Жанр: Любовные романы
Замри, умри, воскресни
...поразило — он был во всем новом, тут-то я и поняла,
насколько дело серьезно. Коричневый замшевый пиджак — господи ты боже мой!
Старомодные бакенбарды, все время волосы причесывает, а хуже всего —
кроссовки, матерь божья! Ослепительно белые и такие вызывающие, что
казалось, будто это не он их носит, а они — его.
— Так что происходит? — спросила я. Даже не присев, он объявляет, что ему очень жаль, но он любит
Колетт, а Колетт любит его. Это было самое странное, самое ужасное. Что в этой сцене не так?
Да абсолютно все, черт побери. — А как же мы? — спросила я. — Как же мама? —
Я думала, что этим я его достану: он всю жизнь был нам очень предан. Но
знаешь, что он ответил? Он сказал: — Мне жаль. Что, конечно, означало нечто обратное. Ему наплевать, и это меня
очень удивило, ведь он всегда был нежным и добрым. Мне потребовалось
некоторое время, чтобы осознать случившееся. В конце концов, это же мой
отец, понимаешь? Потом, с еще большим ужасом, я понимаю, что он, как всякий
влюбленный, находится в шорах и ничего не замечает вокруг себя, кроме того,
что он счастлив, и не понимает, почему остальные — нет. Вот уж не думала,
что такое может случиться с пожилым человеком. Тем более с кем-то из моих
собственных родителей. Тут мама говорит еле слышным голосом: — Ужинать останешься? Нет, правда! Кроме шуток. Тогда встреваю я, вся такая
злющая: — Он не может остаться. Отец украдкой смотрит на входную дверь, меня осеняет, и я
кричу: — Она ждет на улице! Ты ее притащил сюда! — Джемма! — кричит отец, но я его опередила и уже
распахиваю дверь: так и есть, у него в Ниссане
сидит баба. Я думала, у
меня челюсть отпадет. Значит, другая женщина действительно существует, это
не плод его больной фантазии. Помнишь, в книжках всегда пишут, что женщины, которые уводят чужих
мужчин, имеют суровый характер и нечего нам их жалеть. Так вот, у этой
Колетт в самом деле был суровый вид. Она смерила меня с головы до ног и
нагло уставилась, словно говоря: Не шути со мной!
Я, как полная кретинка,
подбегаю к машине и прижимаюсь лицом к стеклу с ее стороны, закусываю губу и
выкатываю на нее глазищи, затем обзываю ее неприличным словом, а она, надо
отдать ей должное, даже не шелохнется, только глядит на меня своими круглыми
синими глазами. За моей спиной возникает отец и начинает: — Джемма, не трогай ее, она не виновата. — Потом бурчит:
— Прости, дорогая, — но не мне, как ты догадываешься. Я, как спущенный
мячик, возвращаюсь в дом, и знаешь, Сьюзан, о чем я думаю? Что волосы у нее
смотрятся получше моих, у нее пряди высветлены. Папа пробыл еще пять минут, потом, уже уходя, достал четыре
пробных батончика Тирамису
из кармана своего (с трудом вывела это слово)
замшевого пиджака. Я чуть было не растрогалась — хоть от шоколада нас не
отлучил, — но он говорит: — Скажешь мне потом свои впечатления. Главное — не слишком ли
резкий кофейный привкус? Я швыряю в него батончиком, попадаю в щеку и говорю: Сам проводи
свои маркетинговые исследования!
— а краем глаза вижу, что мама в свою
шоколадку вцепилась мертвой хваткой. В следующее мгновение нас уже только двое, я и мама, мы сидим
молча, разинув рты. Тут у меня случился настоящий шок, все происходящее стало казаться
совершенно нереальным. Я никак не могла прийти в себя. Как это могло случиться? Но знаешь что? Хоть у меня на душе и
полная неразбериха, одно я все же чувствую — смущение. Плохо, да? Нет, но ты
только подумай: мой отец в постели — в постели! — с женщиной моего
возраста. Думать о сексе между родителями уже неприятно, что уж говорить о
чужих людях... Вспомни, как твой отец женился на Кэрол. И как мысль о том, что
они занимаются этим, нас так покоробила, что мы решили, что они сошлись,
только чтобы не быть одинокими, для компании. Если бы только я могла себя
убедить, что и здесь тот же случай! И зачем все это суровой Колетт с ее мелированными волосами? Мой
отец ведь даже жилетку носит. Жилетку, сечешь? А-а! Я так и представила, как они вместе выходят в
свет. — И это после всего, что я для него сделала, —
проговорила мама. — Бросить меня на закате жизни. Что я сделала не
так? Знаешь, меня всегда беспокоила перспектива обзавестись детьми, мне
казалось, невыносимо будет смотреть, как разбиваются от несчастной любви их
подростковые сердца. Мне и в кошмарном сне не могло привидеться, что
придется переживать по тому же поводу за собственную мать. Ты ее знаешь: образцовая жена, чудесно готовит, дом — в идеальном
порядке, никогда не оборвет отца, когда он разноется про свои шоколадки,
которые продаются не так хорошо, как должны. До самого климакса сохранила
фигуру. Да и климакс перенесла героически, ни разу не вылетела из
супермаркета с неоплаченной банкой сардин в сумке. (Почему это всегда
оказываются сардины?) Могу тебе сказать, что вся эта история очень ожесточила меня по
отношению к мужчинам. Да что же это такое?! Ты отдаешь им всю жизнь, стоишь
у плиты до седьмого пота, худеешь до остеопороза — и ради чего? Чтобы в тот
момент, когда ты вступаешь в старость, тебя бросили ради неравнодушной к
жилеткам женщины с крашеными волосами? — Он тебя не стоит, — сказала я. Но мама вдруг рассердилась: — Между прочим, ты говоришь о своем отце. Но что я должна была сказать? Что в море полно другой рыбы? Что ты
еще встретишь свое счастье? Маме ведь уже шестьдесят два, она мягкая,
домашняя и похожа на бабушку. Если будет возможность, позвони мне, я сейчас с мамой живу. Это
продлится некоторое время — пока отец не образумится и не вернется
домой. Целую, Джемма. P.S. Я не против, что ты не выпила валиум, ром с колой — неплохая
замена. Ты правильно поступила. Мама отпустила меня взять кое-какие вещи из своей квартиры, это в пятнадцати
минутах езды.
— Если не вернешься через сорок минут, я буду волноваться, —
пообещала она.
В таких ситуациях я начинаю жалеть, что у меня нет братьев и сестер. У мамы
было два выкидыша — один до меня, другой после, — и отсутствие брата
или сестры не компенсируешь никаким количеством детских лошадок и розовых
трехколесных велосипедов.
За рулем я размышляла о Колетт и ее волосах. Самым большим потрясением
явилось то, что она практически моя ровесница; может, отец и на моих
подружек поглядывал? Прежде за ним никакие похождения не числились — до
вчерашнего дня такое предположение вызвало бы у меня приступ хохота, —
но сейчас, я неожиданно взглянула на ситуацию свежим взглядом. Мне
вспомнилось, как добр он всегда был с моими подружками, одаривал их
шоколадом — но это было почти равносильно тому, чтобы предложить им дышать
нашим воздухом. А когда мне было лет двадцать, папа в два часа ночи надевал
пальто поверх пижамы и ехал в центр, чтобы забрать меня и еще десяток таких
же дурочек из ночного клуба. Обыкновенно мы были малость под градусом, и
высшей точкой стал эпизод, когда Сьюзан высунулась из окна машины и
выблевала полбутылки персикового шнапса прямо на дверцу. Папа ничего не
заметил, пока наутро, позвякивая ключами, не подошел к авто, чтобы ехать в
гольф-клуб, и не обнаружил, что одна из дверей как следует разукрашена. Но
вместо того, чтобы рассердиться, как это случилось с мистером Байерсом,
когда Сьюзан заблевала ему цветочную клумбу (
Скажите этой сикушке, чтобы
пришла и все убрала! Ей вообще не следует пить, она еще мала, да и не
умеет!
— и еще много чего в таком роде), папа лишь произнес:
Вот те раз!
Уж эта мне Сьюзан!
— и кинулся назад в дом за ведром воды и тряпкой. В те
времена я считала, что папа у меня просто добрый, но теперь я начинаю
думать, не скрывался ли под этой личиной старый развратник.
Тошнотворное предположение.
Я несколько раз застряла на светофоре и потеряла время. Хорошо хоть код на
электронных воротах работал. Моя квартира расположена внутри комплекса,
претендующего на
современность и комфорт
, и среди его многочисленных
удобств есть (смехотворно бедный) спортзал и электронные ворота,
теоретически обеспечивающие
безопасность
. Не будем говорить о том, что
кодовый замок то и дело ломается и люди не могут выехать на работу или
прибыть вовремя к ужину — в зависимости от того, в какое время суток
произошла поломка.
Я пробежала глазами накопившуюся почту — шесть или семь листовок с рекламой
йоги, буклет про очищение кишечника, больше ничего — и прослушала
автоответчик: ничего срочного, все сообщения заканчивались обещанием
позвонить на мобильник. (Уж этот мне мобильник. Куда легче было бы жить без
него.) После этого я запихнула в сумку туалетные принадлежности, белье и
зарядник к телефону и стала искать что-нибудь чистое из одежды, чтобы было
что надеть на работу. Нашла одну отутюженную блузку на дверце шкафа, но мне
требовалось две. Порывшись в шкафу, отыскала еще одну, но оказалось, что она
висит неношеная по той простой причине, что под мышками у нее въевшиеся
желтые пятна, которые никакая стирка не берет, потому я ее больше и не
надеваю. Ну ладно, придется довольствоваться тем, что есть, пиджак снимать
не буду — и все. В заключение я упаковала свой костюм в тонкую полоску и
туфли на высоких каблуках. (Я никогда не хожу без каблуков. У меня всегда
такие высокие каблуки, что, если я по какой-либо причине скидываю туфли,
люди начинают озираться и недоуменно спрашивают:
Куда она подевалась?
— а
мне приходится отвечать:
Я тут, внизу
.)
Перед уходом я с тоской посмотрела на свою кровать; сегодня мне придется
спать у родителей в гостевой спальне, а это совсем не одно и то же. Я обожаю
свою постель. Давайте-ка я вам о ней расскажу.
Несколько моих любимых вещей Любимая вещь № 1 Моя кровать. История любви Моя кровать очень миленькая. Это не просто старая кровать. Эту кровать я
собрала своими руками, причем это не значит, что я получила ее в плоской
коробке из
ИКЕА
. Я купила дорогой матрас — точнее, не самый дешевый из
тех, что были в продаже. Кажется, он был третий по дешевизне. Гулять так
гулять.
Дальше. Постельные принадлежности. У меня не одно, а два пуховых одеяла.
Одно, как вы догадались, чтобы укрываться. Второе — вам это понравится — я
стелю под простынку, так что можно сказать, я на нем сплю. Этому фокусу меня
научила мама. Трудно передать, насколько это приятно — погрузиться в нежные
пуховые объятия. Такое ощущение, будто эти два одеяла меня поглаживают и
приговаривают:
Ну вот, хорошо, ты теперь с нами, расслабься, все будет в
порядке
, — как герой-любовник в конце фильма говорит девчонке, которая
удрала от плохих фэбээровцев да еще и сумела без единого выстрела вывести их
на чистую воду.
Простынки, одеяла и наволочки: хлопок, разумеется, и все белое, белое, белое
(если не считать кофейных пятен).
Уникальная деталь: изголовье. Точнее — это лучшее во всей кровати. Мне его
сделал приятель Коди — Клод (я заплатила, это был не подарок), и это
изголовье достойно кинозвезды пятидесятых годов: большое, все в завитках и
изгибах, обитое шелком цвета старой бронзы, по которому разбросаны чайные
розы — немного от сказки, немного от ар-нуво, одним словом — замечательное.
Кто ни приходит, всегда на него обращает внимание. Антон даже, когда впервые
вошел, воскликнул:
Ой, какая у тебя девичья кроватка!
— и с хохотом меня
на нее повалил. Счастливые денечки...
Я бросила на кровать прощальный взгляд. Не хотелось мне с ней разлучаться. Я
даже перебросилась парой слов со своими несуществующими сестрами. Одной я
сказала:
Отправляйся к маме, ты старшая
. Но ничего не произошло, пришлось
ехать самой.
Я вышла из машины и, нагруженная чистыми блузками и костюмом, прошла в дом.
Мама вскинулась:
— Зачем они тебе?
— На работу ходить.
— На работу? — Можно подумать, она такого слова в жизни не
слыхала.
— Да, мам, на работу.
— Когда?
— Завтра.
— Не ходи.
— Мам, Мне надо. Если я не пойду, меня выгонят.
— Возьми отпуск по семейным обстоятельствам.
— Такой отпуск дают, только когда кто-то умер.
— Да уж лучше бы умер.
— Мам!
— Нет, правда! Нам бы все сочувствовали. Выказывали почтение. А соседи бы еще и поесть носили.
— Пироги с начинкой, — уточнила я. (Так оно и бывает.)
И песочные корзиночки с яблоками. Маргарет Келли печет изумительные
поминальные корзиночки с яблоками. (Это было сказано с определенной долей
горечи, сейчас поймете почему.) Но, вместо того чтобы с Достоинством
умереть, он заводит себе любовницу и меня бросает. А теперь еще ты собралась
выйти на работу. Возьми отгулы.
— У меня их не осталось.
— Тогда больничный. Доктор Бейли тебе выпишет. Я заплачу.
— Мам, я не могу. — Во мне поднималась паника.
— Какие у тебя могут быть такие неотложные дела?
— В следующий четверг свадьба Давинии Вестпорт.
— Большое дело, — пробурчала она.
Если быть точными, то эта свадьба должна была стать одной из самых громких
за этот год. Самая важная, сложная, дорогостоящая и наводящая ужас работа,
какую мне когда-либо приходилось выполнять. Подготовка этого торжества уже
несколько месяцев не давала мне покоя ни во сне, ни наяву.
Взять хотя бы цветы. Пять тысяч тюльпанов должны были прибыть в
рефрижераторах из Голландии, а флориста с шестью ассистентами выписали аж из
Нью-Йорка. Свадебный торт был заказан в виде четырехметровой копии статуи
Свободы, но он должен был быть сделан из мороженого, поэтому заранее
изготовить его было невозможно. Шатер, вмещающий до пятисот гостей,
предстояло установить в чистом поле в Килдэре вечером в понедельник, а к
утру следующего дня он уже должен быть превращен в страну арабских сказок.
Тысяча и одна ночь. А поскольку Давиния — вообще-то любезная и понимающая
девушка — решила сочетаться браком в январе, я до сих пор металась в поисках
достаточного количества обогревателей, чтобы нам всем не окоченеть. И это —
не считая всего остального. Которого было очень-очень много. Для меня было
знаком профессионального признания, что Давиния именно меня выбрала для
организации своей баснословной свадьбы. Но стресс, я вам доложу... Что, если
повара слягут с отравлением, а у флористов будет аллергия на пыльцу?
Парикмахер может сломать руку, шатер могут порезать хулиганы... И все это —
мои проблемы.
Но ничего этого я маме объяснить не могла, поскольку все готовилось в
строжайшей тайне, а мама умеет хранить секреты еще похуже моего. О шоколадке
с начинкой
Тирамису
знала уже половина округи.
— Ты уйдешь на работу, а как же я?
— Может, попросим кого-нибудь из соседок с тобой побыть?
Тишина.
— Хорошо? Пойми, это моя работа, мне за нее деньги платят, я уже и так
два дня пропустила.
— Каких соседок?
— Мм-мм...
За последнее время состав жителей квартала претерпел некоторые изменения. То
все соседи были женщины маминого возраста и старше, и звали всех Мэри, Мора,
Мой, Мария, Мора, Мэри, Мари, Мэри, Мэри и Мэри. За исключением миссис
Прайер, которая носила имя Лота, но лишь по той причине, что она голландка.
Они без конца наведывались к маме — чтобы вручить конверт для церковных
пожертвований, а то и просто что-нибудь одолжить по-соседски — ну, вы
понимаете...
И вот трое или четверо из этих Мэри переехали; Мэри, которая миссис Уэбб,
продала дом и переехала в квартиру у моря, где собиралась доживать на
пенсии, благо
дети уже подросли
; мистер Спэрроу умер, и Мэри Спэрроу,
большая мамина подруга, уехала жить к сестре в Уэльс. А две другие Мэри? Уж
и не упомню, поскольку, должна признать, я всегда пропускала мимо ушей
половину из маминых рассказов о событиях местной жизни. Ах да, еще одна Мэри
со своим мистером Гриффином перебрались в Испанию из-за артрита. А другая
Мэри? Ну ничего, вспомню.
— Например, миссис Парсонс, — предложила я. — Она очень
милая. Или миссис Келли.
Я тут же поняла, что идея не самая удачная. Отношения с этой парочкой
(оставаясь внешне вполне благопристойными) натянулись после того, как миссис
Парсонс попросила испечь торт по случаю двадцать первого дня рождения их
дочки Силии не маму, а миссис Келли, хотя вся округа знала, что всем и
всегда на двадцать первый день рождения торт печет моя мама; она делала эти
торты в форме большого ключа. (Это было аж восемь лет назад. В этих краях
злопамятство — вроде хобби.)
— Миссис Келли, — повторила я. — Она не виновата, что миссис
Парсонс ее попросила испечь этот торт.
— Но ей необязательно было соглашаться, могла бы сказать
нет
.
Я вздохнула. Все это мы уже тысячу раз обсуждали.
— Силия Парсонс не хотела ключ, она хотела бутылку шампанского.
— Доди Парсонс могла хотя бы спросить у меня, смогу я такое испечь или
нет.
— Да, но она знала, что у миссис Келли есть специальная книга об
украшении тортов.
— Мне никакая книга не нужна. Я могу придумать любое украшение из
головы.
— Это точно. Ты у меня самая лучшая.
— И все говорили, что бисквит вышел сухим, как вата.
— Точно.
— Занималась бы тем, что у нее хорошо получается, — яблочными
корзиночками для поминок.
— Но в самом деле, мама, миссис Келли ни в чем не виновата.
Сейчас было важно восстановить хорошие отношения с миссис Келли, поскольку
больше пропускать работу мне нельзя. Франциск и Франческа (да-да, те самые
ФФ) Дайнаны были довольны, когда мне досталось делать свадьбу для Давинии, и
объявили, что, если у меня получится, все свадьбы будут мои. Но если я
напортачу... По правде сказать, эти ФФ приводят меня в трепет. Как и всех в
нашей конторе. У Франчески — седой пучок, как раз чтобы подчеркнуть ее
боксерскую челюсть. Хотя в жизни она никогда не курит сигар, не носит
мужских брюк и не сидит, расставив ноги, стоит мне закрыть глаза и подумать
о ней (что происходит не так часто и всегда непроизвольно), как я тут же
представляю ее именно в таком виде. Франциск, ее напарник по злодейским
делам, похож на яйцо с ножками: весь его вес сосредоточен в районе живота, а
ноги тощенькие, как у Кейт Мосс. Лицо у него круглое, а голова лысая, если
не считать двух жидких кустиков над ушами, делающих его похожим на Йоду из
Звездных войн
. Кто его мало знает, считают подкаблучником. Говорят про
Франческу:
У них за мужика — она
. Но как они заблуждаются! В этой семье
оба — за мужика. Можете мне поверить.
Если я запорю эту свадьбу, меня посадят в ТК (Темную Комнату, это у них
такой вариант карцера) и скажут, что я их очень разочаровала. После чего,
как бы вдогонку, уволят. Будучи супругами, они без конца хвалятся, что у них
семейный бизнес. Уж конечно, они знают, как сделать из меня провинившуюся
школьницу, а вообще, призывают менеджеров по работе с клиентами (я — одна из
них) состязаться с коллегами в духе братского соперничества (знающие люди
говорят).
Ну да ладно.
— Так что, попросить миссис Келли прийти?
Мама погрузилась в молчание.
Потом она открыла рот. Сначала ничего не последовало, но я знала, что что-то
будет. Потом откуда-то из глубин поднялся и вырвался наружу тонкий обиженный
вопль. Он был похож на ультразвук, с неприятными частотами, различимыми
человеческим ухом. Леденящий вопль. Уж лучше пусть каждый день бьет посуду.
Она остановилась, перевела дух и начала заново. Я тронула ее за руку и
сказала:
— Ма-ам. Мам, ну пожалуйста!
— Ноуэл ушел. Ноуэл ушел. — Тут звук прекратился, и она безудержно
разрыдалась, как в то утро, когда мне пришлось давать ей успокоительное. Но
больше таблеток не было; как же это я в аптеку не сходила, была же
возможность. Может, завалялось где-нибудь снотворное?
— Мам, я попрошу кого-нибудь побыть с тобой, пока я сгоняю в аптеку.
Ноль внимания. Я рванула к миссис Келли. Увидев, в каком я состоянии, она
сразу подумала, что пора месить тесто и чистить яблоки для начинки.
Я объяснила, в чем дело, она подсказала, где аптека.
— В десять они закрываются.
Было без десяти десять. Придется нарушить правила. Я жала на педаль, как
сумасшедшая, но к аптеке все равно подъехала в одну минуту одиннадцатого. По
счастью, внутри еще кто-то был. Я стала изо всех сил барабанить в стеклянную
дверь, и человек невозмутимо открыл.
— Спасибо. Господи, большое вам спасибо. — Я ввалилась внутрь.
— Приятно ощущать себя полезным.
Я сунула ему мятый рецепт.
— Только не говорите, что этого у вас нет. Мне очень нужно!
Он расправил бумажку и сказал:
— Не волнуйтесь, это у нас есть. Присядьте пока.
Он скрылся за белой стойкой, а я опустилась в кресло, пытаясь отдышаться.
— Вот это правильно, — похвалил он из-за прилавка. — Дышите
глубже. Вдох — выдох, вдох — выдох...
Он вышел, держа в руках лекарство, и заботливым тоном произнес:
— Вот, пожалуйста. И не забудьте: когда их принимаете, за руль садиться
или управлять какой-либо техникой нельзя.
— Отлично. Спасибо. Большое спасибо. — И, только сев за руль, я
сообразила, что он решил, что таблетки нужны мне.
Обычно литературных рецензий я не читаю, поэтому я не сразу отыскала этот
раздел в субботних газетах. Пробежав глазами критические заметки о книге
биографий каких-то английских генералов и о монографии по Бурской войне, я
уже стала подозревать, что Коди, в кои-то веки, ошибся. И тут сердце мое так
всколыхнулось, что стало больно груди. Коди не ошибся. Вот она, рецензия. И
все-то он знает.
УСПЕШНЫЙ ДЕБЮТ Лили Райт, Колдунья Мими
. Изд-во Докин Эмери
Первая Лили Райт — не столько роман, сколько пространное
предание, но она нисколько от этого не проигрывает. Колдунья по имени Мими
негласно появляется в небольшой деревушке (местонахождение которой не
называется) и начинает заниматься ворожбой на свой лад. Пошатнувшиеся было
браки крепнут, а разлученные влюбленные воссоединяются. Звучит слишком
благостно? Оставьте свой цинизм и плывите по течению. Автор сумела сделать
свою пронизанную мистицизмом книжку очаровательной комедией нравов с горькой
иронией в адрес нашего общества. Эту книжку проглатываешь с таким же
удовольствием, как горячие гренки с маслом студеным вечером — и так же не
можешь оторваться
. Я с дрожью отложила газету. Кажется, книжка понравилась. Глубокий вдох,
задержать дыхание, медленный выдох, глубокий вдох, задержать, выдох.
Господи, я ревную. Так ревную, что у меня кровь в жилах кипит и зеленеет.
Я уже видела, как все будет: Лили Райт станет знаменитостью первой величины.
О ней будут писать газеты, все станут ее любить. Несмотря на ее плешь, о ней
все равно напишут глянцевые журналы. Все до единого. Она разбогатеет,
сделает себе накладные волосы на темечко, как у Берта Рейнольдса, и ее
станут любить еще больше. Она займется благотворительностью и получит
литературную премию. Купит себе лимузин. И огромный дом. И спортивный
самолет. Она все себе купит!
Я взяла газету и перечитала рецензию, выискивая что-нибудь критическое —
хоть одно слово. Что-то ведь должно быть! Но сколько ни вчитывалась, я лишь
убеждалась, что это не рецензия, а сплошные дифирамбы.
Я резко отшвырнула газету. Почему в жизни все так устроено? Почему одним
достается все? Лили Райт достался красивый мужчина — мой. Хорошенькая дочка
— тоже наполовину моя. А теперь еще и блистательная карьера. Это
несправедливо.
Зазвонил мобильник. Я схватила трубку. Коди.
— Видела? — спросил он.
— Видела. А ты?
— Да. — Он помолчал. — Ее оценили по достоинству.
Коди ходит по узенькой тропочке между мной и Лили. Когда случился великий
раскол, он отказался принимать чью-то сторону и никогда не поддерживал моего
возмущения в адрес Лили, хотя в обычной ситуации он
...Закладка в соц.сетях
