Жанр: Любовные романы
Миссис де Уинтер
...не
перестала трястись и рыдать. Он все понял, мне не пришлось ничего ему
рассказывать. Он все знал, об этом никогда не будет сказано ни слова, и я
была прощена, я тоже это знала, хотя и не решалась спросить напрямую.
Адвокаты остались на завтрак, но мне не надо было присоединяться к ним. Мне
принесли на подносе сандвичи, и хотя я не была голодна, съела пару сандвичей
и яблоко, чтобы не обидеть экономку. После этого я просто сидела У окна и
смотрела в сад; в комнату заглянуло послеобеденное солнце, это доставило мне
маленькую, но острую радость. Я почувствовала себя измученной и одновременно
испытала облегчение. Я убежала, отнюдь не благодаря своей воле, от возможных
последствий собственного своеволия, от демона, который толкнул меня на это,
и снова чувствовала себя в безопасности, ничто мне не грозило и что еще
более важно, не беспокоило, поверхность прошлого оставалась гладкой и
незамутненной.
Каким сейчас был Мэндерли, меня не касалось. Он принадлежал лишь прошлому да
еще иногда — моим снам.
Я не вернусь туда снова.
Позже, когда адвокаты ушли, мы пошли прогуляться в сторону пастбища Максим и
я, он обронил лишь несколько слов о делах Беатрис. — С этим покончено,
— добавил он. — Все разрешилось, больше нет никаких проблем.
Я остановилась рядом с калиткой. Лошади паслись в верхней части выгона и не
собирались к нам идти или хотя бы поднять голову. Я почувствовала, что
дрожу. — Завтра едем в Шотландию. Я хотел бы выехать пораньше. —
Я упакую вещи после обеда. Их не так много. — У тебя достаточно теплых
вещей? Может, нужно где-то сделать остановку? Я опасаюсь, что может быть
довольно холодно.
Я покачала головой. — Я хочу туда" — Ясно.
Это было правдой. Я хотела уехать подальше, но не от Джайлса и Роджера и
вовсе не потому, что этот дом мне казался унылым, пустым и неухоженным без
Беатрис. Я не смела думать о нашем возвращении за границу. Мне это было
невыносимо, я не хотела туда ехать. Зато я представляла, как мы едем поездом
через всю Англию и можно целыми часами смотреть из окна на города и
деревеньки, на леса, поля, реки и холмы, на сушу, на море и на небо. Я
хотела проветриться, я не могла ждать.
Мы захватим из дома несколько книг, дополнительно купим на железнодорожной
станции. И когда я не буду смотреть в окно, мы будем читать вместе, вместе
обедать в вагоне-ресторане, играть в безик, это будет замечательное время, и
все, что до этого случилось, отодвинется, поблекнет и покажется никогда не
существовавши м.
Возвращались домой мы молча, довольные тем, что это будет последняя наша
ночь в доме Беатрис.
За обедом Максим, вдруг оторвавшись от рыбы, неожиданно заявил: — Я
хотел бы сходить утром на могилу, прежде чем мы выедем.
Я уставилась на него, лицо мое вспыхнуло, я сказала: — Но... но ты не
сможешь, то есть не будет времени, машина придет в девять. — В таком
случае я выйду в восемь.
Он поднес вилку ко рту и стал спокойно жевать, в то время как моя пища
сделалась вдруг холодной и несъедобной, а горло сдавил спазм, и я не могла
ни проглотить, ни что-либо произнести.
Он не может идти туда, не должен, но как этому помешать? Какие аргументы я
могу выдвинуть? У меня не было никаких.
Я взглянула на Джайлса. Он тоже пойдет, подумала я, увидит венок, прочитает
карточку и наверняка что-нибудь ляпнет, станет задавать вопросы.
Я увидела, что по щекам Джайлса катятся слезы, которые он не пытается
остановить, и Максим, посмотрев на него в некотором смятении, отвел глаза и
уткнулся взглядом в тарелку. — Простите. — Джайлс со стуком
положил нож на тарелку и поднялся, шаря рукой в поисках носового платка.
— Простите. Мне лучше выйти на воздух. — Господи, ну что с ним
происходит? — свирепо спросил Максим, едва за Джайлсом закрылась
дверь. — У него умерла жена. — Я сказала это довольно резко и
раздраженно. Максим не хотел считаться с горем Джайлса, ему не нравилось
быть свидетелем его слез. — Думаю, чем раньше мы уедем, тем лучше для
него и тем скорее он вернется к своему нормальному состоянию. Наше
присутствие только продлевает его мучения. — Если машина придет
раньше, мы сможем остановиться где-нибудь, чтобы позавтракать? Я понимаю,
как тебе неприятно здесь оставаться.
Я почувствовала себя обманщицей, коварной и хитрой, произнеся эти слова. Но
это делалось для блага Максима, для того, чтобы его оберечь. Только ради
него. — Нет, — ответил он. — Оставь все как есть. Не будем
больше об этом.
Разговор о нашем отъезде на этом прекратился, и до конца обеда я сидела,
мучаясь лишь одним вопросом: что же мне делать? К еде я практически не
притронулась.
Я почти не спала — не позволяла себе, а поднявшись на заре, торопливо
оделась и тихонько, как убегающий любовник, выскользнула из спящего дома,
приходя в ужас от одной только мысли, что могу разбудить собак или лошадей.
Но все обошлось, никто меня не услышал, никто не обеспокоился, и я, сняв
туфли, побежала по траве, а не по гравийной дорожке, чтобы не производить
шума. Было тихое раннее утро, которое становилось все более красивым по мере
того, как рассветало. Но мне было не до созерцания красоты, я слышала звук
своих шагов и была озабочена тем, чтобы не упасть; еще я слышала, гулко
колотится мое сердце, и ничего не замечала вокруг.
Насколько я помню, я не испытывала ни малейшего страха, должно быть, для
него просто не оставалось места, было лишь ощущение важности и необходимости
того, что я делаю; я бежала, затем несколько раз останавливалась, чтобы
перевести дыхание, снова бежала, переходила на быструю ходьбу, вознося
молитвы о том, чтобы добраться до места, сделать то, что я должна, затем
вернуться назад и чтобы при этом никто меня не заметил. Лиса выскользнула из
кустов и перебежала мне дорогу. А подняв голову, я увидела сидящую на ветке
утреннюю сову с широко открытыми глазами.
В лощинах было довольно холодно, но я этого не чувствовала, поскольку
большей частью бежала. Что бы подумали обо мне, если бы увидели? Женщина
бежит по полю и тропам, одна, когда едва занимается утро, добегает до
церковного двора и проскальзывает в калитку.
Я остановилась, чтобы перевести дыхание. Внезапно подумала, хотя, как ни
странно, без всякого страха, что если суждено увидеть привидение, то сейчас
самое время и место для его появления. Однако привидение не явилось.
Во всяком случае, я ничего не видела.
Кроме холмика рядом с посыпанной гравием дорожкой.
Свежая земля слегка осела, и наверху лежал единственный крест из красновато-
коричневых хризантем. Мне не нужно было особенно к нему присматриваться, я
помнила, что он был от Джайлса и Роджера.
Остальные цветы исчезли. Обогнув церковь, я обнаружила деревянную платформу,
на которую их свалил садовник. Сверху они были присыпаны землей и завалены
ветками, так что венков и цветов не было видно.
Почувствовав радость и облегчение, я повернулась, чтобы идти, но когда
поравнялась с кустом остролиста на углу, что-то привлекло мое внимание. Я
увидела карточку, прикрепленную обрывком ленты к шипу среди темно-зеленых
листьев. Я протянула руку, сорвала ее и завороженно уставилась на кремовую
поверхность с черным ободком, на набранные черным шрифтом слова и на черный
инициал, написанный от руки: Р.
Я уколола палец о шип, и когда засовывала карточку поглубже в карман, на ней
остался след крови.
Глава 8
По всей Англии шли дожди — надоедливые, беспрерывные, неослабевающие,
небо было закрыто серыми свинцовыми облаками; даже я устала от этого зрелища
и, отвернувшись от окна, взялась за книгу.
Казалось, я должна была быть счастливой, как того ожидала, однако усталость,
утренние события, все эти удручающие и пугающие вещи сделали свое дело, я
чувствовала себя опустошенной и не испытывала ни радости, ни волнения от
того, что оказалась в этих местах. Я уже к этому привыкла и воспринимала все
как данность. Ощущения свободы, по которому я раньше тосковала, также не
было, я чувствовала себя затворницей. Я жалела, что не умею вышивать или
плести кружева, чтобы занять руки, когда устану от чтения. Это придавало бы
мне деловой вид, и Максим это одобрил бы, он хотел видеть во мне
уравновешенного, надежного компаньона, ему не нравились перепады в моем
настроении, и поэтов течение долгого времени старалась дать ему то, чего он
хотел, старалась приободрить его.
Центральная Англия была аспидного цвета, крыши облескивали черным глянцем.
Косой дождь гвоздил клоны холмов, вершины которых скрывались в тумане.
Дома, говорила я себе, мы дома, однако не чувствовала этого.
Максим читал газеты, книгу, два-три раза выходил в коридор, чтобы постоять у
окна.
Я так мечтала об этом, и все оказалось испорчено. Максим, похоже, где-то
далеко в своих мыслях, разобщают нас и мои мысли, поскольку теперь у меня
есть тайны, и я должна их хранить. Вопросы продолжали звучать в моем мозгу,
хотя и шепотом. Кто? Каким образом? Зачем? Откуда привезен венок? Чего они
хотят? Они? Кто они? И зачем? Зачем? Зачем? Эти слова звучали в том же
ритме, что и стук колес.
Дверь тихонько приоткрылась. Вернулся Максим. — .Не пойти ли нам
выпить кофе? — спросила я.
Он покачал головой и снова уткнулся в бумагу, которую, я была уверена, уже
прочитал. Он не хотел разговаривать. Это моя вина, я знала, однако ничего не
могла поделать.
Поезд приближался к Бордерсу, холмы выглядели голыми и унылыми. Англия
казалась пустынной, ручьи дождя стекали по окнам — должно быть, вместо
моих слез.
Однажды я увидела женщину, которая шла через наш вагон по коридору, я
случайно подняла голову и на долю секунды поймала ее взгляд. Казалось бы,
что особенно по затем увидела в ее взгляде вопрос, она словно что-то
вспомнила, отступила на шаг и посмотрела на нас более внимательно. Я
поспешно взяла книгу и отвернулась, а когда снова осмелилась поднять глаза,
женщины уже не было.
Ну и что в этом такого, сказала я себе, ничего особенного. Мы не были в
Англии более десяти лет. Все давно прошло и позабыто. Была война, которая
легла глубоким рвом между прошлым и настоящим.
Однако чуть позже, когда мы в первый раз пришли в вагон-ресторан и я,
развернув салфетку, стала крошить черствый хлеб себе на тарелку, я увидела,
что женщина сидит за столом через проход. Она была в фиолетовой блузке, и я
могла уголком глаза наблюдать за ней.
Когда официант принес нам суп и плеснул на скатерть во время неожиданного
рывка поезда, Максим раздраженно попросил сменить скатерть, а я попыталась
его успокоить; во время этой возникшей из-за пустяка перепалки я подняла
глаза и встретилась взглядом с женщиной. Я почувствовала, как вспыхнуло мое
лицо, и страшно на себя за это рассердилась. Она сидела с компаньонкой,
которая была моложе ее. Судя по тому, как сверкнули ее глаза, она узнала нас
и энергично подалась вперед. Я видела, как шевелятся ее полные губы, видела,
что она шепчет что-то компаньонке, даже догадывалась, что именно она
говорит. Скорее всего называет наши имена. Позже, в своем купе, она, должно
быть, скажет: "Это был Максим де Уинтер со своей второй женой... Они много
лет провели за границей... Говорят, он вынужден был... Ну, ты помнишь
— Мэндерли, Ребекка..."
Она неприятно напомнила мне миссис Ван-Хоппер, которая, положив вилку и
вскинув лорнет в ресторане отеля в Монте-Карло, когда-то произнесла: "Это
Макс де Уинтер. Владелец Мэндерли. Вы, конечно, слышали об этом поместье".
Я положила руку на плечо Максиму и быстро сказала что-то об открывающемся
виде из окна — как я помню, поле зрения оказалась отара овец. Мне
отчаянно хотелось чтобы он не заметил того, что его узнали. К тому же я
надеялась с помощью легкого прикосновения вернуть его к себе.
Он еле заметно улыбнулся и сказал: — Рыба отвратительно пересушена.
— Не обращай внимания, — отреагировала я. — Ладно. Давай
будем смотреть на овец.
Мне показалось это смешным, и я захихикала, он поднял брови, лицо у него
смягчилось, я с облегчением вздохнула и от внезапного прилива счастья
сделала большой глоток вина; мы снова посмотрели в окно и увидели, что
становится темно. — Мы в Шотландии, — сказал Максим, и в его
голосе я уловила воодушевление.
Шотландия была уже другой страной.
Мы провели ночь в небольшой гостинице в Дунайге — городке, находящемся
ближе других к поместью, которым управлял Фрэнк Кроли. Он позаботился о
нашем размещении, полагая, что мы приедем достаточно поздно, устанем и не
захотим в тот же день продолжить путешествие; в оставленной для нас записке
он сообщал, что заберет нас утром сразу же после завтрака.
На последних милях нашего железнодорожного путешествия дождь кончился,
однако дул пронзительный ветер, и мы были рады оказаться в тепле, тем более
что хозяйка гостиницы приветствовала нас дружелюбно и в тоже время
ненавязчиво. Рядом с нами остановилась еще одна пожилая пара, и мы могли
позволить себе расслабиться в старомодных, с высокими потолками комнатах, не
опасаясь быть узнанными.
Здесь все казалось незнакомым, как в каком-либо зарубежном отеле, но, в
конце концов, я привыкла к этому, привыкла развешивать свою одежду в пустом
гардеробе, который использовали другие люди, привыкла осторожно
присаживаться на край незнакомой кровати чтобы определить, жесткая она или
мягкая, привыкла к безликим ванным и шумящему водопроводу, к слишком тонким
или, наоборот, слишком плотным шторам, к выдвижным ящикам, которые
приходится открывать рывками. Предстоит всего одна ночь, а потом мы снова
остановимся в доме.
Однако, выставляя тапочки рядом с туалетным столиком, я подумала, что мне и
этого не хочется, как бы ни приятно было провести время с Фрэнком и
познакомиться с его семьей; я сыта по горло гостиничными номерами и домами
других людей, мне хочется собственного дома. Мне больше не хочется
находиться в изгнании, не иметь своих корней, быть неустроенной, я слишком
стара для этого. У меня никогда не было своего дома, если не считать детских
лет, но то совсем другое. У меня были только гостиницы да еще, в течение
короткого времени, Мэндерли.
Но Мэндерли не был моим домом, я там оставалась гостьей; несмотря на все
претензии, никогда ему не принадлежала.
Я ожидала, что спать буду плохо. Слишком много теней затаилось во мне. Я
была настороженной и напряженной, почти боялась говорить, опасаясь сказать
нечто такое, что может взволновать Максима. Венок не выходил из моей головы,
он все время лежал передо мной, безмолвный, белый и красивый, и я вынуждена
была смотреть на него, а когда сунула руку в карман, то вздрогнув пришла в
ужас, нащупав край карточки. Какая глупость с моей стороны — взять эту
карточку, ну почему я не сунула ее в ту кучу, куда садовник свалил засохшие
цветы, чтобы ее сожгли вместе с ними?
Лицо женщины также стояло у меня перед глазами. Я вновь и вновь видела блеск
узнавания в ее глазах, видела как она наклоняет голову и возбужденно что-то
шепчет компаньонке.
Максим был прав. Нам не следовало возвращаться. Все так и останется навсегда
— опустошающий страх, ожидание того, что кто-то нас увидит, узнает,
заговорит, спросит, нарушит наш покой.
Но он уже нарушен, этот призрачный, хрупкий покой; мы никогда не чувствовали
себя в безопасности.
Так я размышляла, сидя напротив Максима в сумрачной столовой гостиницы и
чуть позже — наверху. Ветер громыхал створками окон, кажется, такого
сильного ветра я не знала много лет. Вы дома, как бы говорил он, но где он,
ваш дом? Его нет нигде. — Бедняжка, ты побледнела от усталости,
пережила такое напряжение, а я нисколько тебе не помог. Вел себя как
последний эгоист.
Максим обнял меня — любящий, заботливый, настроение у него мгновенно
изменилось, как это часто с ним бывало, мрачная раздражительность бесследно
улетучилась. Я вдруг поняла, что в самом деле устала, что пребываю в
смятении и что у меня болит голова.
Когда я легла, мне показалось, что стены и потолок покачиваются и смещаются,
но я знала, что не больна, Что Это °т усталости да еще от чувства глубокого,
неподдельного облегчения.
Я спала так, как не спала уже целую неделю, без каких-либо сновидений, а
проснувшись, увидела холодное голубое небо и морозное северное утро.
Я нуждалась в сне как ни в чем другом и была уверена, что и на Максима сон
подействовал благотворно, настроение у него улучшилось, суровые линии вокруг
глаз и рта разгладились; депрессия, которая не покидала меня в течение всего
нашего путешествия, ослабела и пропала без следа вместе с исчезновением
дождевых облаков.
Фрэнк приехал к десяти часам в старомодном "ленд-ровере", со спаниелями и
рыболовными снастями, чтобы отвезти нас в свой дом в Инвераллохе. —
Прошу прощения, — сказал он, открывая дверцы, — боюсь, это может
показаться вам допотопным, но мы здесь не стремимся к изыскам.
Я увидела, как он смущенно посмотрел на Максима, одетого, по обыкновению,
элегантно, на мою светлую из верблюжьей шерсти юбку. Внутри машины все
хорошо вычистили, сиденья были покрыты ковриками. — Приходится много
ездить по пересеченной местности и летом, и зимой, последнее особенно
трудно. Нас на несколько недель заносит снегом до и после Рождества. —
Говорил об этом Фрэнк спокойно и даже весело, и, глядя на то, как
непринужденно он сидит на колесе своего джипа, я окончательно поняла, что он
нашел свою нишу в жизни и вполне счастлив, тревоги и заботы прошлого забыты,
его связи с Мэндерли окончательно разорваны.
Мы ехали более сорока миль и почти нигде не видели ни одного строения, если
не считать домика лесника или охотничьей хижины. Мы карабкались вверх по
склонам холмов, ехали по узким разбитым дорогам, вокруг нас поднимались
новые холмы, и так было до отдаленной цепи гор. Земля и деревья представляли
собой удивительную смесь красок, такой я никогда не видела, лишь тала о
подобном; здесь были все оттенки вереска, коневые, темно-фиолетовые
торфяники, а горная цепь пали казалась серебристой. Я бросила взгляд на
Максима и увидела, что он смотрит вперед и по сторонам с гораздо большим
интересом, чем сразу после нашего возвращения. Для него .это тоже было
внове, это был другой мир, с которым не связаны никакие воспоминания, и
потому он мог здесь раскрыться.
Возможно, подумала я, он пожелает остаться, возможно мы сможем обосноваться
здесь и никогда больше не возвращаться за границу, и, глядя вокруг, пыталась
определить, подойдет ли нам шотландский пейзаж в качестве родного.
Кажется, я сразу со всей определенностью поняла, что не подойдет, что мы
здесь на отдыхе, цель которого — сменить место и обновить впечатления,
что это долго продолжаться не может, хотя сегодня все идет великолепно и мы
вполне довольны.
День сменился тремя новыми, и шотландская осень превратилась в золотую,
голубую и позднюю и шла к зиме. Я не могла даже и мечтать о возвращении в
столь счастливое состояние. Максим снова стал молодым и почти весь день
напролет дотемна ловил с Фрэнком рыбу, ходил по вересковым пустошам и
холмам, по лесам и побережью; он гулял, ездил верхом, охотился, лицо его
посвежело от пребывания на воздухе и сияло от удовольствия — поистине
это был прежний, веселый Максим, притом даже более беспечный, чем раньше.
Дом Фрэнка, побеленный известью, стоял на склоне, с которого открывался вид
на большое озеро. Из верхних окон дома можно было видеть расстилающуюся на
много миль водную поверхность, которая менялась десятки раз на день —
то она была серебристой и стальной то покрывалась рябью, становилась
взбаламученной свинцово-серой и даже красно-черной. Впереди виднелись холмы,
между которыми синело небо, вдали темнел остров. Ближний берег был усыпан
галькой, на приколе стояли две черные шлюпки. Позади дома склон до самого
верха порос вереском. Деревня находилась в восьми милях, никаких соседей
поблизости не было. Хозяин имения большую часть времени пребывал за
границей, и его очень устраивало, что Фрэнк осуществляет надзор за имением и
руководит рассредоточенной по разным местам рабочей силой. Фрэнк и Джанет
Кроли вели скромный, здоровый образ жизни, у них были энергичные, крепкие
сыновья, которые довольно скоро сменили свою первоначальную сдержанность по
отношению к нам на открытость и дружелюбие. Джанет, удивительно молодая
женщина, отличалась сообразительностью, проницательным умом и душевностью.
Это было идиллическое время, словно каждый из нас находился в пузырьке
воздуха, окруженный прозрачными стенками. Мы садились в шлюпки, добирались
до острова и там устраивали пикник. Максим и Фрэнк затевали возню с
мальчишками, я наблюдала за ними — и меня обуревали надежды и мечты, я
строила планы на будущее. Мы совершали многомильные прогулки — либо
Джанет и я, либо все вместе, в том числе мальчишки и неутомимые собаки,
которые бежали, обгоняя нас; вечерами мы с Максимом прогуливались вдвоем,
уже более размеренно, лишь изредка перекидываясь словами, и призраки
отступали в тень, не решаясь показываться нам на глаза.
Я сама приказывала им удалиться, сама их приманивала и сама не позволяла им
появляться.
Я пришла к убеждению, что нет ничего случайного в ни чем, мы сами творим
свою судьбу. Если бы я не заговаривала об этом и постоянно не оглядывалась
через плечо — возможно, всю оставшуюся жизнь мы прожили бы покойно и
нас никто не побеспокоил бы. Тем не менее я не думаю, что меня следует за
это винить. Я несла в своей душе тяжкий груз, и он со временем становился
все более тяжелым, как это и свойственно грузу, и в конце концов мне нужно
было либо его сбросить, либо разделить с кем-то его тяжесть. Меня мучили
сомнения и страхи — больше всего именно страхи, и это становилось все
труднее скрывать. — Приятно видеть Максима таким, — сказал Фрэнк
Кроли.
Мы поднимались по дороге, которая вела от дома и берега озера к самым
высоким холмам вокруг имения; джип мы оставили чуть пониже и теперь шли
пешком — Фрэнк должен был наведаться к оленям; все остальные не пошли
с нами, я же отправилась с Фрэнком, потому что мне очень нравились эти
места, хотелось как можно больше о них узнать, мне было приятно и интересно
ходить здесь, наблюдать, как меняются освещение и погода; великолепие и
красота этих мест по-настоящему захватили меня.
И вот, остановившись на несколько мгновений, чтобы перевести дыхание, мы
посмотрели вниз, где под полуденными лучами солнца поблескивала спокойная
гладь озера. "Сегодня зверь спокойный, — сказал юный Фергус за
завтраком. Сегодня он не прыгнет".
Я уже знала, что озеро было для них живым существом, неведомым и
непредсказуемым созданием, от настроения которого зависят все дни их жизни.
— Он даже лучше, чем я мог себе представить, — продолжал Фрэнк,
раскованный, непринужденный и очень хорошо выглядит. И помолодел — вам
не кажется? Вам нужно остаться здесь подольше, миссис де Уинтер, нет никаких
причин спешить с отъездом. Погода установилась и продержится по крайней мере
неделю, укусов зимы мы не почувствуем до ноября.
Я ничего не ответила, я продолжала любоваться той красотой, которая меня
окружала, и мне хотелось, страстно хотелось чего-то, чему я не знала имени,
но думаю что хотелось мне самого простого, счастья — такого, какое
нашел Фрэнк. — Когда мы с вами разговаривали после похорон миссис
Лейси, вы спросили меня, есть ли какие-нибудь причины, не позволяющие вам
вернуться. Я много думал об этом, спрашивал сам себя. И пришел к твердому
убеждению, что таких причин нет. Вы принадлежите этим краям, или, точнее,
Англии. Я не очень уверен в том, что здешний образ жизни подойдет вам и
Максиму... Но и не думаю, что постоянная жизнь за границей вас удовлетворит.
Во всяком случае, не могу представить себя в подобном положении, хотя знаю,
что Максим часто бывал там и что именно там он встретил вас. — Да.
— Но, наблюдая за ним эти несколько дней, я понял, что он человек,
который принадлежит дому. Даже его печаль по поводу смерти миссис Лейси
ничего не изменила в этом плане. Он в самом деле ушел из прошлого, оно
осталось позади, позади вас обоих. И если этому помог приезд сюда, я очень
доволен.
Далеко внизу взлетели дикие утки и опустились на озеро; края неба были
окрашены в красновато-лиловый свет солнце стояло высоко в небе и даже слегка
пригревал. Над вереском роились мошки.
Я сунула руку глубоко в карман и пальцем стала поглаживать край карточки
— взад-вперед, взад-вперед, как иногда водят по больному зубу. Я
продолжала носить ее с собой, не вынимая, не пытаясь снова рассмотреть и не
торопясь выбросить — боялась, что Максим может случайно на нее
наткнуться. Мне следовало бы ее сжечь или разорвать на мелкие кусочки и
зарыть в землю. Почему я этого не сделала?
Фрэнк замолчал и некоторое время смотрел на меня. Я отошла от него на
несколько шагов, повернулась к нему спиной и посмотрела вверх, гд
...Закладка в соц.сетях
