Жанр: Любовные романы
Миссис де Уинтер
...е на склоне
виднелись олени — крупные, гордые, великолепные создания. Если я не
заговорю, это будет неправдой. Если не расскажу Фрэнку, кошмар будет
продолжаться.
Мы не должны обременять других своими сновидениями; мы проснемся, и они
исчезнут. Если я не заговорю...
Я и не заговорила. Я просто вынула карточку из кармана и протянула ее
Фрэнку.
Затем, не имея сил наблюдать за его лицом, я снова повернулась к оленям.
Именно в этот момент я увидела орла. Это было нечто такое, чего я никогда не
забуду, — голубое небо и тишина, удивительная тишина, и вдруг, из
ниоткуда, эта величественная, парящая над утесом птица, то самое зрелище,
которое с самого начала обещал нам Кроли, если повезет. Но все было не
вовремя, и сама радость от этого редкостного зрелища была испорчена.
Кажется, я не испытала никаких чувств — ни злости, ни удивления.
Однако, повернувшись к Фрэнку, я увидела, что он вдалеке заметил птицу, и в
течение нескольких секунд мы наблюдали за тем, как орел легко и лениво
кружил, расправив крылья и почти не двигая ими, но никаких слов не
последовало. Сказать в этот момент было нечего. — Откуда это
появилось? — Не знаю. Я пришла навестить могилу, венок лежал на траве.
Он был очень красив — нежно-белые цветы на фоне темно-зеленых
листьев... Именно то, что надо. — Но его не было в момент похорон,
иначе мы бы его увидели. — Да, конечно. Он появился позже. Его
прислали или положили отдельно от всех остальных. С этой карточкой. Фрэнк...
кто? Кто и зачем?
Вопросы, которые с тех самых пор не давали мне покоя и не выходили из
головы.
Лицо у Фрэнка было серьезно-озабоченным. Он несколько раз, разглядывая,
перевернул карточку. Я почувствовала, что меня бьет дрожь. — Кто-то
хочет напугать нас... или навредить. — Навредить — вряд ли,
— проговорил после паузы Фрэнк, оставаясь в тот момент верным другом и
стараясь подбодрить меня. — Какая может быть для этого причина?
— Ненависть. — Но никто вас не ненавидит, ни вас, ни Максима.
Все было так давно. А... — Он снова посмотрел на карточку. — А
Ребекка умерла. — Да. — Фрэнк, нам надо поговорить. Вы должны
рассказать мне... рассказать о том, о чем мне никто не рассказывал.
Я уловила перемену в выражении его лица — оно стало настороженным,
замкнутым. — Мне нужно знать. Прежде всего я должна защитить Максима,
но для этого должна кое-что выяснить. — Право же, тут нечего
рассказывать. Никаких тайн. Я согласен с вами, что Максим сейчас счастлив,
гораздо счастливее, должно быть, чем все эти годы. С него спал тяжкий груз,
и он не должен узнать об этой неуместной, гадкой шутке. — Шутке?!
— Пусть будет выходка, а не шутка. — Подлая, злобная, ранящая,
мерзкая!.. — Да, согласен. И все равно я не стал бы придавать этому
слишком большое значение. Хотите, чтобы я взял это и уничтожил ради бас? Так
наверняка будет надежнее.
Я посмотрела на карточку в его руке. Конечно, он был прав, мне следовало бы
послушать его. Добрый, умный, практичный Фрэнк. Но карточка притягивала, я
смотрела на черные буквы, которые меня словно околдовали. — Знаете, я
уверен, что это дело рук Джека Фейвела. Этот омерзительный тип околачивался
где-то там. Я встречал его имя в одной из газет, он был замешан в каком-то
грязном деле, связанном с шантажом. У него извращенный ум, склонность к
черному юмору. Он вполне способен на такое.
Джек Фейвел. Я снова повернулась лицом к утесу, чтобы прийти в себя,
вернуться к тому, что было настоящим, Добрым и прекрасным... но пока мы
разговаривали, орел улетел. Я больше не увижу его, промелькнуло у меня в
голове, я потеряла его и никогда не вспомню, насколько прекрасным был он сам
по себе, потому что при этом я обязательно вспомню карточку, попытку Фрэнка
все сгладить и, наконец, произнесенное сейчас имя.
Джек Фейвел. Кузен Ребекки, один из ее мужчин которых она презирала и с
которыми развлекалась, плотоядный, пьяный Джек Фейвел. Я вспомнила, как в
Мэндерли оказалась в утренней гостиной вдвоем с ним и как нахально он
оглядывал меня с ног до головы. "Хотел бы я, чтобы меня ждала дома молодая
жена!"' — Фрэнк, — сказала я, — расскажите мне всю правду.
— Надеюсь, я это уже сделал. — Вы не утаиваете от меня что-
нибудь такое, что связано с Ребеккой? Нечто такое, чего я не знаю? —
Нет. Даю вам слово. — Меняет ли это дело, — я показала на
карточку, — означает ли, что мы не можем вернуться домой?
Мне отчаянно хотелось, чтобы он все уладил, устроил нам будущее, хотелось
верить в то, что, как он и сказал, венок — это просто гадкая, дурацкая
шутка. Джек Фейвел... Да, это очень похоже на него. Он мог вполне сделать
это, смеясь от удовольствия и брызгая, по своему обыкновению, слюной,
осуществляя свой план. Я представила себе, как он пишет карточку,
прикрепляет ее к цветам, нанимает кого-нибудь, чтобы доставить венок,
проинструктировав посыльного, ибо я не могла даже подумать о том, чтобы он
лично принес венок на церковный двор.
Джек Фейвел. Ну да, конечно. — Значит, пока нам нечего бояться,
— сказала я. Солнце зашло за тучу, и вереск зашелестел под ветром. Мы
возвращались к джипу. — Совершенно нечего. Дайте Максиму еще немного
времени, оставайтесь здесь столько, сколько хотите, И потом, почему бы вам
не взять напрокат машину и не поездить немного по Англии, чтобы снова к ней
привыкнуть, повидать места, где вы раньше никогда не были? — Ой,
Фрэнк, да это просто замечательная идея! В самом деле, почему бы ее не
осуществить? — Никаких обстоятельств, которые могли бы помешать этому.
— Фрэнк улыбнулся дружелюбно и с явным облегчением, помогая мне
забраться в машину. — Спасибо, — сказала я, испытывая внезапный
прилив счастья и облегчения, наклонилась и поцеловала его в щеку, поскольку
он вернул мне покой, тревога и страх отступили и показались незначительными,
будущее для нас обоих выглядело безмятежным.
Фрэнк густо покраснел и поспешно закрыл дверцу машины, что вызвало у меня
улыбку. Я бы с удовольствием рассказала об этом Максиму, и мы бы вместе
посмеялись. Но, разумеется, я не могла этого сделать. Я испытывала
удивительное чувство облегчения, Фрэнку удалось убедить меня, что все будет
в порядке; он всегда умел снимать тяжесть с моей души и сейчас заставил меня
поверить, что все это — пустяки, лишь противная, неуместная шутка!
Обо всех этих вещах никогда не следует говорить, все тревоги, страхи и
причины, их породившие, должны оставаться в тайне. — Я так рада, что
видела орла. Максим наверняка станет завидовать. — Наверняка. —
Хотелось бы только, чтобы это случилось в другой момент. — Да. —
И чтобы он тоже был здесь и... — Я понимаю. — Фрэнк, как вы
думаете, может произойти что-нибудь еще? — Кто может знать? Надеюсь, у
него больше не будет повода. — Если это был Джек Фейвел. — Готов
биться об заклад, что это он. — Да, да, полагаю, что вы правы. —
Выбросьте все из головы. Обязательно. Не позволяйте, чтобы это грызло вас.
Ему только этого и хочется. — Нет, нет, я постараюсь. Спасибо, Фрэнк.
— Вам стало хоть немного легче сейчас? — Да, — ответила я.
— Да, конечно. — Я солгала с такой легкостью потому, что верила
этому сама.
Мы спускались вниз по дороге, которая круто шла к озеру и длинному,
приземистому белому дому, и вместе с нами спускались сгущающиеся облака;
когда мы подъехали к парадному входу, дождь лил как из ведра. Максим читал
"Лунный камень", сидя у весело полыхающего камина, мальчишки играли в
пиратов в одном из старых флигелей. Позже Фрэнк вместе с Джанет поедут в
Дунайг делать покупки. Все было тихо, буднично, благополучно и счастливо. Я
чувствовала себя в безопасности, никто не может до нас добраться или
потревожить, мне хотелось остаться здесь навсегда.
Но это было невозможно, к тому же мной завладела идея Фрэнка, я отбросила
все мысли о венке и карточке, как он мне и советовал, и стала обдумывать
планы дальнейшего времяпрепровождения, планы путешествия по Англии, которую
мы не знали. Чтобы найти — да, я знала, чего хотела, — чтобы
найти заветное место. Я не имела понятия, что оно собой представляет и где
может оказаться, но твердо знала, что когда мы его найдем, я сразу пойму.
Я хотела выбрать подходящий момент, чтобы все это изложить Максиму. Не
сейчас, подумала я, сидя напротив наблюдая за тем, как он читает,
прислушиваясь к шуму снаружи и топоту ног и восторженным крикам играющих
мальчишек. Все будет так, как здесь, у нас тоже все это будет. Максим поднял
взгляд, улыбнулся рассеянной улыбкой, он был погружен в книгу. Сейчас я не
смогу пробиться к нему. К тому же я должна быть абсолютно уверенной —
я боялась, что мои хрупкие надежды и планы могут мгновенно рухнуть, что он
наотрез откажется, к нему снова вернется напряженность и тревога, прошлое
вновь вползет в нашу жизнь и напомнит, почему мы не можем оставаться здесь и
должны снова отсюда бежать.
Глава 9
Ничего страшного не произошло. Во всяком случае, в последние дни. Нам было
отпущено время пожить спокойно и беспечно, судьба отступила и позволила нам
это, мы почувствовали отсрочку, и я имела возможность лелеять надежды,
строить планы и наслаждаться мечтами.
Всю следующую неделю я чувствовала себя так, как никогда в жизни. Я
сознательно, усилием воли, просыпаясь рано утром и перед тем как лечь спать,
подавляла в себе даже проблески воспоминаний о венке и пришла к выводу, что
при наличии некоторой практики не так уж сложно отгонять от себя мысли о
прошлом; то, что мы имеем сегодня, наше нынешнее счастье, говорила я себе,
слишком драгоценно, чтобы его терять.
Дни медленно и лениво приближали .нас к зиме, опадали с деревьев листья,
солнце еще роняло золотистые солнечные лучи, но они были мягкими и кроткими,
они просвечивали сквозь обнажившиеся ветви, сглаживая резкие контуры домов.
С рек, болот и с земли на заре поднимался туман, по ночам случались легкие
заморозки; над остролистом повисла луна, и рядом с ней мерцала Венера; ночи
были тихие и спокойные, и, пробуждаясь, мы слышали уханье совы.
Максим снова был молодым, каким я редко его знала, и рядом с ним молодой,
бесстрашной и беспечной была я.
Мы покинули дом семейства Кроли, как и предлагал Фрэнк, на взятой напрокат
машине и быстро пересекли Шотландию. Максим неожиданно заявил, что он устал
от нее и что это совсем не то, чего ему хотелось. Суровые холмы и вересковые
пустоши северных графств, пастбища с отарами овец сменились к ночи более
ласковыми и пышными полями и лесами, незаселенными пространствами,
маленькими базарными городками, живописно раскинувшимися под спокойным
солнцем, лаская взор и приветствуя нас.
Я была удивлена, как мало Максим знал об Англии, как мало путешествовал, как
редко выезжал за пределы Мэндерли, — многие места за границей он знал
гораздо лучше. Я тоже почти нигде не бывала, все казалось мне новым и
интересным, так что мы в равной мере оба делали для себя открытия и получали
удовольствие.
Я не говорила о будущем, полагая, что в этом не было необходимости. Максим
знал, чего я хотела, и по прошествии недели я поверила, что он хотел того
же, и, следовательно, мои планы стали яснее, это были уже не просто мечты.
Мы наверняка вернемся, все в порядке, опасности никакой нет. Скоро мы
вернемся домой навсегда.
Я не говорила об этом, но и не ожидала, что так скоро найду место, которое
окажется тем, что я ищу. Я была застигнута врасплох, как когда-то была
застигнута любовью, да ведь это почти то же самое, что неожиданно влюбиться.
Мы въехали в ту часть Англии, которая защищена узким, высоким хребтом
Котсуолдских гор, где рощи сменяются пестрыми полями и сочными пастбищами,
по которым бегут небольшие ручьи и где жизнь идет размеренно, тихо и сонно.
Здесь было удивительно спокойно, мы не испытывали никаких тревог, и
единственными тенями для нас были те, что ложились на землю вдоль дорог.
Максим вел машину не спеша, выставив локоть в окно, которое почти все время
было опущено, мы говорили о малозначительных и приятных вещах, шутили,
обращали внимание друг друга на тот или иной симпатичный коттедж или на
открывающийся вид и словно дети смеялись. Да мы и были, как мне кажется
сейчас, детьми, пытавшимися наверстать упущенное за многие годы, когда нам
пришлось быть старыми.
И лишь однажды единственная реплика Максима вызвала в глубине моей души эхо
прошлого. Мы выходили из машины возле небольшой гостиницы, на которую
наткнулись по дороге, светило послеполуденное солнце, и я, принимая сумку из
рук Максима, глядя на Деревенскую площадь, окруженную уютными каменными
домиками, и церковную башенку позади, сказала: — Ой, мне здесь
нравится! Мне очень нравится эта часть Англии!
Максим посмотрел на меня, слегка улыбнувшись. — Тебе тоже нравится?
— спросила я. — Да. Потому что отсюда очень далеко до моря.
— И, повернувшись ко мне спиной, он направился к гостинице. На
некоторое время я осталась стоять на месте, тупо уставившись ему в спину, не
в силах понять, почему он вдруг вспомнил об этом, и лишь затем сообразила,
что в глубине души он никогда не забывал об оставшихся в прошлом вещах: о
море, заливе в Мэндерли, яхте, гибели Ребекки.
Однако, когда я вошла за ним в прохладный полутемный вестибюль, где тянуло
ароматным дымком от горевших в камине дров, когда дотронулась до его руки и
заглянула ему в лицо, оно было спокойным. Максим не отвел взгляда и бодрым
тоном сказал, что ему здесь нравится.
Да и в самом деле, разве можно было в таком месте чувствовать себя
несчастливым? Когда я сейчас пытаюсь вызвать в памяти тот день, что мне
легко удается, поскольку у меня память на места лучше, чем на лица, пусть
даже близких мне людей, я вижу полированную стойку портье с маленьким
латунным колокольчиком, книгу регистрации посетителей в зеленом кожаном
переплете, и нисколько не сомневаюсь, что мои воспоминания точны, что память
меня не подводит.
Деревня была большая, дома и коттеджи располагались на зеленом склоне, в
центре росли два громадных дуба, а за деревней, журча, нес свои чистые воды
по камням ручей, недалеко от гостиницы через него был перекинут мост.
Мы были весьма опытными обитателями гостиниц, привыкли и научились выбирать
комнаты самые лучшие и самые тихие, старались оказаться в тени, просили
столик подальше от двери, в углу, чтобы не чувствовать, что на нас кто-то
смотрит. Это сделалось привычкой, мы с ней не могли расстаться, хотя иногда
мне становилось от этого тошно, у меня возникало желание вызывающе пройти на
виду у всех, подняв голову, — чего нам стыдиться, что мы сделали,
чтобы прятаться? Но конечно же, я этого не делала — ради Максима,
поскольку он очень чутко реагировал на любой намек о том, что его узнали.
Здесь было всего восемь комнат, хотя, как нам объяснили, люди приходят сюда
обедать; столовая находилась несколькими ступеньками ниже и выходила в сад с
небольшим, облицованным камнем бассейном в центре; были комнаты для отдыха
со старомодными удобными стульями и широкими диванами, каминами, сложенными
из кирпичей, скамейками у крохотных окон; были часы с боем и еще одни,
которые громко тикали, и старый, с белой мордой Лабрадор у камина, который
тяжело поднялся, сразу же подошел к Максиму, ткнул носом в его ладонь и
привалился к нему всем телом. Должно быть, Максим, как и я, соскучился по
всему этому, подумала я, глядя, как он наклонился, чтобы приласкать и
погладить пса; как же мне хотелось, посидев с четвероногим компаньоном у
камина, пройтись затем с ним по росистой траве; и вообще здесь я увидела
много такого, что мы могли бы иметь снова. Поддавшись порыву, я вознесла об
этом молитву.
Хочу, чтобы мы вернулись домой. Хочу, чтобы мы вернулись домой!
Я не спрашивала Максима о наших дальнейших планах, не смела. Я предполагала,
что в конце концов мы вернемся в дом Беатрис и снова повидаемся с Джайлсом и
Роджером. Знала, что нам придется возвращаться за границу, поскольку все
наше имущество было заперто в комнате гостиницы на берегу озера. Но в моих
мечтах, которым я иногда позволяла себе предаваться, мы ехали туда лишь на
короткое время, чтобы упаковать вещи и отправить их домой, хотя я пока и не
знала, где будет наш дом. Да это и не имело значения, рассуждала я, мы можем
снять дом где угодно, пока не определимся точно, где хотим обосноваться.
Значение имело лишь то, что нам следует вернуться.
Однако я боялась озвучить свою мечту, я лишь продолжала надеяться да
возносить свои ставшие обычными тайные молитвы.
Мы провели три безмятежные, счастливые ночи в нашей гостинице, где
единственным шумом было тихое журчание ручья, днем ходили на прогулки, чтобы
осмотреть окрестности и понежиться в лучах осеннего солнца.
На четвертый день мы сели в машину и отправились дальше. Пятнадцать или
двадцать миль мы петляли по узким, извилистым дорогам, ехали мимо низких
живых изгородей, мимо полей, мимо растущих вдоль дороги деревьев; некоторые
из них уже полностью обнажились, на других оставались последние листья. Мы
одолевали подъемы и спускались вниз, ехали, не имея определенной цели;
останавливались, чтобы купить хлеба и сыра в деревенских пабах, и, немного
вздремнув, продолжали путь. Среди кустов живой изгороди проглядывали
блестящие ягоды ежевики и темный-претемный терн, зерно давно убрали,
вспаханная земля была коричневой, там и здесь стояли желтые стога сена, люди
копали картошку и повсюду жгли костры.
Мы подъехали к развилке на дороге, обсаженной высокими могучими деревьями,
но за ними, за их серыми стволами, виднелось освещенное солнцем поле и
голубое небо.
Максим остановил машину. — Где мы находимся? — Я не знаю.
— Но ведь мы только что проехали дорожный знак. — Прости, но я
не обратила внимания.
Он улыбнулся. Он знает, подумала я, нет необходимости ему рассказывать. Он
знает, о чем я мечтаю.
Дорога забирала круто вверх и сворачивала в сторону, исчезая из виду.
Направо шла еще более узкая дорога, которая петляла между мшистых склонов.
— Сюда, — сказала я, не зная почему, поскольку никакого знака не
было. Но я уверена, что это произошло не случайно, что меня что-то вело.
— Мы уже заблудились. Представь себе, что мы совсем потеряемся.
— Мы не заблудимся, во всяком случае — по-настоящему. До
деревни, которую мы недавно проехали, каких-нибудь две-три мили, мы можем
вернуться и легко найдем дорогу оттуда, там есть дорожные знаки. — А
вот здесь нет, — сказал Максим, снова заводя мотор. — Какое это
может иметь значение? — Мной внезапно овладела непонятная беспечность.
— Давай поедем сюда.
И мы поехали.
Дорога нырнула вниз, стала совсем узкой и шла между высоких мшистых склонов,
на которых серели стволы деревьев, затем круто пошла вверх. Деревья здесь
были еще выше; наверное, летом они густые и темные и образуют крышу над
дорогой.
Затем совсем неожиданно мы въехали на полукруглую поляну и остановились
перед деревянным дорожным знаком, на котором надпись позеленела и краска
облупилась. Я вышла из машины и направилась к нему. Подняла вверх голову.
Стояла полная тишина, если не считать легкого, шелковистого шороха сухих
листьев, когда на них падал с дерева орех или обломившаяся ветка. Максим
некоторое время оставался в машине.
Думаю, что каким-то шестым чувством, с полной, не поддающейся объяснению
определенностью я узнала о том будущем, которое меня ждет. Я ничего не
видела, я лишь стояла перед дорожным знаком возле дороги.
Но я знала. Я ощущала уверенность, и меня охватило возбуждение. Это здесь,
мы его нашли, сразу за поворотом, совсем близко. Знак указывал в сторону
дорожки, которая была еле видна под густо засыпавшими ее листьями.
В сторону Коббетс-Брейка.
Я тихонько повторила название, тщательно выговаривая слоги.
Коббетс-Брейк.
Я знала.
Затем я поманила к себе Максима.
Мы прошли по ковру из листьев ярдов сто. Далее дорожка спускалась круто
вниз, так что нам пришлось идти осторожно, поддерживая друг друга. В какой-
то момент перед нами с ветки на ветку прыгнула белка, да еще шум наших шагов
нарушал тишину. Я подумала: сколько еще нам спускаться и как мы потом будем
карабкаться наверх к машине?
Я не поднимала глаз от земли, тщательно выбирая место, куда поставить ногу,
и вдруг увидела, что дорожка кончилась и лучи вечернего солнца пронизывают
редкие ветки деревьев и падают на землю.
Я подняла глаза.
Короткая заросшая тропинка вела к большим воротам с высокой изящной калиткой
из кованого железа между двумя каменными колоннами. Мы приблизились к ним,
можно сказать, затаив дыхание. И, остановившись, некоторое время пребывали в
молчании, разглядывая сооружение.
Впереди, в ложбине, окруженной покрытыми травой склонами, возвышался
изумительной красоты дом — с первого взгляда он показался мне даже
более красивым, чем Мэндерли, поскольку не был столь ошеломляюще велик; это
был дом, который затронул струны моей души. Я быстро закрыла глаза, снова
открыла, как бы боясь, что дом исчезнет, что это лишь иллюзия, порожденная
странным желанием, но он оставался на том же самом месте, освещенный
солнцем, — дом-очарование, дом из волшебной сказки; он отнюдь не был
похож на фантастический замок с башнями и башенками, это был дом-поместье
елизаветинской эпохи с многочисленными трубами. Его окружали лужайки, клумбы
с розами, беседки, фонтаны и декоративные бассейны, но все было страшно
запущено и если не заросло совсем, то, можно предположить, только потому,
что хозяин устал и понял, что дальше не в состоянии вести хозяйство без
помощи со стороны. Дом стоял среди зелени, пряничного вида трубы и кирпичи
стен были расцвечены в светло-желтые, розоватые, желтовато-коричневые и
персиковые тона, и все это, сливаясь вместе, напоминало стены и крыши какого-
нибудь итальянского городка в горах.
Не было никаких признаков жизни в доме, не лаяли собаки, не шел дым из труб.
Коббетс-Брейк был пуст, но я почему-то не считала, что его бросили или
разлюбили или что никто о нем не вспоминает.
Мы стояли, держась за руки, не смея дышать, подобно детям в заколдованном
лесу, глядя на дом с восхищением и удивлением. За последнюю неделю нашего
путешествия мы видели много величественных зданий, помпезных особняков,
роскошных поместий — и я отводила взор и бежала от них. Они оставляли
меня равнодушной, и протекающая в них жизнь была не для нас. Этот же дом был
совсем иного рода.
Он не был маленьким, но в нем не чувствовалось претенциозности, он
привлекал, манил, источал доброжелательность, в нем не было ничего, что
могло насторожить или оттолкнуть. Несмотря на заброшенность, он словно
излучал тепло и вселял надежду.
Я стояла, отдавшись мечтам, а дом словно окутал нас своими чарами. Я увидела
Максима, идущего по дорожке, детей, карабкающихся по травянистым склонам
туда, где паслись овцы, услышала их крики и увидела, что они машут мне, а я
стою на коленях и пропалываю цветочную клумбу.
Увидела дымок, вьющийся из трубы, и вдали, возле старого забора, косматого
коричневого пони.
Я могла бы стать здесь в полной мере счастливой, в этом у меня не было
сомнений, поскольку я сделала бы этот дом своим, установила бы здесь с
благословения Максима свой порядок. В этот момент я в полной мере осознала,
что никогда не имела собственного дома, никогда в жизни, и Мэндерли никогда
не был моим. Он на протяжении поколений принадлежал другим — Максиму,
его семье, в некотором смысле даже, можно сказать, половине графства,
слугам. Миссис Дэнверс. Ребекке. И никогда не принадлежал мне.
Но в тот момент я не жалела об этом, меня это не беспокоило, Мэндерли исчез
в тот день для меня, он догорел, как догорает свеча. Моим .будет этот,
думала я, разглядывая дом-красавец, видя, как меняется его освещенность и
цвет по мере того, как угасает день. Этот дом будет моим, мы приедем сюда. Я
это знаю. Овладевшая мной фантастическая идея была сильнее реальности, она
настолько захватила меня, что я не чувствовала ни малейших сомнений, я
знала, что нашла свой дом и в один прекрасный день все станет на место и
разрешится. Я сказала: — Я хочу войти в дом. — Мы не можем. На
калитке висит замок. — Забор сломан — вон, посмотри. Там и вон
там. — Нет.
Однако Максим не торопился уходить. Он стоял позади меня, его рука лежала на
моем плече, и я знала, что он переживал те же самые чувства, что и я.
— Пойдем, — сказала я и осторожно двинулась вверх по склону
вдоль забора, не отрывая глаз от дома.
Через несколько секунд Максим последовал за мной; обернувшись, я увидела,
что он тоже не отводит от дома взгляда.
Я так отчетливо помню мечты то
...Закладка в соц.сетях
