Жанр: Любовные романы
Миссис де Уинтер
...акое-то время пожить, хотя я
знала, что если даже нам придется очищать Коббетс-Брейк от всей мебели и
делать ремонт, мне бы хотелось жить там, я готова была временно ограничиться
несколькими комнатами. Мы принадлежали этому месту и никакому иному, и
некоторые неудобства ровным счетом ничего не значили.
Говорили, что это был самый теплый май за последние годы, никогда еще тепло
не приходило так рано; никто не мог предсказать, какие сюрпризы погода
собирается преподнести впоследствии, но не воспользоваться этими
благодатными днями было бы грешно.
И мы пользовались. Англия пахла весной, цветами и травами, пролеска почти
сошла, однако, проезжая через леса и рощи, мы то и дело видели, как что-то
голубело под первыми свежими листьями. Дважды в дороге мы останавливались.
Сквозь ажурные ветви над головами синело небо, у наших ног пробивались
влажные, прохладные цветы. Я наклонилась, погрузила в цветы руку и, закрыв
глаза, стала жадно вдыхать их пьянящий аромат. — Нет смысла их
набирать, — сказал Максим. — Через час они завянут.
Возникло воспоминание детства: бледные, чахлые желтовато-зеленые стебельки,
которые свешивались с корзины на моем велосипеде; не удержавшись, я набрала
целую охапку цветов, чтобы мама поставила их в вазу, свято веря в то, что
она каким-то волшебным образом способна их оживить. — Конечно же, она
их не оживила, — сказала я, поднимаясь. — И ты извлекла из этого
урок. — Вероятно.
Он стоял и смотрел на меня, и я обратила внимание, как изменилось, как
посветлело его лицо, он стал выглядеть моложе, моложе даже, чем выглядел
тогда, когда я впервые его встретила; ну да понятно, тогда он казался мне
весьма солидным по возрасту.
Нарциссы и яблони отцвели, зато вовсю бушевала сирень, возле каждого дома
можно было видеть ее кусты с белыми и бледно-лиловыми гроздьями; росший по
обе стороны дороги боярышник был облеплен грязновато-белыми цветами; выйдя
из машины, мы тут же почувствовали его характерный горьковатый аромат,
настоянный на послеполуденном солнце, и на меня пахнуло запахом детства; я
вдруг во всех подробностях вспомнила, как когда-то сидела под большим кустом
в саду пожилой женщины; мне тогда было лет пять или шесть, я обрывала
цветущие веточки, играла ими и выкладывала из них на земле узоры. Годы
детства — счастливейшее время, которое оборвалось для меня со смертью
отца, — как будто приблизились ко мне, стали отчетливее и ярче, чем
виделись раньше, а все последние годы — до встречи с Максимом и более
поздние, связанные с Максимом, Мэндерли и изгнанием, — отдалились,
померкли и ушли в тень. Как будто из настоящего был перекинут мост в далекое
прошлое.
По мере того как мы продвигались в глубь страны, все больше бросался в глаза
белый цвет: белые овцы, высокие белые головки бутеня, выглядывающие из
каждой канавки, ландыши в тенистых уголках садов. Я чувствовала себя снова
невестой, как тогда, когда мы ехали в Мэндерли, однако, взглянув на Максима,
сидевшего рядом в машине, я не стала об этом говорить, поскольку не хотела,
чтобы какое-нибудь напоминание или воспоминание омрачило этот день. Мы не
спешили, не было никаких причин торопиться. Мы задерживались у каждого
привлекшего наше внимание объекта, у нас был поздний, удивительно приятный
ленч, потом, некоторое время спустя, мы остановились, чтобы осмотреть собор,
разглядеть его окна, крышу и удивительные каменные арки, словно никогда
раньше ничего подобного не видели. Когда мы вышли из собора, освещение
изменилось, здания окрасились в лимонный цвет, день сменился предвечерьем.
Последние несколько миль Максим по моей просьбе ехал очень медленно, я
старалась запомнить дороги и подъезды. Мы заранее позаботились о том, чтобы
миссис Пек, хозяйка ближайшей фермы, открыла ворота в Коббетс-Брейк. Мы
сразу бегло осмотрим дом, а на следующее утро вернемся, чтобы приступить к
делам. Нас никто не будет ожидать, никакие слуги не будут встречать нас,
выстроившись вдоль лестницы и подъездной дорожки, не будет никаких
любопытных взглядов в мою сторону, не будет миссис Дэнверс. Этот дом будет
принадлежать только мне, мне и Максиму.
Мы доехали до того места, где стоял старый деревянный дорожный знак. —
Остановись, — сказала я и открыла дверцу. После того как мотор заглох,
я услышала в звенящей тишине воркование лесных голубей, устроившихся над
нами на деревьях. Воздух был ароматный, чуть пахло сыростью. —
Поезжай, а я пройдусь пешком.
Я не хотела появляться парадно, проделав путь по подъездной аллее, ведущей к
главному входу. У меня появилось желание подойти к нему постепенно, как бы
случайно, чтобы снова увидеть дом с травянистых склонов чаши, в которой он
располагается, и лишь затем спуститься по косогору и войти в одну из боковых
калиток. Мне "вдруг почему-то не захотелось делить эти первые мои
впечатления ни с кем, даже с Максимом, на короткое время у меня возникло
странное желание, чтобы этот дом был полностью моим.
Максим понял. Он улыбнулся, развернул машину и отъехал назад, оставив меня
одну. Я стояла с закрытыми глазами, чувствуя, как колотится сердце, слыша,
как забеспокоилась в листве какая-то птица. Затем я стала спускаться по
узкой тропинке, заросшей диким чесноком, крапивой и травой, надо мной
нависали ветви высоких кустов, и мне приходилось отводить их рукой.
Освещение было каким-то зеленоватым, однако в нем не таилось ничего
зловещего, все вокруг выглядело свежим и совершенно невинным; над моей
головой не было кроваво-красных рододендронов, я не заметила ничего
редкостного и непривычного, все казалось естественным и знакомым. Дорогу мне
перебежал кролик и спрятался в нору, на мгновение я увидела один его
удивленный полупрозрачный глаз, которым он уставился на меня.
Прошлый раз, когда я была здесь, свет свободно проходил через почти
совершенно голые ветви, сейчас же деревья настолько разрослись в стороны и
вверх, что я продвигалась в своего рода зеленом тоннеле и лишь спустя
некоторое время, отодвинув в сторону разлапистую ветку, словно вынырнула
наружу и оказалась в лучах вечернего солнца. И вот Коббетс-Брейк передо мной
— спокойный, тихий, красивый.
Я смотрела на него, целиком охватывая взглядом: дом не был слишком большим.
Кажется, я и теперь его вижу — ворота, подъездную аллею, стены и
трубы, окна и фронтоны, окружающие его сады. Это походило на встречу
влюбленных после разлуки, пережитых сомнений и тревог, которые сразу же, при
первом же взгляде развеялись, уступив место уверенности и определенности.
Я осторожно продолжила свой путь, скользя и балансируя вытянутой рукой, вниз
по склону, между пасущихся овец, туда, где у входа в дом меня ждал Максим.
В холле я увидела кувшин с полевыми цветами, второй, размером поменьше,
стоял на кухонном столе, рядом с яйцами, молоком и фруктовым тортом; на
решетке камина лежали дрова, но огонь не был зажжен. Мы ступили в незнакомый
нам дом, оставшаяся в нем мебель казалась старой и чужой, и тем не менее это
был наш дом, мы не были в нем незваными гостями. — Я могу отныне
остаться здесь, — сказала я, — жить здесь, нам не нужно ехать
куда-нибудь еще.
Мы тихо переходили из комнаты в комнату. Его чистили, убирали и мыли, но еще
важнее то, что его любили и лелеяли в течение многих лет, несмотря на то что
некоторыми комнатами уже давно не пользовались. Здесь не было ничего
казенного или холодного, ничего такого, что мне бы не понравилось. Я
огляделась вокруг и увидела, что кресло нуждается в ремонте, следует
перевесить дверь, приобрести картины, чтобы заполнить пустые места на
некоторых стенах, но не было ничего такого, что нужно сделать срочно или что
мне активно бы не понравилось. — Мы сделаем его нашим, — сказала
я. — Без всякой спешки.
В конце концов, в тот момент мы ничего не имели, пожар уничтожил нашу
недвижимость; мы начнем все сначала. Это наполняло меня счастьем. Все те
красивые, дорогие вещи, фарфор и портреты, серебро и редкие образцы мебели
не были моими, среди них я никогда не чувствовала себя дома. Они
принадлежали семье Максима-и Ребекке. Вещи, находившиеся в Коббетс-Брейке,
также не были моими, однако я испытывала к ним совершенно иные чувства, мне
даже казалось, что мы не купили, а унаследовали их, они были частью дома, и
мы будем так же ухаживать за ними.
Мы поднялись в комнаты мансарды, пока еще пыльные и пустынные, с голыми
белыми стенами; я тут же мысленно их обставила, разложила белье по ящикам
комода, расставила фарфор и хрусталь; представила здесь детей.
Я повернулась и посмотрела на Максима, переполненная охватившим меня
восторгом: — Теперь я счастлива. Ты понимаешь?
И тут же пожалела о своих словах и, если бы это было возможно, взяла бы их
обратно, поскольку он, по всей видимости, не разделял моих чувств, вероятно,
он сделал это лишь для меня и никогда не полюбит это место так, как
Мэндерли. — Давай выйдем, — сказал Максим.
Было еще тепло, однако в воздухе ощущалось приближение вечерней прохлады; в
кустах сирени залился трелью дрозд. Мы медленно пошли садом, пониже старой
колоннады в южной части. Повсюду бурно разрослись розы и ломоносы, их ветви
напоминали спутанные, неухоженные волосы. Они явно нуждались в том, чтобы их
обиходили и подстригли, и тем не менее они были красивы, белые звездочки
ломоноса уже раскрылись, розы выбросили бутоны.
Все, что мы видели вокруг — цветочные клумбы, кусты, вьюны, —
давно не знало ухода, но я была счастлива при виде всего этого и стала
строить планы, как все постепенно приведу в порядок. Я не хотела, чтобы у
меня был стерильный сад с ровно подстриженными кустами и деревьями, чтобы за
ними ухаживали садовники, с которыми я не смела бы даже поговорить, боясь
либо их обидеть, либо показаться невежественной. Я и была невежественной, но
я прекрасно помнила сад моего отца и верила, что быстро научусь всему,
потому что это у меня в крови. — Я думал, — сказал Максим,
— что это будет дом, который хотела иметь ты, но это то, чего хочу я.
Когда я снова увидел его и вошел внутрь, я понял, что он станет и моим.
Он остановился и медленно окинул взглядом все вокруг — заросшие травой
склоны, пасущихся там овец, деревья вдали. — Я никогда не думал, что
смогу прогнать призрак Мэндерли. Но это произойдет. Это случится здесь.
Страница прошлого закрыта. Мэндерли умер. Он посмотрел мне в глаза. —
Для этого понадобилось более десяти лет. Я очень сожалею, что все так
затянулось.
Я подошла к нему, и в этот момент услышала внутренний голос: "Но не только
дом, не только дом". Я ничего не сказала, мы просто двинулись дальше,
осматривая все, что нам встречалось по пути, а затем Максим стал говорить о
покупке близлежащей земли, возможно, фермы. — Попробую соблазнить
Фрэнка переехать сюда, мы могли бы вести хозяйство вместе. — Он не
бросит Шотландию. — А мы посмотрим.
Пожалуй, мы могли бы уговорить Фрэнка, ведь он был предан не столько
Мэндерли, сколько Максиму, и вполне вероятно, что снова пожелает работать с
ним вместе.
Мы еще долго прогуливались вокруг дома, строя счастливые планы. День
постепенно угас, ночь опустилась над домом и садом, а мы все бродили, и
радость переполняла наши сердца.
Глава 13
Я напоминала ребенка, играющего в домики, так сказал обо мне Максим, и это
была правда; радость и счастье наполняли те дни, и все действительно
походило на игру — приезд в Коббетс-Брейк, тщательный осмотр каждой
комнаты, разговоры о том, что нужно оставить и что заменить. И одновременно
с этим мной владело чувство, что я впервые начинаю жить по-настоящему.
На первых порах к нам приходила миссис Пек с фермы, а спустя несколько
недель она нашла для нас молодую женщину по имени Дора, которая приехала на
велосипеде из соседней деревни и была готова выполнять по дому любую работу.
Я чувствовала себя с ней легко; должно быть, по причине молодости в ней не
было ничего такого, что могло меня оттолкнуть, ее отличало неизменное
дружелюбие. Для меня она была более чем прислуга. Мы непринужденно болтали и
смеялись, когда проводили инвентаризацию и осматривали содержимое шкафов и
буфетов, она рассказала мне о своей семье и замолчала в благоговейном страхе
лишь при появлении Максима. Два-три раза я заметила, как она бросает на нас
изучающие взгляды, по всей видимости, удивляясь нашей разнице в возрасте, а
может, и различию в манерах и поведении, тем более что у меня было ощущение,
будто я день ото дня становлюсь все моложе, как бы пытаясь наверстать
потерянное за прошедшие годы, сбросить с себя все те ограничения, которые
присущи женщине средних лет. Я ходила по дому и пела, была беспечной и
веселой, у меня кружилась голова от счастья.
Мало-помалу дом переходил под мой полный контроль, я изучила все его уголки,
узнала, какая дверь плохо закрывается, от каких окон сквозит, в какие места
и когда заглядывает утреннее и вечернее солнце, какие доски на верхней
лестничной площадке плохо пригнаны. Пришли рабочие и стали красить одну
комнату за другой. Кое-какая источенная жучками кухонная мебель была
выброшена вместе с изношенными коврами, я решила заменить стулья в длинной
светлой гостиной, окна которой выходили на самую живописную часть сада.
Когда рано утром я шла из кухни в столовую, открывала окна и двери, бросала
взгляд на зеленый косогор, мне казалось, что Коббетс-Брейк дружелюбно
приветствует меня, что до нашего приезда он ждал именно нас.
Максим совершил несколько поездок по округе, навел справки у фермеров и
землевладельцев относительно того, какие земли он мог бы купить и какие
фермы сдаются в аренду. Он хотел бы иметь овец, лесные угодья, молочный
скот, хороший луг, однако с покупками не спешил, взвешивая все "за" и
"против". Я с радостью отмечала про себя, что он тоже помолодел, видела, как
бодро он шагает по дорожке, поднимается по косогору, лицо у него посвежело и
загорело — весна была теплой, сухой, по-настоящему великолепной, таким
же оказалось и начало лета. Максим бодр и здоров, думала я, наши скитания
завершились счастливым финалом.
Однако чего-то нам все же недоставало, хотя мы об этом не говорили. По мере
того как лето все более вступало в свои права, распускались вьющиеся розы,
окутывая собой стены, колонны и ограды, листва на деревьях становилась темно-
зеленой, я осознавала это все яснее и яснее.
Однажды в конце июня я проснулась около пяти часов утра и больше не могла
заснуть, хотя и чувствовала себя невыспавшейся и не могла поднять век.
Комнату наполнял мускусный, дурманящий запах роз, пышные гирлянды которых
свешивались с низкой крыши над открытым окном нашей спальни.
Я тихонько спустилась и вышла из боковой двери в сад. Воздух был свежий,
даже прохладный, солнце еще не взошло, овцы не пробудились и отдыхали,
разбредясь по всему склону. Я прошла мимо беседки и оказалась на тропке,
которая вела к большому округлому искусственному пруду. У нас пока не было
возможности вычистить его и отремонтировать фонтан, и я посмотрела в
спокойную зеленую воду, в которой разрослись водяные лилии, задавая себе
вопрос, осталась ли здесь крупная рыба и как ей там живется. Я села на
каменный бордюр, небо было жемчужно-серым, на темной траве поблескивала
роса.
Вот оно, счастье, подумала я. Здесь. Сейчас.
Я подняла голову и тут же увидела их; они шли по саду со стороны косогора; я
увидела их совершенно отчетливо — троих детей, мальчишек, мне и в
Мэндерли являлись в воображении именно мальчишки: двое постарше, покрепче,
здоровые, сильные, энергичные, они кричали и толкались, а третий маленький,
тихий и задумчивый, погруженный в себя. Они бежали по траве, по гравийной
дорожке, один из них сорвал головку цветка, второй поднял в воздух палку и
стал ею размахивать над головой. Я видела их смышленые лица, открытые и
веселые, видела растрепавшиеся волосы, видела, что телосложением они
походили на Максима. Я представила их так отчетливо, что казалось, если бы
развела руки, они бросились бы в мои объятия, стараясь опередить друг друга,
чтобы рассказать мне что-то смешное, я бы физически ощутила их густые волосы
и пружинистые тела. Я перевела взгляд на маленького, поманила его, и он
улыбнулся, однако остался ждать, чтобы подойти ко мне чуть позже, когда
старшие уйдут и мы сможем спокойно побыть вдвоем. Возможно, мы сядем и
станем смотреть в темную глубокую воду пруда, ожидая, когда там плеснет
рыба. Он не будет ничего говорить или удивляться, останется спокойным и
невозмутимым, довольный тем, что оказался рядом со мной, а голоса убегающих
по дорожке братьев будут все тише и тише.
Я продолжала сидеть на бордюре, погрузив руку в воду и шевеля пальцами,
когда взошло солнце, осветив косыми золотистыми лучами траву и лепестки роз,
которые росли над восточной стеной. Каждый вечер всю предыдущую неделю я
строила планы по перепланировке сада, составляла список работ, делала
наброски карандашом, как будет выглядеть то или другое место через год;
теперь, увидев детей, я ясно представила, каким должен быть сад. И это будет
нетрудно осуществить, это лишь вопрос времени и старания. Я услышала звук
открывающегося окна, затем шум льющейся воды. Через несколько минут придет
Максим и присоединится ко мне, мы вместе пойдем по саду, и я стану
рассказывать, что и где, по моему мнению, следует убрать, что подрезать, где
разбить новый газон, где починить решетку; скажу, что мистер Пек собирается
прислать человека для ухода за овощами, который может прийти даже сегодня.
Все это было легко, я говорила об этом с радостью, но вот о детях говорить
не могла. Я почему-то боялась, что если расскажу о них Максиму, то это
принесет несчастье и ничего этого не будет. Как в конечном итоге выяснилось,
Ребекка не могла иметь детей. Я не буду такой, как Ребекка, не должна быть.
Я поднялась, и внезапно ко мне пришло решение. Нельзя пассивно ждать месяцы
и годы, слепо надеясь на счастье и ничего не предпринимая. Мы оба всегда
считали естественным, что у нас будут дети, и нет оснований для того, чтобы
их не иметь, однако я очень мало знала о себе, я никогда не болела, редко
обращалась к врачам. И сейчас, приняв решение, я вдруг осознала, что не
знаю, ни одного доктора. Последний, которого я видела, был специалист в
Лондоне, его дом мы посетили в тот кошмарный день, когда нам требовались
доказательства по делу Ребекки. Доктор Бейкер. Я запомнила его в спортивном
костюме, когда мы заявились к нему, прервав его игру в теннис.
К нему я не пойду. Но тогда к кому? Как мне найти доктора? Кого об этом
спросить? Если бы заболел кто-то из нас, наверное, не составило бы труда
узнать имя какого-нибудь местного врача, спросить об этом Дору или миссис
Пек. Но меня отпугивала мысль обращаться к человеку, с которым мы можем
общаться по-соседски. Я понимала, что не могу предстать в качестве пациентки
перед человеком, которого знаю или который в скором времени станет нашим
знакомым, дело было слишком тонкое, интимное.
Я должна съездить в Лондон, как это некогда сделала Ребекка, подумала я,
чтобы проконсультироваться с человеком, который ничего обо мне не знает. В
те далекие времена я могла попросить совета у Беатрис, теперь же я никого не
знала. Как найти доктора в Лондоне? Меня охватила паника, я впервые
чувствовала себя беспомощной, отрезанной от остального мира.
Вышел Максим и несколько минут стоял, оглядывая дом, сад, косогор, на его
лице можно было прочитать радость и удивление. Он был счастлив не меньше
меня, он любил Коббетс-Брейк. Мы не можем замыкаться только на себе, нет
смысла все здесь восстанавливать, прикупать земли, строить и
совершенствовать, если мы Подойдем к своей старости лишь вдвоем, ведь все
снова придет в запустение, потому что мы не сможем вести хозяйство и нам
некому будет его передать. У меня должны быть мальчишки, свирепо сказала я
себе, обязательно, потому что я их уже видела, я почти знаю их, они нужны
мне, Максиму и Коббетс-Брейку.
И когда я по дорожке пошла навстречу Максиму, за мной последовали дети,
только их не было видно.
Глава 14
Я успела забыть о светских визитах, этом ужасном обычае в среде сельской
аристократии, который принес мне столько мучительных переживаний в Мэндерли.
Приезжали навестить со всей округи, каждый день после полудня проходил в
ожидании нового визита; донельзя любопытные женщины, а порой также их мужья
хотели знать все о новой жене. Мне приходилось сидеть на краешке стула в
гостиной, поддерживать разговор ни о чем, отвечать на их вопросы самое
меньшее в течение получаса, однако хуже всего то, что нужно было совершать
ответные визиты, я не знала о чем говорить и мучительно ожидала, когда же
часы пробьют время отъезда. Но с тех времен прошла вечность. Мы долго жили
вдали, затем была война, Которая очень многое изменила, — я могла
судить об этом за несколько недель пребывания в Коббетс-Брейке; некоторые
старые условности, равно как и социальные барьеры, теряли силу, и я
радовалась тому, что порядки становились не столь строгими и
регламентированными. В прежние времена я постоянно испытывала неуверенность
и сомнения в том, хорошо ли знаю светские традиции, Максим же свято их чтил,
и поэтому я была постоянно озабочена тем, чтобы не подвести его.
Я знала, что он познакомился с четой проживавших по соседству
землевладельцев и местными фермерами, и не сомневалась, что миссис Пек и
Дора говорили о нас, хотя я и пыталась объяснить, что мы любим уединенную
жизнь и предпочитаем общество друг друга; я не хотела рисковать и допустить,
чтобы новость о нашем возвращении широко распространилась, — здешние
люди, вероятно, не знакомы с нашей историей, однако кто-то может ее
вспомнить, станет копаться в старых газетах, наводить справки у
родственников, которые могут оказаться из числа тех, кто когда-то нас знал.
Поэтому я сразу же испытала чувство тревоги, услышав шум незнакомой машины и
шуршание шин по гравийной дорожке перед домом. Я в это время беседовала с
Недом Фаррадеем, который работал в саду, мы обсуждали вопрос о том, стоит ли
восстанавливать старую, полуразрушившуюся стену с южной стороны или же в
этом нет смысла и лучше заменить ее новой. Раньше, в Мэндерли, меня бы
отыскал Фрис, торжественно неся белую визитную карточку на серебряном
подносе. Теперь же Нед, бросив взгляд на подъездную дорожку, лишь сказал:
— Миссис Баттерли. Значит, вы уже познакомились с ней? — Нет,
— ответила я и почувствовала, как у меня заныло под ложечкой. Крепко
сжав пальцы, добавила: — Нет, вряд ли. Это наша соседка, Нед? —
Можно сказать, что так, — ухмыльнулся он. — Живет за Тикстедом,
замужем за старым полковником. — Понятно.
Я покинула его, полная недобрых предчувствий, мысленно придумывая вежливые
фразы и уклончивые ответы и досадуя на приезд гостьи. Я очень эгоистично,
очень Ревниво относилась к своим дням в Коббетс-Брейке. Я видела, как быстро
бежит время и как много мы уже упустили, и не могла попусту тратить его на
людей, которых не желала знать. Мне хотелось привести в порядок дом и сад,
быть с Максимом. И еще думать, мечтать, строить планы. Я была похожа на
старую, с дурным нравом, отшельницу, которая весьма ценит свое
затворничество. — Добрый день, — сказала я и улыбнулась
натянутой, фальшивой улыбкой. Очень любезно с вашей стороны нанести нам
визит, — добавила я и шагнула на подъездную дорожку, чтобы встретить
гостью.
Но уже говоря это, а может, еще раньше, я поняла, что ошиблась, явно
ошиблась, почувствовала, что барьеры между нами пали, все мои опасения и
настороженность бесследно испарились. Я посмотрела на широкое, живое,
открытое лицо гостьи и увидела в ней друга, человека, от которого не может
исходить угроза.
Это была высокая, широкоплечая женщина с буйными каштановыми, начинающими
седеть у висков волосами. Она несла охапку роз, завернутых в газету, и что-
то еще, закутанное в чайное полотенце. — Ну вот, — смеясь,
сказала женщина, — похоже, я еду со своим углем в Ньюкасл. —
Могла бы и догадаться, что вы вернете к жизни все старые розы, они стоят
того. Однако же вот вам еще и наши розы, их никогда не бывает слишком много,
я люблю, когда они стоят в вазах по всему дому, а вы? — Она крепко
сжала протянутую мной руку. — Здравствуйте, я Банти Баттерли, можно
сказать, ваша соседка. Мы хорошо знали стариков Деннис. Бедняги, они долго
тут держались. Я рада, что теперь появились люди, которые приведут дом в
порядок. Он требует любви и внимания. Любви — как молодые и старые.
Она повернулась и с явным удовольствием оглядела Коббетс-Брейк. — Боже
мой, какой дом! Это же совершенство, не правда ли? Ничего лишнего,
чужеродного! Вы бы только видели наш &m
...Закладка в соц.сетях
