Жанр: Любовные романы
Безрассудная леди
...ишилась сознания,
когда одна голова поднялась с белого покрывала и повернулась к ней, раскрыв
пасть, из которой свешивался язык. Услышав знакомое поскуливание, Татьяна
воскликнула:
— Беллерофон!
Дог снова заскулил и обнюхал распростертое под ним тело человека.
Приблизившись, Татьяна увидела густые волнистые черные волосы, широкие
плечи, высокие сапоги, покрытые грязью. И еще она увидела, как по белому
покрывалу медленно расплывается красное пятно.
— Лукас! — Бросив на пол мушкет, Татьяна кинулась к кровати.
Глава 21
Лукас лежал лицом вниз — очевидно, от потери крови он потерял сознание.
Татьяна сначала даже решила, что он мертв, и с трудом перевернула его на
спину.
— Лукас! — громко произнесла она. — Лукас, ты меня слышишь?
Он медленно открыл глаза. Взгляд его был каким-то отсутствующим.
Большая голова Беллерофона поворачивалась от его лица к ее лицу. Татьяна
собралась с духом и сдвинула край одежды. Под ним, рядом с тем местом, где
расположено сердце, оказалась открытая глубокая рана с рваными краями.
Прежде всего надо было остановить кровотечение. Девушка взяла кружевное
покрывало и прижала его к ране. Лукас поежился, пробормотав что-то
нечленораздельное. Сначала его тело казалось холодным на ощупь, теперь же
оно горело, как огонь. Татьяна сходила в комнату Каррутерс, принесла графин
с водой и стала смачивать его лоб, пользуясь вместо губки вышитой
подушечкой. Холодное обтирание, кажется, успокоило раненого, но дышал он
хрипло, прерывисто.
В коридоре послышались возбужденные голоса и торопливые шаги. В комнату
вбежала Каррутерс, за которой следовали Смитерс и его жена.
— Вот он! Я же говорила!
— Боже мой! — воскликнул Смитерс.
Миссис Смитерс, нетерпеливо оттолкнув мужа, вышла вперед.
— Значит, она сказала правду? Хозяин действительно мертв?
— Нет, он пока еще жив, но истекает кровью... Ему немедленно нужен
доктор.
— Пойду пошлю Костнера за доктором Суортли, — сказал Смитерс,
пятясь к двери.
— Это далеко? — спросила Татьяна.
— В получасе езды, не больше, — ответила миссис Смитерс.
Полчаса туда, полчаса обратно. А что, если его не окажется дома?
Смитерс с позеленевшей физиономией все еще топтался на пороге комнаты.
— Каррутерс! — крикнула Татьяна. — Отправь Костнера за
доктором и скажи, чтобы поторапливался!
Девушка выскочила в коридор и испуганно охнула:
— Пресвятая Дева Мария, спаси и сохрани нас!
— Ну-ка посторонись, дорогуша! — Тимкинс ползком двигался по
коридору, волоча ногу. От боли он был бледен, как привидение, но тем не
менее явно намеревался взять на себя руководство ситуацией. Упираясь руками
в пол, он подполз к кровати. — Посмотрим, что у нас тут.
Татьяна помогла ему приподняться возле постели хозяина и отодвинула подушку,
прикрывавшую рану.
— Это от ножа, — коротко изрек он. — Рана старая, я бы
сказал, недельной давности, и изрядно нагноилась. — Тимкинс взглянул на
экономку. — Принесите кипяченой воды, бинты и накалите щипцы. Для
припарки потребуются горчичное семя, уксус и
робертова трава
. Надеюсь, все
это найдется в доме?
Экономка молча кивнула.
— И еще что-нибудь обезболивающее.
— Лауданум, — услужливо подсказала миссис Смитерс.
— Да, и еще вино — настоящее красное вино, а не какое-нибудь слабенькое
пойло. — Заметив, что экономка продолжает стоять на месте, Тимкинс
прикрикнул: — Пошевеливайся, женщина, если не хочешь, чтобы его смерть была
на твоей совести!
Миссис Смитерс вылетела из комнаты.
— А ты, — обратился Тимкинс к дворецкому, — будешь помогать
мне держать его, когда я стану прижигать рану.
— Я? Но... Боюсь, я не смогу.
— Ох, пропади все пропадом! — Садовник обернулся к Татьяне. —
Беги позови кого-нибудь из матросов, лучше всего Большого Джона. Уж он-то
наверняка с этим справится.
— Я могу сама сделать это, — предложила она.
— Нет, это зрелище не из приятных; к тому же от запаха ты можешь
потерять сознание.
— Я выдержу.
— Ладно. Возможно, ты права. Но мне нужны руки посильнее твоих.
— Я сейчас схожу за ним, — пробормотал Смитерс и торопливо
выскользнул в коридор.
— Хоть какой-то прок от этого болвана, — проворчал Тимкинс и вновь
сосредоточил внимание на ране.
— Вы думаете, его удастся спасти? — спросила Татьяна. В глазах у
нее стояли слезы.
— Клянусь, мне приходилось видеть раны и пострашнее. — Тимкинс
искоса взглянул на ее испуганное лицо. — А если я его спасу, то
отбросите ли вы оба наконец свою нерешительность? Вы должны сделать то, чего
вам безумно хотелось все эти три года.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Татьяна.
— Сама знаешь. — Тимкинс снова повернулся к раненому.
Мгновение спустя в комнату вбежала Каррутерс и сообщила, что Костнер уже
отправился за доктором. Следом за ней вошел Большой Джон, само присутствие
которого подействовало на Татьяну успокаивающе.
— Он до смерти напугал меня, — сказала Каррутерс, поглядывая на
Лукаса. — Я услышала какой-то шум и встала с постели, чтобы посмотреть,
в чем дело. Только я открыла дверь, как он повалился на меня — весь в крови,
бормочет что-то бессвязное, хватается за меня руками. Вот взгляните, даже
следы от пальцев остались. — Она указала на свою ночную сорочку. —
Когда хозяин кое-как добрался до кровати, в комнату ворвалась эта
ненормальная собака — должно быть, почуяла его запах. Она прыгнула на него и
опрокинула на кровать. Я чуть с ума не сошла и сразу побежала звать
Смитерса.
— Смитерса? — удивился Большой Джон. — Да какой от него толк?
— Если что-нибудь неладно в доме, я обязана сразу же сообщать ему об
этом, — с достоинством заявила Каррутерс.
В комнату торопливо вошла миссис Смитерс с подносом.
— Я принесла все, что вы просили, сэр...
— Поставьте поднос сюда, — скомандовал Тимкинс. — Щипцы
накалили?
— Они достаточно горячие, чтобы завивать волосы. — В подтверждение
своих слов она прикоснулась к щипцам смоченным слюной пальцем.
— Держи его крепче, Джон. А вам, леди, придется уйти.
Миссис Смитерс и Каррутерс попятились к двери, а Татьяна осталась на месте,
наблюдая, как Тимкинс промокнул рану и прижал к ней раскаленные щипцы. Тело
Лукаса напряглось, он глухо застонал.
— Придется потерпеть, — сказал Тимкинс, снова прижимая щипцы к
ране.
В комнате тошнотворно запахло горелым мясом. Каррутерс бросилась к окнам и,
распахнув их, впустила в комнату свежий ночной воздух.
— А теперь поставим припарку. Подержите бинты, мисс, — обратился
Тимкинс к Татьяне. Обрадовавшись тому, что может быть хоть чем-то полезной,
Татьяна стала расправлять бинты, а Тимкинс смазывал их снадобьем и бинтовал
рану. — Приподнимите голову выше, Джон, — надо влить ему в глотку
немного вина. Вот так. А теперь пусть поспит.
Лукас, забеспокоившись, приподнялся на локте, но Джон решительно уложил его.
— Спать! — рявкнул он. — Вы слышали, что сказал доктор?
— Спи, — шепотом добавила Татьяна. — Тебе нужно заснуть,
любовь моя.
Беллерофон, все еще озадаченный происходящим, лизнул хозяина в лицо и,
повертевшись, устроился рядом с ним, а Тимкинс тяжело сполз на пол.
— Боже мой! — воскликнула Татьяна. — Мы должны заняться вашей
ногой!
Старый моряк потянулся к подносу.
— Не осталось ли там лауданума? Думаю, мне не помешало бы его
принять, — пробормотал он и в тот же миг потерял сознание.
К тому времени как они услышали звук подъезжающего экипажа, Большой Джон уже
уложил Тимкинса на койку Каррутерс и дал ему выпить лауданум с вином.
Доктор Суортли, приземистый энергичный мужчина в очках, осмотрев Лукаса,
одобрил произведенное прижигание и, спросив, чем смазывали бинт, согласился,
что вреда от этого не будет, а затем прописал настойку опиума, которая
действовала сильнее, чем лауданум.
— Он будет жить? — дрожащим голосом спросила Татьяна.
— Он сделал все, чтобы лишить себя этого шанса, — заявил доктор,
сдвигая очки на нос. — Человек, который приехал за мной, говорил, что
Лукас прискакал домой верхом. Откуда, интересно?
— Последняя весточка от него пришла из Парижа.
Доктор хмыкнул.
— Не может быть, чтобы он приехал из Парижа с такой глубокой дырой в
груди, иначе я бы сейчас подписывал свидетельство о его смерти. На всякий
случай я останусь здесь на ночь. А теперь позвольте мне подойти к другому
пациенту.
Тщательно осмотрев Тимкинса, доктор объявил, что его нога действительно
вывихнута в щиколотке.
— Должно быть, он испытывает мучительную боль. Как это случилось?
— Дог столкнул его с лестницы.
— Понятно. Где этот ваш огромный детина? Эй! — крикнул он,
выглянув в коридор. — Идите сюда и подержите его.
— Подними, придержи, — ворчал Большой Джон, входя в
комнату. — Это все, что от меня требуют, забывая о том, что у меня еще
и мозги есть.
Татьяна старалась помочь всем, чем могла: нарезала бинты, как велел доктор,
оглаживала края, пока он производил перевязку.
Закончив работу, Суортли взглянул на нее.
— Вы бледны как простыня. Выпейте-ка сами вина и отправляйтесь в
постель.
— Вино я, пожалуй, выпью, но останусь здесь на тот случай, если
потребуюсь ему.
Врач пожал плечами:
— Как вам будет угодно. Пойду попрошу вашу экономку прислать что-нибудь
подкрепиться; а вам рекомендую немедленно сообщить о случившемся матери его
светлости. Она сейчас, кажется, в Лондоне?
Татьяна кивнула, надеясь, что лицо не выдало охватившего ее смятения. Далси приедет сюда, и тогда...
— Разумеется. Я сейчас же отправлю ей письмо.
Татьяна решила отложить на потом свой страх перед графиней и перед ожидавшим
ее будущим — сейчас она радовалась возможности находиться рядом с Лукасом и
беспрепятственно всматриваться в его гордое, суровое лицо, которое она
любила больше всего на свете.
Последующие дни были заполнены хлопотами, связанными с уходом за больным, и
тревогами за его здоровье, так что Татьяне было некогда отдыхать.
Приезжавший каждый вечер доктор Суортли был удовлетворен явным улучшением
состояния лорда Стратмира: температура больше не повышалась, нагноение раны
прекратилось — но Татьяна не разделяла его оптимизма. Тимкинс через три дня
начал ходить до дому на костылях, которые изготовил для него Большой Джон,
тогда как Лукас все спал и спал. Постепенно она начала сомневаться, что он
вообще когда-нибудь придет в себя. Однако на пятый день утром Лукас
проснулся. В тот момент, когда Татьяна перевязывала ему рану, он шевельнулся
под ее руками, открыл глаза и снова закрыл, как будто ему мешало солнце,
лучи которого падали на кровать.
— Лукас!
Больной покачал головой и приоткрыл пересохшие губы, а Татьяна быстро смочила их влажной салфеткой.
— Не буду больше смотреть...
— На что ты не будешь смотреть?
— На тебя. Тебя там на самом деле нет.
— Конечно, я здесь. — Она провела рукой по его щеке.
— Это мне снится, — упрямо повторил Лукас.
Очевидно, он все еще находился под воздействием настойки опиума. Татьяна
наклонилась и робко прижалась губами к его губам. Господи, как давно ей
хотелось сделать это! Она оторвалась от него, но он снова притянул ее к
себе. Не открывая глаз, не спеша, он поцеловал ее, потом, подождав
мгновение, пробормотал:
— Так я и знал. Это всего лишь сон.
— Это не сон, — прошептала она.
Лукас приоткрыл глаза.
— Где я?
— Дома.
— Дома, — эхом откликнулся он и снова закрыл глаза. — Мне
нравится этот сон. Пусть он продолжится.
— Как пожелаете.
После этого случая процесс выздоровления пошел скорее. Татьяна проводила с
Лукасом почти все время, однако теперь, когда он пришел в себя, стала
осторожнее, стараясь, чтобы ее поведение не выходило за рамки приличий, по
крайней мере в то время, когда он бодрствовал.
Мало-помалу Лукас рассказал Татьяне о том, что с ним произошло. Он прибыл в
Париж сразу же после того, как в столицу вошли вооруженные силы союзников, и
немедленно отправился в посольство к лорду Уиллоуби. Тот не отказал в
помощи, но он был очень занят проблемой военнопленных и другими более
важными вопросами и посоветовал навести справки в русском посольстве, куда
Лукас и направился. Однако по дороге неизвестный человек ударил его ножом в
грудь.
— Какой ужас! — воскликнула Татьяна. — Ты его разглядел?
— К сожалению, нет — он напал сзади.
— Кто бы это мог быть?
— Да кто угодно — вор, голодный крестьянин, просто сумасшедший. Весь
город похож на сумасшедший дом. Там то и дело кого-то убивают — то ударом
ножа, то выстрелом.
— Ты обращался в больницу?
— Больницы переполнены ранеными. Я отправился в гостиницу, где прямо на
глазах у одного из старых приятелей адмирала упал, потеряв сознание. Он-то и
отвез меня на корабль, направлявшийся в Дувр... А теперь всего лишь один
вопрос: что заставило тебя написать последнее письмо?
Такого Татьяна не ожидала. Она-то думала, что Лукас спросит ее о поцелуе или
о том, почему она оказалась в Сомерли, хотя писала, что собирается в Лондон.
— Дело в том, что... — начала она, не зная, что сказать дальше. В ее
голове промелькнула дюжина вполне правдоподобных вариантов ответа. Она все
еще не могла решить, на каком из них остановиться... — Видите ли, у вашей
матушки возникли кое-какие подозрения относительно того, что я будто бы...
добиваюсь вашей благосклонности.
— И эти подозрения оправданны?
— Нет! — с неожиданной горячностью воскликнула Татьяна. — Я
сказала ей, что ничего подобного у меня и в мыслях не было, но она назвала
меня... всякими ужасными словами и, уезжая в Лондон, приказала оставаться
здесь в компании конюхов, так как это, по се мнению, самое подходящее
окружение для меня.
— И поэтому ты написала такое письмо?
— Слова, которые я не осмелилась показать графине, — это всего
лишь ошибка, потому что вы — это вы, а я — это совсем другое.
Лукас взглянул в открытое окно, за которым в свете восходящего полумесяца
шевелились на ветерке покрытые свежей листвой ветви ивы.
— Почему ты подчинилась ее воле?
— Графиня сказала мне, что вы поехали в Россию, чтобы выяснить мое
происхождение, и никогда не женились бы на мне, не узнав, кто мои родители.
Еще она сказала, что в таких обстоятельствах я могу рассчитывать только на
роль любовницы.
— Разумеется, тебе эта роль не подходит... — полувопросительно произнес
Лукас.
Она покачала головой.
— Я согласилась бы с радостью. Более того, я была бы счастлива.
— Зато я не согласен и хочу, чтобы ты стала моей женой.
— Нет.
Он стукнул кулаком по постели, перепугав Беллерофона.
— Что за несносная девчонка! Тебе хорошо известно, что я ни во что не
ставлю мнение света!
— Вот как? А мне известно, что с минуты на минуту может приехать ваша
матушка — она заставит вас внять доводам рассудка. Лучше я пришлю Тимкинса
перевязать вашу рану. Потому что очень устала и хочу спать.
— Татьяна! — Лукас крепко держал полу ее пеньюара.
— Нет, милорд!
Он оттолкнул ногой разделявший их столик, притянул Татьяну к себе и
нетерпеливо, страстно поцеловал. Губы его были горячи, как раскаленное
клеймо.
— О, Лукас! Не надо...
Раскрыв ворот пеньюара, он принялся покрывать поцелуями ее плечи и шею. Под
страстными поцелуями ее сопротивление таяло, как снег под лучами полуденного
солнца.
— Милорд! — Она все еще пыталась остановить его. — Прошу, не
заставляйте меня...
Он отпустил ее так неожиданно, что Татьяна, пошатнувшись, вынуждена была ухватиться за косяк двери.
— Заставлять тебя! Скажи мне откровенно — ты не любишь меня? Если это
правда, я никогда больше не прикоснусь к тебе.
— Я... — Она не находила слов. И куда подевалась ее хваленая сила воли?
Лукас улыбнулся:
— Разве я не предупреждал тебя однажды, что не следует бросать вызов
человеку, которому нечего терять? — Он развязал поясок на ее пеньюаре.
Ночная сорочка из тончайшей хлопчатобумажной ткани, отделанная кружевом, не
скрывала розовых сосков. С непостижимым терпением Лукас расстегнул одну за
другой крошечные костяные пуговки, потом склонил голову и прикоснулся губами
к ее груди.
Татьяна тихо охнула, испытав ощущения, от которых голова ее закружилась сильнее, чем от шампанского.
Лукас нетерпеливо обласкал языком сначала один розовый сосок, потом другой.
И девушка чуть не потеряла сознание от удовольствия.
— Ты пахнешь розами.
— Это мыло, которое мне дала миссис Смитерс, — честно сообщила
она.
— Нет, это ты. — Он приподнял ладонями нежные округлости грудей,
пощипывая соски кончиками пальцев. Раздвинув языком ее губы, он проник
внутрь, исследуя, пробуя внутреннюю поверхность, вторгаясь глубже и вновь
отступая, повторяя языком движения своих бедер. Татьяна подчинилась его
натиску, прижалась к нему всем телом, не думая больше о том, кто она и кто
он. Лукас однажды сказал ей, что она предназначена для чего-то большего.
Теперь она знала, что предназначена для него.
Ухватившись за подол, Лукас стянул с нее ночную сорочку и застыл в
изумлении, любуясь великолепием ее обнаженного тела. Он так долго смотрел на
нее, что она почувствовала смущение и ей захотелось чем-нибудь прикрыть
наготу, но он решительно сбросил с нее простыню, и его пальцы заскользили
вверх по икрам, по бедрам, поднялись еще выше, пока он не накрыл ладонью
треугольничек белокурых волос внизу живота.
— Кудряшки, — удивленно прошептал Лукас.
— Это единственное место, где вьются волосы.
— Мне нравятся кудряшки. — Он наклонился и прижался к ним губами;
потом, подложив ладони под ее ягодицы, приподнял ее и крепко прижался к ней
лицом, прикасаясь языком к самому сокровенному месту.
— Милорд, — задыхаясь прошептала Татьяна.
— Никогда больше не называй меня так! — Его голова на секунду
приподнялась.
— Хорошо, Лукас... но ты находишься в более выгодном положении по
сравнению со мной. — Он вопросительно поднял брови. — Я имею в
виду...
— Ах, это? — Он торопливо сорвал с себя одежду. — Так лучше?
Она не знала, что ответить. Его орудие любви гордо возвышалось перед ее
глазами. Она робко прикоснулась пальцем к его гладкой, округлой головке и
тут же почувствовала, как содрогнулось тело Лукаса.
— Я не сделала тебе больно?
— Боже милосердный! Сделай так же еще разок!
Успокоенная, она обхватила ладонью символ его мужественности, и Лукас
вздрогнул, как вздрагивал обычно Бел-лерофон, когда она почесывала его за
ухом. При этой мысли Татьяна фыркнула.
— Чему ты смеешься?
— Оказывается, мужчины похожи на собак...
— Животные. Все мы одинаковы. — Его пальцы тем временем
поглаживали кудрявый треугольник, отыскивая горячее, влажное средоточие ее
женственности.
— Лукас! Любовь моя... — Татьяна раздвинула колени, и его член оказался
внутри ее тела. Она судорожно глотнула воздух. Он был такой огромный, такой
мощный!
Вторгшись в ее тело, Лукас помедлил в нерешительности, и она прижалась к
нему, желая раствориться в нем, стать с ним одним целым.
— О, дорогая, видит Бог, я не могу больше сдерживать себя!
Но Татьяна этого и не хотела. Что бы ни означал этот танец, который он
исполнял в безумном ритме, она была намерена позволить ему станцевать его до
конца. Его броски внутрь ее тела участились и стали глубже, и она вдруг
почувствовала ответную реакцию своего тела, горячую волну желания,
захлестнувшую все ее существо.
— Лукас, — с трудом переводя дыхание, шепнула она, — что это?
Он на мгновение остановился, с гордостью глядя на нее сверху вниз.
— Любовь. Настоящая любовь... — Пробормотав эти слова, он снова
опустился на нее и еще ускорил темп, пока ей не показалось, что сама душа ее
взмыла выше, чем фейерверки на празднике у принца-регента.
Потом они вместе вернулись на землю. Татьяна долго лежала не двигаясь,
прислушиваясь к тяжелому дыханию Лукаса, с радостью ощущая на себе вес его
тела. Ее вдруг охватил страх: что с ним? Почему он лежит без движения?
Господи, наверное, она его окончательно доконала! О чем только она думала?
Он застонал, подтвердив ее опасения.
— Хочешь, я дам тебе кларета? — прошептала она.
Лукас вдруг рассмеялся.
— Силы небесные! А что в ответ я должен дать тебе? Хочешь все
королевские регалии?
Несколько успокоившись, она провела пальчиком по его небритой щеке.
— Я испугалась, что окончательно убила тебя.
— Так оно и есть. Но не сомневайся, я быстро оживу снова. — Он
перекатился на спину и лег на подушки.
— И все же мне кажется, что немного кларета... — Потянувшись к столу,
Татьяна хотела взять бокал, но Лукас в это время протянул руку к ее щеке и
нечаянно опрокинул бокал. Вино, выплеснувшись, расплылось пятном на белой
простыне.
Татьяна поднялась на колени и стала промокать пятно подолом ночной сорочки.
— Ах, какая я неуклюжая — испортила твою постель!
— Вернее было бы сказать: ты ее освятила. — Лукас приподнялся и,
спустив ноги с кровати, сел. Татьяна, замерла, заметив еще одно красное
пятно.
— Это не кларет, — прошептала она.
Он взглянул туда, куда указывала она, и по его лицу расплылась
удовлетворенная улыбка.
— Нет, это не кларет. Это символ твоей девственности.
— Моей... — Она покраснела. — Но ведь так оно и должно быть. Ты
как будто удивлен?
Он взял ее за подбородок и повернул лицом к себе.
— Я не удивлен, любовь моя, я обрадован. Ты ведь была помолвлена с
Петром...
— Ну да, и обнималась с ним под соснами!
— Для меня это не имеет значения. Никакого.
За закрытой дверью раздался унылый вой Беллерофона.
— Бедняга, — пробормотал Лукас, целуя Татьяну. — Я непременно
должен найти ему подружку.
— Может быть, одного из спаниелей твоей матушки?
— О нет. Подружка должна быть той же породы. — Он почувствовал,
как напряглась Татьяна. — Полно, как ты можешь! После всего, что было
между нами... — Его слова снова прервал вой под дверью. — Пропади
пропадом этот пес! Где черти носят Смитерса, почему он не уведет его отсюда?
— Я сама. — Татьяна потянулась за своим пеньюаром.
— Оставайся на месте. Это все же мой пес, хотя ты, кажется, считаешь
его своим.
Когда Лукас встал с кровати, Татьяна заметила, что он уже полностью
восстановил свою мужскую мощь. Она лежала на спине, заложив руки за голову,
и думала, что он прав. После всего, что произошло между ними, ей больше
нечего опасаться.
Лукас открыл дверь, и Беллерофон немедленно ворвался в комнату. Подпрыгнув,
он в диком восторге лизнул хозяина в лицо, а потом вскочил на кровать.
Татьяна фыркнула, но, заметив чью-то тень в коридоре, снова потянулась за
пеньюаром.
— Имею четь оповестить вас о прибытии ее светлости вдовствующей
графини, — послышался предельно почтительный голос Смитерса. —
Может быть, вам будет удобнее, милорд, увидеться с ней немного позже?
— Черт побери! — выругался Лукас, хватая свой халат.
— Сынок, дорогой! — Графиня, отстранив рукой дворецкого, появилась
на пороге комнаты. — Я выеха
...Закладка в соц.сетях
