосредоточиться на всем ужасе этого сценария. Даже лоб
наморщила, так старалась. На какой-то миг мне удалось наглядно себе
представить, как противно жить под одной крышей с мужчиной, страдающим сухой
гнилью. Потом я мысленно себя Ущипнула и сказала:
— Дурочка! Это все не взаправду.
Обычно такое упражнение помогает мне начать радоваться тому, что у меня
есть. Но сегодня был иной случай.
Позвонил Антон.
— Они так и не объявились?
Они
. Строители. Наша навязчивая идея и на данный момент — фокус всей нашей
жизни.
Несмотря на все усилия лучших английских банков, мы все же купили кирпичный
дом своей мечты и в конце июня переехали. Мы были на седьмом небе от
счастья. Я даже думала, что от этого счастья можно и умереть, и целую неделю
только и делала, что выискивала в Интернете кованые кровати.
Еще до переезда мы подписали контракт со строительной фирмой — необходимо
было устранить все препятствия к сделке в виде сухой гнили. Мы еще не успели
толком распаковать вещи, как на нас свалилась целая армия рабочих-ирландцев,
поразительно похожих на Дурачка Пэдди.
Эти молодчики достали молотки и с усердием принялись за слом — они срывали
со стен штукатурку, крушили кирпичи, снесли половину фасада; и единственное,
что теперь удерживало дом от обрушения, были строительные леса.
Без малого неделю они крушили и валили, и ровно в тот момент, как пора было
приступать к возведению дома заново, выяснилось, что сухая гниль
распространилась намного дальше, чем все думали. Знающие люди, имеющие опыт
жилищного строительства, мне потом говорили, что такое случается сплошь и
рядом. Однако я отнесла это на свой счет, памятуя о том, что наше семейство
входит в разряд
двадцать два несчастья
— например, в ресторане нам всегда
достается столик на хромых ногах.
А смета? С учетом открывшихся обстоятельств первоначальная сумма в одночасье
удвоилась. И снова это была хрестоматийная ситуация, но я и ее отнесла на
свой счет.
Пробормотав что-то насчет новых перемычек, для которых нужны швеллеры —
знать бы еще, что это такое, — и невозможности продолжать работу до их
прибытия, молодые люди — как мне сказали, тоже в соответствии с
установившейся традицией — вмиг испарились. Я опять приняла это на свой
счет.
Две недели мы их вообще не видели. Однако не забыли. Мы с Антоном, Эмой и
Зулемой — о ней я еще расскажу — жили на свалке. Красивый старинный
деревянный пол был истоптан грязными сапогами, я то и дело натыкалась на
газеты в самых неподходящих местах (например, под подушкой у Эмы — кто их
туда запихнул?), под ногами хрустел рассыпанный сахарный песок; часто
слышишь, что строители пьют слишком много чая — я была не против чая, но
против злосчастного сахара, с которым его пьют.
Каждую ночь я готовилась к тому, что кто-то взберется по лесам, проникнет в
дом через одну из многочисленных пробоин в стене и ограбит нас. Впрочем,
грабитель ушел бы разочарованным — самое ценное, что у нас было, это Эма.
По всему дому валялись инструменты, и Эме особенно полюбился огромный
гаечный ключ. Она так к нему привязалась, что норовила взять с собой в
постель. Другие дети отказываются уснуть без плюшевого зайки или любимого
одеяла; мой ребенок жить не мог без гаечного ключа длиной с ее мягкую,
пухлую ручонку. (Она назвала его Джесси — в честь моей сестры, которая в
июне ненадолго приезжала домой из Аргентины, где теперь жила со своим
парнем, Джулианом. Эма была от нее без ума.)
Но хуже всех навалившихся на нас невзгод была вездесущая пыль. Она
забивалась под ногти, в постельное белье, в глаза — мы жили в условиях
постоянной песчаной бури. Процедура нанесения крема на лицо превратилась для
меня в подобие пилинга, а от идеи убраться в доме я давно отказалась за
полной бесполезностью.
Все это было невероятно грустно, особенно для меня, ведь я
работала на
дому
, но когда я жаловалась Антону, он успокаивал меня тем, что рабочие
вернутся, как только прибудут швеллеры — откуда их там доставляют.
Я по-прежнему не имела понятия, что такое эти швеллеры, но это было неважно.
Мое сердце и так было разбито.
Как-то пыльным утром, поедая свою кашу перед тем, как уйти на работу, Антон
вдруг отложил ложку и воскликнул:
— Не могу отделаться от ощущения, что ем грязь. Он запустил ложку в
тарелку и что-то извлек.
— Ну, что я говорил! Ком грязи.
— Это овсянка, — возразила я.
— Нет, грязь! Каша из строительной пыли. Я сделала вид, что напрягаю
зрение.
— Действительно, грязь.
Может, теперь он им наконец позвонит.
Он позвонил прорабу — его звали Макко, — и ответ поверг нас в ужас.
Швеллеры уже давно прибыли из своей Швеллерляндии, но работяги успели
взяться за другой заказ, а к нам вернутся, чтобы закончить начатое, как
только освободятся.
Мы грозили, топали ногами, извергали проклятия всеми доступными способами.
Они просто обязаны прийти. Посмотрите, в каком состоянии наш дом. Так жить
невозможно!
С тех пор прошло больше недели, за это время мы с Антоном поочередно им
звонили и самым строгим образом требовали, чтобы они вернулись к работе и
закончили дело, но они над нами только смеялись. Это не плод моей больной
фантазии, я знаю, что смеялись: я слышала.
Наконец Антону удалось вырвать у них обещание: они приедут в следующий
понедельник. Бригадир поклялся здоровьем мамы, что в понедельник они будут у
нас вместе со швеллерами.
Сейчас был четверг. Три дня уже просрочено.
— Нет, Антон, никакого намека.
— Твоя очередь звонить.
— Прости, но, по-моему, нет. Я им сегодня с утра звонила. — Мы
звонили строителям по четыре-пять раз на дню.
— Не ты, а Зулема.
— Потому что я ей за это дала взятку.
— Что на этот раз? Я помялась.
— Тональный крем.
— Который я тебе купил?
Джо Малоун
?
— Да, — сказала я. — Прости. Не сердись на меня. Он мне очень
нравился. И сейчас нравится. Но я терпеть не могу им звонить, а у нее это
хорошо получается. По крайней мере, они над ней не смеются.
— Это переходит все границы! — Антон неожиданно заговорил с
мрачной решимостью. — Пора обратиться к адвокату.
— Нет! — закричала я. — Тогда они никогда не вернутся! —
Я на каждом шагу слышала, что стоит только заикнуться про адвоката — и делу
конец. — Пожалуйста, Антон, не делай этого. Давай наберемся терпения.
— Ладно, я им позвоню, — сказал он.
Тут я вспомнила, что мы договорились, что у него будет послабление,
поскольку ему накануне запломбировали зуб.
За последнюю неделю мы с Антоном выработали сложную систему послаблений,
поощрений и обязательств, касающихся общения с работягами. Поскольку я
зарабатывала больше Антона, мы условились, что на каждый мой звонок будет
приходиться два его. Однако нагрузку можно было переложить на другого
человека путем взятки, бартера или словесного убеждения; дважды мне удалось
проделать это с Зулемой — я подкупала ее косметикой. Антон пытался приобщить
к нашим вахтам Эму. Пропустить звонок можно было и по болезни; вот почему
посещение зубного врача освобождало Антона от очередной повинности. Я, в
свою очередь, с нетерпением ждала месячных.
В двери звякнул ключ — это Зулема с Эмой вернулись с прогулки.
— Я забыла про твой зуб, — сказала я Антону. — Не волнуйся. Я
сама позвоню.
Совершив сей великодушный акт, я положила трубку.
Можно опять подбить Зулему.
Итак, Зулема. Зулема была наша домработница. Она стала составной частью
нашей бесстрашной новой жизни — новый дом, моя работа над новой книгой и т.
п. Рослая, симпатичная и волевая девушка. Три недели назад она приехала из
Венесуэлы.
Я ее боялась. Антон — тоже. В ее присутствии даже Эма переставала улыбаться.
Первоначально планировалось, что Зулема появится в нашем доме по окончании
строительных работ. Мы рассчитывали ввести ее в красивый дом, излеченный от
сухой гнили, но, когда стало ясно, что к моменту ее прибытия наше жилье еще
будет в плачевном состоянии, я позвонила ей насчет отсрочки. Зулема, однако,
была неколебима, как ракета на заданном компьютером курсе.
— Я приеду.
— Да, но дом фактически представляет собой стройплощадку.
— Я приеду.
Мы с Антоном, как безумные, сбились с ног, готовя для нее спальню в задней
части дома — это была единственная спальня с целыми стенами. Мы отдали ей
свою кованую кровать и свое лучшее покрывало, и комната выглядела очень
миленько, намного лучше, чем те, в которых спали мы или Эма. Но Зулема
бросила один взгляд на окруженный строительными лесами, пропитанный пылью
дом и объявила:
— Я здесь не останусь. Вы живете, как животные.
С устрашающей быстротой она нашла себе парня — некоего Блоггерса (откуда имя-
то такое взялось?), обладателя милой квартирки в Криклвуде, и мигом к нему
переехала.
— Как думаешь, может, она и нас с собой возьмет? — спросил Антон.
Польза от Зулемы была очень большая. До ужаса. Весь день она муштровала Эму,
что давало мне возможность целиком посвятить себя работе, но я скучала по
ребенку, а потому очень скоро возненавидела эту затею с домработницей.
Крохотная сумма, которую мы, эксплуататоры, ей положили, вызывала у меня
приступ стыда — и это при том, что платили мы больше общепринятой ставки,
как я выяснила у бывших коллег, когда посетовала на свою прижимистость в
разговоре !с Ники. (У Ники с Саймоном долгожданный ребенок родился через три
месяца после нашей Эмы.) Ники сказала: — Мы с Саймоном платим своей вдвое
меньше, и она счастлива. Сама подумай: эта ваша Зулема бесплатно учит
английский и легально работает в Лондоне — вы же ей оказываете огромную
услугу!
Поскольку Зулема жила на стороне, это было чревато проблемами, если бы няня
потребовалась неожиданно, но мне было плевать. Я испытывала огромное
облегчение оттого, что мне не надо делить с ней кров. Иначе и не
расслабишься. Жить в одном доме с чужим человеком, пусть даже милейшим,
нелегко. А Зулему милейшей не назовешь. Трудолюбивая? Да. Ответственная? Это
точно. Честная — если не считать того, что берет мой гель для душа. Но
радости от нее не прибавлялось. Всякий раз при виде ее красивой, но угрюмой
физиономии у меня мороз шел по коже.
— Зулема! — окликнула я.
Она распахнула дверь моего кабинета. Вид у нее, как всегда, был недовольный.
— Я кормлю Эму.
— Да, да, спасибо. — Между ее колен показалась детская мордашка.
Эма заговорщицки мне подмигнула (Заговорщицки? Но ей же всего год и месяц!)
и удалилась. — Зулема, ты не могла бы еще раз позвонить строителям?
Проси изо всех сил, чтобы приехали.
— А что вы мне дадите?
— Деньги. Хочешь? Двадцать фунтов? — Не надо было предлагать ей
деньги, мы сами сидели на мели.
— Мне нравится крем
Прескриптивз
.
Я посмотрела на нее с мольбой. Мой любимый ночной крем. Только что купила.
Но разве у меня был выбор?
— О'кей. — Если так и дальше пойдет, я скоро вообще останусь без
косметики.
Она вернулась в считаные секунды.
— Он сказал, они едут.
— Как думаешь, не обманул?
Она пожала плечами и уставилась на меня. Наши проблемы ее нисколько не
волновали. — Так я возьму крем?
— Конечно.
Зулема протопала наверх, чтобы смахнуть с моего туалетного столика баночку
крема, а я снова уткнулась взглядом в стол. Может, теперь и вправду приедут?
На мгновение ко мне вернулась надежда, и я воспряла. Затем взгляд упал на
Книжные известия
, я вспомнила о фантастической удаче Джеммы — на какое-то
время новость вылетела у меня из головы — и снова скисла. Ну, что за день!
Я стала угрюмо просматривать остальную почту в надежде, что ничего слишком
уж безумного на этот раз не будет: теперь, когда я стала
знаменитой
писательницей
, я получала в среднем одно сумасшедшее послание в день.
Мне писали те, кому нужны были деньги; те, кто считал, что книга о черной
магии — бесовский промысел, а автора нужно покарать (такие письма всегда
были написаны зелеными чернилами); кто прожил
очень интересную жизнь
и
жаждал поделиться со мной подробностями (будущий гонорар, как правило,
предлагалось поделить пополам); кто приглашал меня провести вместе выходные
(
Я не богата, но вполне могу спать на полу, а свою кровать уступлю вам. В
числе местных достопримечательностей — часовая башня, являющаяся
уменьшенной, но точной копией Биг-Бена, а также открывшийся всего полгода
назад Маркс энд Спенсер
); кто хотел, чтобы я поспособствовала изданию
книги, рукопись которой прилагалась.
Каждый новый день был непохож на предыдущий. Вчера, например, пришло письмо
от девушки по имени Хилари, с которой мы учились в школе в Кентиш-тауне. Она
была из тех трех стерв, которые изрядно отравляли мне жизнь. Это было сразу
после нашего переезда из Гилдфорда, я еще не оправилась от нанесенного нашей
семье удара судьбы и от страха, что мама бросит отца. Эта Хилари с двумя
жирными подружками почему-то увидели во мне надменную богачку и вмиг
окрестили Ее Величеством
. Всякий раз, как меня вызывали к доске, класс
хором надо мной потешался.
Однако в письме об этом не было ни слова. Она поздравляла меня с творческим
успехом и выражала горячее желание пообщаться
.
— Ну да, конечно. Ты же теперь знаменитость, — проворчал Антон.
После зубного он пока разговаривал одной стороной рта. — Пошли ее куда
подальше. Или давай я это сделаю.
— Лучше оставим без ответа, — решила я и выкинула письмо в
корзину. Какие все-таки странные люди! Неужто эта Хилари действительно
думает, что я стану с ней встречаться? Совесть-то где?
Я решила рассказать об этом Ники. Ей тоже в свое время от Хилари перепало.
Потом передумала. Они с Саймоном продолжали регулярно приглашать нас на
ужин, а мы, хоть и обзавелись собственным домом, пока не могли ответить тем
же.
Я вернулась к почте.
Сегодня это было письмо от женщины по имени Бет, которая месяц назад
присылала мне рукопись с просьбой передать ее моему редактору. Что я и
исполнила. Однако Тане, по-видимому, книга не понравилась, во всяком случае,
новое письмо было исполнено гнева, а меня называли эгоисткой. Покорнейше
благодарю, писала Бет. Как это мило с моей стороны — лишить ее шансов на
издание, особенно если учесть, что сама-то я ни в чем не нуждаюсь. Она-то
считала меня хорошим человеком, но как она ошибалась! Никогда в жизни она
больше не купит ни одной моей книги, да и всем другим расскажет, что я за
птица.
Я понимала, что никак не виновата в неудачах Бет, тем не менее ее нападки
меня расстроили и заставили дрогнуть. Итак, с радостями почты покончено,
пора за работу. Ох!
Героями моей новой книги были мужчина и женщина, друзья детства, которые
вновь встречаются уже взрослыми, на вечере одноклассников. Почти тридцать
лет назад, в пятилетнем возрасте, они вместе стали свидетелями убийства.
Тогда они этого не поняли, но теперь новая встреча выудила события
многолетней давности из глубин их памяти и заставила переосмыслить. Оба уже
давно состоят в браке, но совместное расследование делает их ближе друг
другу. В результате страдают семьи. Я не хотела об этом писать, такое
развитие сюжета меня огорчало, но пальцы упорно Печатали свое — помимо моей
воли.
Я насупилась перед экраном, демонстрируя деловой настрой, но ничего не
вышло. Я старалась изо всех сил. Печатала какие-то слова, но толку от них
было немного.
Я зевнула. Меня, как одеялом, накрыла сонливость, сосредоточиться стало еще
труднее. Накануне я спала урывками. И до этого — тоже. И перед этим...
Эма, как правило, просыпалась по два-три раза за ночь, и хотя в теории мы с
Антоном должны были вставать к ней по очереди, на деле большая часть
доставалась мне. Отчасти виновата была я сама — мне, видите ли, нужно было
убедиться, что с ней все в порядке, — а отчасти из-за нее: посреди ночи
Эма почему-то отказывалась признавать Антона.
Надо бы сделать себе кофе. Вот уйдет Зулема на прогулку... Мне было страшно
себе представить, как буду стоять на так называемой кухне и беседовать с ней
в ожидании, когда закипит чайник. Я навострила уши и стала ждать, когда она
уйдет. Мне страшно хотелось приклонить голову на подушку и вздремнуть, но
Зулема наверняка меня застукает и сочтет жалкой личностью. Каковой я, увы, и
являюсь.
Тут я услышала, как она выводит Эму на улицу, и поспешила на кухню, сделала
себе кофе — и опять за
работу
.
Как только
статистика
показала, что я родила пятьсот слов, я остановилась.
Но в глубине души понимала, что из пятисот примерно четыреста семьдесят надо
отправить в корзину. Что же это за книга такая! Я же не задумывала ничего
такого грустного!
В надежде получить совет — или хотя бы отвлечься — я позвонила Миранде. Да-
да, Миранде Ингланд, той самой. Когда мы с ней познакомились в день моей
злополучной презентации, я восприняла ее как недосягаемую величину, какой и
подобает быть звезде. Но после этого мы пару раз общались на других
рекламных акциях, и она держалась вполне дружелюбно. Антон считал, что ее
любезность объясняется лишь моим успехом, и, скорее всего, был недалек от
истины. Но она была не похожа на ту, какой я ее видела в первый раз, а когда
я узнала, что ей никак не удается забеременеть, то и вовсе стала
воспринимать ее как обычного человека.
В конце концов забеременеть ей все же удалось и даже пришлось отложить
написание новой книги — во избежание выкидыша, но выслушать мои сетования
она была готова.
— Я застряла, — сказала я и объяснила свою проблему.
— Когда возникают сомнения, — посоветовала она, — вставляй
эротическую сцену. — Но это было не для меня: вдруг папа прочтет?
Внезапно я услышала рев подъезжающего грузовика. Следом раздался звонок в
дверь и шум голосов. Мужских. Громогласных, пропитанных табаком и цементной
пылью. Мне показалось, я слышу слово
козел
. И кое-что покрепче. Неужто?..
Я выглянула в окошко. Они приехали! Строители явились чинить мой дом!
— Миранда, извините, меня зовут. Спасибо.
Ради этого стоило пожертвовать кремом и тональной пудрой. Я готова была
расцеловать Зулему. Если бы не боялась обратиться в соляной столб.
Я открыла дверь и впустила в дом ораву Дурачков Пэдди. Поскольку все они
были на одно лицо, я никогда не знала, сколько их всего. Но сегодня явились
четверо. Припаркованный перед входом грузовик был нагружен здоровенными
металлическими балками — ах вот они какие, неуловимые швеллеры!
Переругиваясь и пытаясь командовать друг другом, Дурачки Пэдди потащили их
наверх, цепляя штукатурку на стенах и откалывая солидные куски от потолочных
плинтусов. (Между прочим, старинная лепнина. Но я в тот момент испытывала
такое счастье, что готова была не придавать этому значения.)
Я позвонила Антону.
— Приехали! Со швеллерами! Снимают старые перемычки. Оставляют в стенах
огромные проемы!
Тишина. Опять тишина.
— Антон! Ты меня слышишь?
— Слышу, слышу. От радости меня даже замутило.
Остаток дня я провела за компьютером, пытаясь писать под звуки шагов, крик и
ругань рабочих, без устали
козливших
друг друга или кого еще. Я радостно
вздыхала. Прекрасная все же штука — жизнь.
Вернувшись с работы, Антон украдкой огляделся и беззвучно произнес:
— Она еще здесь? — Он имел в виду Зулему.
— Ушл
...Закладка в соц.сетях
