Жанр: Любовные романы
Безрассудная леди
...sp;— В отчаянии качая
головой, Далси бросилась в кресло. — И потом, почему ты думаешь, что мы
будем в безопасности в Сомерли, когда ты уедешь?
— Я все предусмотрел. Ты сегодня же напишешь миссис Катберт, леди
Паркер и всем прочим, кого это может касаться, и сообщишь им, что вам с
Татьяной пришлось срочно поехать в Италию в связи с неожиданной болезнью
одной из ее родственниц, а Татьяна сообщит то же самое Сюзанне, Фредди и
другим своим друзьям. Тимкинс наймет дюжину крепких парней, чтобы охранять
дом — их можно также использовать, чтобы вскопать землю в розарии. —
Лукас виновато взглянул на Татьяну. — Боюсь, тебе там будет до смерти
скучно: ни посетителей, ни верховых прогулок, ни развлечений.
— Но я могла бы поехать с вами, — робко предложила она.
— Ей будет скучно? — возмущенно переспросила Далси. — А
каково будет мне?
— Ты потеряла право на то, чтобы учитывались твои интересы, когда нынче
вечером продала Татьяну дьяволу.
Графиня собралась было протестовать, но, заметив гнев в глазах сына,
передумала и гордо удалилась вверх по лестнице.
Лукас снова перевел взгляд на Татьяну.
— Спасибо за предложение, но я все же поеду один. Пиши мне на адрес
посольства в Санкт-Петербурге.
— Милорд...
— Ты сегодня называла меня Лукасом. Я хотел бы снова услышать, как ты
делаешь это.
— Лукас, не уезжай.
— Возможно, в твоих силах убедить меня.
— Каким образом?
Он взглянул на нее, поманил к себе и указал пальцем на свои губы. Татьяна
отвела взгляд.
— Что такое? Ты отказываешься поцеловать меня, когда я собираюсь
рисковать ради тебя своей жизнью?
— Лучше бы ты отослал меня назад.
— Извини, этого я не могу сделать. Когда в меня стреляют, я воспринимаю
это как личное оскорбление.
— Что ты надеешься там выяснить? — спросила она. — Что за
сумасбродная затея!
— Поживем — увидим. Подойди сюда.
Татьяна неохотно приблизилась к нему и, приподнявшись на цыпочки,
прикоснулась губами к его щеке.
— Вот твой поцелуй. Храни тебя Бог.
Он поймал ее за локоть.
— Даже своих собак ты целовала горячее!
Проговорив это, Лукас с нежностью прикоснулся губами к ее губам. Он смотрел
в ее глаза, словно пытаясь заглянуть ей в душу. Она тоже смотрела на него,
понимая, что ее дальнейшие действия навсегда изменят судьбы каждого из них.
— Лукас, — запинаясь прошептала она. — Ох, Лукас...
Буря разразилась внезапно и яростно. Он целовал ее шею, плечи, глаза; его
поцелуи обрушились на нее, как недавно обрушился на них обоих дождь.
Пальцы Лукаса зарылись в ее роскошные волосы.
— Если бы ты только знала, как давно мне хотелось сделать это! —
воскликнул он и рассмеялся, когда длинные белокурые пряди накрыли их, словно
занавес, навсегда отделивший его от прошлого.
Подхватив Татьяну на руки, Лукас закружил ее по комнате, прижимая к себе так
крепко, что она чувствовала, как бешено бьется его сердце.
— Татьяна. Какое милое имя, — пробормотал Лукас, нежно прикасаясь
губами к ее уху. Затем он прервал танец и, держа ее на расстоянии вытянутой
руки, стал с улыбкой вглядываться в нее. Его пальцы, прикоснувшись к ее шее,
скользнули ниже, под промокший от дождя шелковый лиф платья. — Какая ты
красавица! — Его большой палец прикоснулся к затвердевшему соску, и она
охнула, почувствовав, как его прикосновение отдалось во всем теле, заставив
ее задрожать от желания. Взяв в ладонь ее грудь, он прижался к ней губами
сквозь шелк, описывая языком круги вокруг соска. Потом, снова подняв, Лукас
отнес ее на диван и, едва успев уложить, принялся развязывать шнуровку на
платье.
В этот момент на лестнице раздались шаги. Покраснев от смущения, Татьяна едва успела высвободиться.
Появившись в дверях, Далси удивленно подняла брови.
— У меня... неожиданно закружилась голова, — пролепетала
Татьяна. — Лукас был так добр... — Она замолчала, не договорив, потому
что увидела сожаление и даже гнев в его глазах. Что она натворила! Теперь он
подумает, что она его не любит. Но что еще она могла сказать?
Некоторое время все молчали, потом Лукас резко поднялся на ноги.
— Если хотите, кузина, я могу отнести вас наверх в вашу комнату.
Татьяна покачала головой:
— Нет, нет, спасибо. Мне уже гораздо лучше. В этом нет
необходимости. — Отвратительные, ничего не значащие слова... Она
чувствовала в их глухих звуках последние догорающие искры их страсти,
обратившейся в ничто, как огоньки фейерверка над морем.
— В таком случае, — заявила графиня, — тебе лучше подняться
наверх и качать собирать вещи, дорогая.
— Да, миледи. — Татьяна с трудом поднялась с дивана, прошла мимо
Лукаса, стараясь не вспоминать вкус его губ и прикосновение его рук.
У двери она обернулась.
— Благодарю вас за то, что спасли меня сегодня, кузен.
— Не стоит, — сказал он в ответ, и от этих слов у нее заныло
сердце.
Глава 19
Татьяна не ожидала, что будет так сильно тосковать по нему — она пыталась
забыться, учась игре на фортепьяно и вышиванию, но никакие занятия не
приносили ей облегчения.
Привычный порядок в доме был нарушен. Матросы, которых нанял для охраны
Тимкинс, — народ шумный и беззаботный — любили похохотать, горланили
песни и пугали служанок. Графиня с трудом переносила их присутствие и свое
вынужденное заточение и, по мнению Татьяны, с трудом терпела ее за то, что
из-за нее Лукас вынужден был рисковать жизнью в стране, объятой войной.
Время от времени они получали письма из Санкт-Петербурга, в которых Лукас
сообщал о том, как продвигается его расследование. Письма были короткими и
деловыми, словно он писал отчеты в министерство иностранных дел. Далси
диктовала Татьяне ответы, в которых неизменно жаловалась на отсутствие
компании, отвратительную погоду, утомительное ожидание и ужасных матросов,
превративших жизнь в Сомерли в сущий ад.
Осенью зацвели поздние сорта роз. Ноябрь тянулся бесконечно долго, и по мере
приближения рождественских праздников в письмах графини все чаще прорывалось
раздражение. Она снова и снова спрашивала сына, как долго еще намерен он
оставаться в России.
В середине декабря Лукас написал им, что побывал в Липовске. Уничтожение
Мишакова власти официально приписывали набегу казаков, хотя всем было
известно, что за последние две сотни лет ничего подобного не случалось.
Читая эти строки, Татьяна представляла себе деревню зимой и бесконечные
белые просторы вокруг.
В самом начале нового года от Лукаса снова пришло письмо — оно было
адресовано Татьяне, и она торопливо прочла его, пока Далси еще была в
постели.
Санкт-Петербург 7 января 1814 года Дорогая моя Татьяна, извини, что письмо короткое. Сегодня я уезжаю в Оренбург, где
сейчас находится царь. Мне стало известно, что среди его офицеров имеется
некто Платов, атаман донских казаков. Надеюсь, что он прольет свет на то,
что произошло в М. Судя по рассказам, он совершенный дикарь, не говорит ни
на одном языке, кроме своего родного, и ездит на великолепном белом жеребце,
который пронес его целым и невредимым сквозь бесчисленные сражения. Даже
если мне не удастся заставить его рассказать о событиях в М., я по крайней
мере попытаюсь купить у него этого жеребца, сколько бы он за него ни
запросил. Я имел короткую аудиенцию у царя, перед которым ты так
преклоняешься, и должен признать, что мое мнение о нем в корне
изменилось. После разговора с Платовым я отправлюсь в Париж. Я начинаю
понимать, что Казимир находился в самом центре этой загадочной истории. В
дальнейшем прошу любую корреспонденцию направлять по адресу посольства в
Париже. Сейчас я сижу у огонька с пером в руке и размышляю, что еще мне
следует добавить. Если обстоятельства сложатся так, что война или несчастный
случай навсегда вычеркнут меня из твоей жизни, я хочу сказать тебе
следующее: в своем последнем письме ты пожелала мне любви в новом году, а я
молю Бога, чтобы у меня была твоя любовь на все времена. Можешь, если хочешь, считать, что это признание сделано под
воздействием водки. Да, она ударяет в голову — совсем как ты, — кроме
нее, здесь нечего пить. Отправлю-ка я, пожалуй, это письмо немедленно, чтобы
не пожалеть потом. Твой Лукас Стратмир, граф Сомерли. — Где оно? Смитерс сказал мне, что ты получила письмо.
Татьяна вздрогнула и опрокинула чашку с чаем. Горячая жидкость растеклась по
странице, смыв слова, которые она не успела прочесть еще раз, чтобы
насладиться их смыслом; на месте слов, о которых она могла лишь мечтать,
образовалась лужица.
— Лукас написал, когда возвращается домой?
— Он... он едет сначала в Оренбург, потом в Париж.
— Боже мой, так рисковать — и ради чего? Если уж он и впрямь
беспокоится о твоей безопасности, то почему бы ему не приехать домой и
самому не присматривать за тобой, вместо того, чтобы полагаться на этих
головорезов! — Услышав, как матросы снова завели какую-то песню, Далси
зажала руками уши. — Еще немного — и я сбегу в Лондон! Впрочем, Лукас
наверняка будет ждать ответ. Мы напишем его вместе и отправим утром.
Надеюсь, нам удастся отговорить его от этой безумной поездки в Париж! Ты
готова? Пиши.
Сомерли-Хаус, Дорсет 21 января 1814 года Дорогой Лукас, мы посылаем это письмо срочной почтой в Оренбург в надежде
перехватить тебя там. Если ты поедешь в Париж, помни, что нам здесь очень
плохо — мы лишены возможности общаться с людьми нашего круга, зато вокруг
эти ужасные матросы. Но чтобы ты не думал, будто мы способны только жаловаться и совсем
забыли о делах, сообщаем тебе общую сумму дохода за 1813 год, которая
составляет... Татьяна удивленно охнула.
— Что такое? Дела обстоят так плохо? — встревоженно встрепенулась
графиня.
...сорок тысяч фунтов. — Ты уверена, что это правильная цифра? Вдвое больше того, что получали
при адмирале, упокой Господь его душу! — Далси с довольным видом
потерла руки. — Ну, подождите, скоро я вернусь в Лондон! Теперь, когда
я знаю сумму доходов, он не посмеет отказать мне ни в чем, и я должна
подумать, как мне распорядиться всем этим богатством! Возможно, надо купить
новый городской дом... или лучше два — один для нас, а другой — для него,
когда он женится. Хорошо бы об этом поскорее узнала леди Шелтон! Лукас
теперь стал более чем завидным женихом! Вот что, напиши так:
Ваша матушка считает, что возросший доход заставит наконец вас
жениться на подходящей молодой леди. Мы обе просим вас не ездить в Париж.
Возвращайтесь домой, где вас страстно ждут. Сердечно любящие вас Далсибелла, леди Стратмир. Мисс Гримальди. — А теперь дай мне сургуч. Я запечатаю письмо и отнесу его Смитерсу
лично, чтобы он сегодня же отправил его с Костнером. Ты хорошо написала,
Татьяна, лучше, чем когда-либо.
Оренбург 4 февраля 1814 года Дорогая кузина, ваше письмо дало мне немалую пишу для размышлений. Простите, если
я чем-нибудь вас обидел. Постараюсь больше не докучать вам подобными
излияниями. Мои попытки вызвать на откровенный разговор этого удивительного
Платова были напрасны — он занят только войной, и вы, наверное, были бы от
него в восторге. Это человек действия. Уверен, что уж он-то не сидит над
бухгалтерскими книгами — если таковые имеются у казаков. Меня бесконечно
радует, что мама считает, будто я стал более завидным женихом благодаря
увеличившимся доходам. Могу представить себе, как ей не терпится поделиться
этой новостью со своими приятельницами в Лондоне. Пусть потешит себя, но вы
должны знать: я более чем когда-либо уверен в том, что не женюсь. В Париж я все-таки еду. Завтра. Боюсь, что дальнейшая переписка
превратится в бесполезную нагрузку для вас, хотя мама, возможно, будет
настойчиво направлять письма для меня на адрес посольства в Париже. Ее могло
бы, возможно, разубедить то, что известно мне о планах союзников, однако я
вынужден об этом молчать, как и о многом другом, что переполняет мое
сердце. Надеюсь скоро вернуться и освободить вас из заточения, в котором вы оказались. Искренне ваш Лукас Стратмир, граф Сомерли. — Ох, пропади все пропадом! — воскликнула Татьяна с яростью.
Графиня, проходившая в этот момент мимо двери, заглянула в комнату.
— Дорогая, в чем дело? Плохие вести от Лукаса?
— Нет, то есть да! Он все-таки едет в Париж.
— Как? Против моего желания? Просто не верится! Ты, должно быть, что-
нибудь не так поняла.
Далси с неожиданным проворством подбежала к Татьяне и выхватила письмо у нее
из рук, прочла его один раз, перечитала снова... Ее глаза пристально
взглянули на Татьяну поверх страницы.
— Что это за излияния, которыми он не намерен больше докучать тебе?
— Не знаю, миледи, — тихо сказала Татьяна и, почувствовав, как по
щеке поползла непрошеная слеза, зарылась лицом в шерсть Беллерофона.
Последовала продолжительная пауза.
— Мой сын признавался тебе в любви? — четко произнося слова,
спросила Далси.
— Нет, — сказала Татьяна, хотя ей было больно лгать и очень
хотелось с гордостью ответить
да
.
— О, теперь я вижу, ты не так уж плохо устроилась. Подумать только,
какую змею я пригрела на своей груди! — Графиня отвернулась, всем своим
видом изображая отчаяние. — Я относилась к тебе, как к собственной
дочери — нет, даже лучше, чем к дочери! Разве я тебе хоть в чем-нибудь
отказывала?
— Я могла бы сделать его счастливым, — сказала Татьяна. —
Уверена, что смогла бы.
Казалось, Далси вот-вот рассмеется.
— Не слишком ли ты много о себе вообразила, дорогая? Если Лукас не
найдет никаких подтверждений того, что твои родители не являлись простыми
крестьянами, он не предложит тебе выйти за него. Такой горький опыт у него
уже был в жизни. Самое большее, на что ты можешь надеяться, это получить
полную свободу действий.
Татьяна гордо вздернула подбородок.
— А кто сказал, что я не приму это предложение?
— Конечно, примешь, — проворковала графиня вкрадчивым
голосом. — Что еще можно ожидать от таких, как ты?
Татьяна с трудом заставила себя дождаться, пока Далси вышла из комнаты, и
лишь потом разрыдалась.
Она долго плакала, обняв Беллерофона, а в доме тем временем шумно готовились
к отъезду графини: суетились слуги, доставая из кладовой дорожные сундуки,
громким голосом отдавал приказания Смитерс. Удрученное состояние Татьяны еще
более усугублялось тем фактом, что Далси, безусловно, имела право сердиться
— ведь речь шла о ее сыне.
Лукас заслуживает лучшего, — думала она, — и если я по-настоящему
люблю его, то не захочу, чтобы он женился на женщине не своего круга
.
А вдруг он по-настоящему любит? Ничего, со временем, если они будут далеко
друг от друга, его чувство постепенно потускнеет, как прошла его страсть к
Джиллиан Иннисфорд, как прошла ее любовь к Петру.
Всхлипнув последний раз, Татьяна отпустила дога, подошла к письменному
столу, взяла листок веленевой бумаги и с тяжелым сердцем принялась писать.
Сомерли-Хаус, Дорсет 23 февраля 1814 года, Дорогой кузен, я пришла в смятение, узнав из вашего письма о том, что вы все-таки
отправляетесь в Париж. Не могу понять, ради чего вы обрекаете себя на все
эти неприятные хлопоты. Мне очень жаль, но вы, по-видимому, неправильно
истолковали мое поведение и мое письмо. Если это так, то я прошу у вас
извинения. Погода у нас стоит отвратительная, а отсутствие общества настолько
тягостно, что мы намерены перебраться в Лондон. Мне кажется, я и дня больше
не смогу прожить без танцев, театров и всех прочих развлечений, которые
очень полюбила. Умоляю вас, не обижайтесь; я уверена: все, что вы делали,
было продиктовано самыми добрыми намерениями. О моей безопасности не беспокойтесь: надеюсь, что, как только мы
вернемся в цивилизованный мир, я найду достаточно молодых людей, готовых
обеспечить ее. Чем больше я думаю, тем более невероятным мне кажется
предположение о том, что те два случая, которые послужили причиной вашего
отъезда, как-нибудь связаны друг с другом или каким-либо образом направлены
против меня. Я уверена, что ни для кого никакой ценности я не представляю и
никому нет дела до того, что со мной случится. С почтением ваша кузина Татьяна Гримальди. Закончив письмо, девушка запечатала конверт и, отнеся его вниз, оставила на
пристенном столике в вестибюле.
На обратном пути Татьяна встретила дворецкого, направлявшегося куда-то с
неизменно высокомерным видом.
— Смитерс! — окликнула она его. — Узнайте у Костнера, нет ли
у кого-нибудь из его помощников запасных бриджей и рубахи.
— Для какой цели, мисс?
— Цель очень простая — я намерена снова работать с лошадьми и собаками.
Впервые за все время их знакомства на физиономии дворецкого появилась
искренняя улыбка.
— Слушаюсь, мисс. Я немедленно об этом позабочусь.
Хоть один человек в Сомерли-Хаус будет сегодня доволен
, — подумала
Татьяна, устало поднимаясь по лестнице.
Все последующие дни Татьяна занималась тем, что выгуливала лошадей, возилась
с собаками, чистила стойла, подносила овес, воду и сено, помогая Костнеру.
Она также сменила свои просторные апартаменты на маленькую комнатку в
мезонине, и Каррутерс оказалось нелегко приспособиться к изменившемуся
положению хозяйки. Все же она осталась в Сомерли, хотя Татьяна уговаривала
ее уехать в Лондон и искать себе новую работу.
Весна постепенно вступала в свои права: зазеленели живые изгороди, покрылись
цветами дикие яблони, на цветочных рабатках из земли появились сочные
зеленые побеги. Только в сердце Татьяны стояла зима — бесконечная, холодная
русская зима. Она работала до изнеможения, так что вечерами, добравшись до
своей убогой постели, валилась с ног от усталости.
В первую неделю апреля случилось нечто странное: на базаре к кухарке подошел
какой-то незнакомец и принялся расспрашивать ее о местонахождении мисс
Гримальди. Как впоследствии рассказывала кухарка, она в тот момент чуть не
забыла, что им всем было приказано держать это в тайне, но быстро взяла себя
в руки и ответила ему, как учили, что, мол, мисс Гримальди находится в
Италии у родственницы.
У какой родственницы?
— спросил незнакомец. Кухарка
сказала, что ей больше ничего не известно. Что-то в этом человеке показалось
ей подозрительным, объяснила она слугам, собравшимся за кухонным столом к
ужину.
В тот вечер Татьяна, раздеваясь, услышала за дверью тяжелые шаги. Выглянув
из двери, она увидела садовника, сидевшего на стуле; рядом стоял
прислоненный к стене мушкет.
— Тимкинс! Что вы здесь делаете?
— Хозяин приказал нам присматривать за вами, — бесстрастным
голосом объяснил старый моряк. — Вот я и присматриваю.
— Прошу вас, ложитесь спать! — Татьяна была крайне
сконфужена. — Нет никакой необходимости принимать такие чрезмерные меры
предосторожности.
— Мне лучше знать, — заявил Тимкинс. Затем он рассказал Татьяне о
том, что узнал от кухарки.
— Это, несомненно, был какой-нибудь друг — Фредди Уитлз или кто-нибудь
еще, кто приехал в эти места по делам.
Однако ее слова не убедили Тимкинса. Постепенно она привыкла к его
присутствию, но такая безграничная преданность Лукасу не переставала
поражать ее.
— Надеюсь, Тимкинс, — сказала однажды Татьяна, когда слуга
заступил на свое ночное дежурство, — что, когда хозяин женится, вы
будете так же хорошо служить его супруге, как служите мне.
Старый моряк выбил трубку и пристально взглянул на нее здоровым глазом.
— Думаю, это будет зависеть от того, какую женщину он выберет.
Однажды ночью Татьяна никак не могла заснуть, несмотря на помощь сочинений
Гиббона в качестве снотворного. Ее тревожили мысли о будущем. Если Лукас
женится, то едва ли можно ожидать, что его супруге понравится ее присутствие
в поместье, а Далси не станет вывозить ее в свет ни в Лондоне, ни в
Брайтоне. Куда ей податься, если новая леди Стратмир вышвырнет ее вон? При
мысли о Фредди Уитлзе девушка поежилась. Но теперь даже для Фредди она
недостаточно хороша. Она никто — такая, какой была три года назад.
Услышав топот копыт по покрытой щебнем дорожке внизу, Татьяна села в
постели. Может, это Костнер возвращается домой? Но нет — у него был
свободным вчерашний вечер. Кто бы это мог быть?
Она подошла к маленькому оконцу, но оттуда не было видно главного входа.
Сама не зная почему, Татьяна накинула пеньюар. Бслле-рофон, насторожившись,
застыл между окном и дверью. Посмотрев на него, она постучала в дверь и тихо
спросила:
— Тимкинс? Вы не спите?
Никто не ответил, и его похрапывания, к которому она успела привыкнуть, тоже
не было слышно. Она отодвинула задвижку, чуть приоткрыла дверь и испуганно
отскочила в сторону, потому что дог неожиданно вырвался наружу. Стул и
трубка Тимкинса остались на месте, но его самого нигде не было видно. Пес
прыжками мчался по коридору к лестнице.
Татьяна побежала за ним следом и начала спускаться по лестнице.
— Беллерофон! — негромко позвала она, В доме было темно и тихо,
даже с кухни не доносилось ни звука. Куда, черт возьми, подевался Тимкинс?
Она спустилась еще на несколько ступенек и остановилась как вкопанная,
услышав пронзительный женский крик.
Кричали в западном крыле, где находились ее бывшие комнаты. Теперь там спала
только Каррутерс. И куда умчался Беллерофон? Если в дом проник кто-то
посторонний, то почему дог не лает?
Татьяна обогнула угол, спустилась на лестничную площадку и испуганно охнула,
наткнувшись босой ногой на тело человека. Она заставила себя нагнуться и
ощупать лежащего: грубый сюртук, вьющиеся волосы, крючковатый нос... Человек
пошевелился.
— Тимкинс! — прошептала она и услышала его стон.
— Кто-то... я слышал, как он вошел...
Снова раздался женский вопль.
— Каррутерс! — воскликнула Татьяна.
— Никуда не ходите, мисс. Возвращайтесь в постель — так он вас не
найдет.
— Я не могу бросить Каррутерс!
— Он пришел за вами, миледи.
Татьяна тоже была уверена в этом.
— Он вас ударил?
— Нет, во всем виновата эта проклятая собака, это она столкнула меня с
лестницы — мчалась, словно в доме пожар, и сбила меня с ног.
— А где же ваши матросы?
— Мне показалось, что будут поздние заморозки, и я послал их укрыть
розовые кусты.
Татьяна почувствовала, как Тимкинс вложил ей в руки свой мушкет.
— Вы умеете стрелять, миледи?
— Если потребуется, сумею, — ответила она, взяв мушкет под
мышку. — Вы идете?
— Если не ошибаюсь, у меня сильно вывихнута нога.
Со стороны западного крыла послышался громкий плач, и Татьяна, поднявшись,
направилась в коридор.
— Возвращайтесь в постель! — крикнул Тимкинс.
Не обращая внимания на его слова, девушка пошла по темному коридору к
комнате Каррутерс.
Плач прекратился, и Татьяна, потрогав дверь рукой, убедилась, что она
закрыта; однако из-под двери, ведущей в ее бывшие апартаменты, пробивался
свет. Татьяна на цыпочках подкралась к двери. Мушкет лежал на ее плече. Она
солгала Тимкинсу: как им пользоваться, она не имела ни малейшего понятия,
однако оружие придавало ей храбрости.
Потоптавшись возле двери и приложив к ней ухо, Татьяна услышала медленное
тяжелое дыхание. Беллерофон? Но нет, он, должно быть, мертв, иначе лаял бы
как сумасшедший.
Нащупав дверную ручку, девушка бесшумно открыла дверь. Ослепленная светом,
она поморгала глазами, потом увидела свой шкаф, письменный стол, кровать...
и что-то громоздкое, темное, что лежало поперек кровати. Это не могла быть
Каррутерс. То, что лежало на кровати, было слишком велико, имело слишком
много конечностей и — силы небесные — две головы!
— Что это? — в ужасе прошептала она и чуть не л
...Закладка в соц.сетях
