Жанр: Любовные романы
Миссис де Уинтер
Этот роман — продолжение "Ребекки", самой известной книги Дафны
Дюморье.
Миссис де Уинтер Сьюзан ХИЛЛ
Миссис де Уинтер
Анонс
Этот роман — продолжение "Ребекки", самой известной книги Дафны
Дюморье.
Миссис де Уинтер — юная женщина, ставшая женой овдовевшего английского
аристократа, невинная жертва, запутавшаяся в сетях опасных и странных
фамильных тайн.
Потому что призраки возвращаются. Возвращаются туманными осенними ночами.
Возвращаются уже не злобой и местью — но ПАМЯТЬЮ. Возвращаются тоской
и болью, бедой, которую невозможно предугадать, но, увы, можно
ПРЕДЧУВСТВОВАТЬ.
Часть 1
Глава 1
Сотрудники похоронного бюро — чопорные, одетые во все черное
напоминали ворон; черными были машины, стоящие вдоль дороги, что вела к
церкви; и мы тоже все были в черном — группа пребывающих в неловком
молчании людей, ожидающих момента, когда поднимут гроб и займет свое место
священник, который своей длинной сутаной также был похож на черную ворону.
А затем с деревьев и полей внезапно взлетели настоящие вороны и с громким
карканьем закружили над нашими головами, словно клочья почерневшей бумаги
над костром. Их карканье могло бы показаться в такой день зловещим. Но мне
так не казалось. Их крики вызывали радостный отзвук в моем сердце, равно как
и крик совы в прошлую ночь, и тревожные стоны чаек на заре. Я почувствовала,
что к горлу подступают рыдания. Это реальность, сказала я, мы сейчас здесь.
Дома.
Подняв глаза, я увидела гроб.
Гроб оказался не черный. Он был гладкий, из свежего дуба, ручки и окованные
углы поблескивали, когда на них падали лучи солнца, а положенные сверху
цветы казались золотистыми; хризантемы поражали многообразием цветов и
оттенков — с бронзовым, медным и лимонным отливом, белые с прозеленью,
но больше всего золотистых. И этот октябрьский день был тоже золотистым, а
вовсе не черным. Замечательный день. Видневшийся на взгорье лес был
расцвечен всеми красками: ярко пламенели буки, клены стояли в багрянце, а
вот дубы едва начинали желтеть и оставались большей частью зелеными.
У ворот кладбища, словно обелиски, возвышались темные тисы. А над ними
раскинулись ажурные ветви обнажившегося орехового дерева. Это место, где я,
кажется, раньше никогда не бывала, пряталось в укромной долине; поросшие
вереском луга, скалы, утесы и морской берег были отсюда далеко. Мы
находились рядом с лесом, который плавно спускался к невидимой реке.
Даже глядя только перед собой и стараясь не крутить головой и не глазеть по
сторонам, что могло бы показаться неприличным, я смогла увидеть множество
самых различных деревьев и пыталась вспомнить их названия, ибо это было то,
о чем я думала, мечтала и вспоминала почти ежедневно в течение долгих лет,
храня эти воспоминания глубоко в себе. Воспоминания об этих деревьях, этих
местах, воспоминания о таких днях, как этот. Ясень, вяз, каштан, липа.
Падуб. Плотная колючая живая изгородь с кроваво-красными ягодами,
напоминающими смородину в пирожном.
Я вспомнила, как может выглядеть папоротник, сверкающий позолотой свернутых
листьев. Представила, как он касается моих ног и скользит по телу собак,
когда мы идем на прогулку, и, кажется, даже услышала шелест и хруст веток
под ногами. При этом воспоминании я едва не потеряла сознание, меня вновь
захлестнули чувства, противоречивые, сбивающие с толку, приводящие в
смятение, которые владели мной в течение всей прошлой недели после того
телефонного звонка, и в особенности — с прошлой ночи. Я не знала, как
с ними совладать, ибо они были для меня непривычны, поскольку я давно не
переживала ничего подобного. Мы всегда стремились к тому, чтобы вести
спокойную, размеренную, свободную от потрясений жизнь, мы, перенесшие
столько бурь, пережившие сокрушительные удары судьбы и затем выброшенные на
тихий, спокойный, отдаленный берег, где главными чувствами для нас были
облегчение и благодарность. Эмоции, которые мы испытывали после всех
штормов, отличались искренностью, подлинностью и надежностью и были сравнимы
с глубинной рекой, которая проходила через нас, никогда не меняя скорости,
на силу которой мы могли положиться, которая не швыряла нас из стороны в
сторону, не давала нам утонуть и, что важнее всего, не довлела над нами.
Однако теперь я больше не ощущала себя спокойной и сильной, теперь я
оказалась во власти новых чувств, гигантская волна которых все время
набирала скорость и силу и в то утро ошеломила и потрясла меня, лишила
способности дышать, смешала все мои мысли; я пребывала во власти новых
чувств и мыслей, которые родились по возвращении домой, в эту английскую
сельскую местность, после многих лет изгнания. Я крепко сжала руки,
почувствовав костяшки пальцев через черные перчатки.
На косогоре за церковью шла пахота, и последние полосы земли на глазах
становились темными или красновато-коричневыми. Я видела трактор, медленно
прокладывавший ровную борозду, и сидевшего на нем мужчину, который то и дело
оглядывался назад, и еще птиц, которые подобно облаку мошкары следовали за
ним.
Стоял октябрь. Однако солнце светило ярко и тепло, ласкало лучами наши лица,
окрашивало в приятные тона пейзаж, и мне хотелось повернуться к нему, не
прикрывая глаза руками, как я привыкла делать под другим, слепящим и жарким
солнцем, там, где мы жили в последние годы. Мне хотелось заключить здешнее
солнце в объятия, а не прятаться от него, оно лило тот свет, о котором я
мечтала, по которому скучала, который постоянно вспоминала.
Вороны снова раскаркались, но затем неожиданно устремились вниз, расселись
на деревьях и успокоились; голубое небо выглядело теперь пустынным.
Мужчины подняли гроб на плечи и развернулись, чтобы идти к церкви, мы тоже
развернулись и пристроились за ними. Рядом со мной с суровым видом шел
Максим, он держался прямо и двигался странными рывками, словно некая
деревянная кукла на шарнирах. Его плечо было совсем близко от моего, хотя и
не касалось меня. Искоса посмотрев на него, я увидела напряженную складку у
рта и прорезавшиеся морщинки возле глаз; и еще он показался мне смертельно
бледным; я была как бы в тысяче миль от него, он удалился от меня в прошлое,
в свой собственный, личный, замкнутый мир, в который вновь вошел в тот день,
когда до нас долетела эта новость, и в который я никогда не смогу за ним
последовать.
Интересно, помнил ли он другое медленное шествие за гробом, те последние
похороны? Этого я не знала. Ошибочно думать, будто мы всегда способны
проникнуть в мысли друг друга, как бы мы ни были похожи, как бы ни были
душевно близки. Это совсем не так. За двенадцать лет мы часто и при самых
различных обстоятельствах чувствовали себя единым целым, делились мыслями, у
нас не было секретов друг от друга. И тем не менее прошлое имело свои тайны,
прошлое отбрасывало свои тени, и эти тени порой нас разделяли.
Я отвернулась от Максима, огляделась вокруг, и на меня вновь нахлынула волна
эмоций, возникло ощущение нереальности происходящего, у меня закружилась
голова, и я вынуждена была ущипнуть себя. Этого не может быть, меня здесь
нет. Мы никак не могли вернуться сюда.
Но мы таки вернулись, и было такое ощущение, что я много лет изнывала от
голода и вдруг оказалась на пиру, за столом, уставленным всевозможными
яствами; или же умирала от жажды, ощущала во рту лишь привкус ржавчины,
песка и золы, а теперь, лежа на берегу холодного, кристально чистого ручья,
могла черпать воду руками, лить себе на лицо и пить, пить. Я алкала —
и теперь могла есть, я жаждала — и теперь могла пить, я была слепой
— и вот наконец прозрела.
Я не могла налюбоваться тем, что было вокруг — полями, косогорами,
кустами живой изгороди, деревьями, холмами, свежевспаханной землей, багрецом
деревьев, насладиться запахом земли и шорохом опавших листьев под ногами,
ощущением незримого, но довлеющего над этим пейзажем моря; узкими улочками и
маленькими домишками, звуками отдаленных охотничьих выстрелов, лаем собак у
ворот коттеджей, мимо которых проходила наша процессия; струйками голубого
дымка, вьющегося из труб и растворяющегося в золотистом, пронизанном солнцем
воздухе. Откуда-то возник всадник на кобыле, округлый круп которой отливал
коричневым глянцем. Завидев нас, мужчина придержал лошадь, затем остановился
и снял шляпу, пропуская процессию; я глядела на него, едва сдерживая улыбку,
но он словно застыл в седле и не смотрел на меня. Интересно, был ли он друг
или сосед? Я повернулась к Максиму, чтобы спросить его об этом. Однако
Максим ничего не видел, я думаю, он не замечал ни меня, ни того, что нас
окружало, ни остановившегося всадника. Он смотрел перед собой, видя, или
отчаянно стараясь не видеть, другие места, другие сцены. Что же касается
меня, я была не в силах удержать себя, чтобы не смотреть по сторонам. Как бы
ни была трагична причина нашего появления здесь, я испытывала чувство
радости от окружающей красоты, от великолепия того мира, который открывался
мне, к этому еще примешивались удивление — неужели я дома? —
благодарность и чувство вины за эту радость, которую я должна держать при
себе и в которой не могу сознаться ни Максиму, ни кому бы то ни было
другому.
Предыдущую ночь я проворочалась на непривычной холодной постели под стук
колес поезда, идущего среди серых однообразных французских равнин, сон мой
был неглубоким и тревожным, меня одолевали мысли, навеянные нашим
путешествием. И вдруг сегодня, проснувшись, я оказалась в полной тишине,
среди полного молчания и в течение нескольких секунд не могла понять, где я
и почему. А затем, все вспомнив, испытала необыкновенное возбуждение и
счастье. Оказаться здесь, в Англии, после долгих лет чужбины и ностальгии
радость от сознания этого затмила реальность произошедшего.
Комната была залита удивительным лунным светом, который падал на выкрашенный
в белый цвет туалетный столик, придавал особый оттенок светлым стенам, играл
отблесками в зеркале и на стекле картины, серебрил ручки моих щеток для
расчесывания. Я бесшумно пересекла комнату, боясь скрипнуть или произвести
какой-нибудь иной звук, который может разбудить Максима, боясь даже бросить
взгляд на длинную фигуру на кровати, принявшую позу эмбриона, зная,
насколько он измучен, измотан физически и морально и насколько нуждается в
сне. В гостинице я упаковала наши чемоданы наскоро, не вполне представляя,
какие вещи следует брать, — у нас не было прислуги, которая могла бы
об этом позаботиться, поэтому все легло на меня, — и теперь была
вынуждена несколько минут копаться в своем саквояже, чтобы нащупать пальцами
мягкий хлопковый халат.
Набросив его, я подошла к окну и слегка отдернула штору. Это не разбудило
Максима, и тогда я отодвинула защелку и открыла окно.
Я выглянула из окна, и сад показался мне волшебным местом, сценой из некой
волшебной сказки. Я увидела пейзаж невероятной красоты, настоящее чудо и
вдруг поняла, что мне никогда не забыть эти дивные мгновения, как бы впредь
ни сложилась у нас жизнь, что для меня они останутся воспоминаниями, которые
будут подпитывать меня, как порой, втайне от других, меня подпитывали
воспоминания о нашем розарии, каким он виделся мне из окон нашего старого
Мэндерли.
В центре лужайки возвышался огромный остролист, он отбрасывал идеально
круглую тень, напоминающую раскинутую на светлой траве юбку; через разрыв
изгороди из тиса я увидела в отдалении серебристый круг бассейна с каменным
бордюром по краю. Головки последних георгинов и хризантем казались черными,
зато их стебли серебрились под луной. Серебристо-серым светом отливала
односкатная шиферная крыша. Вдали виднелся яблоневый сад, в котором еще
оставались на ветвях последние яблоки, здесь и там серебрились темные ветви,
а за садом, на взгорье, угадывалось пастбище, где паслись серые, словно
привидения, лошади.
Я смотрела в окно и думала, что мне вовек не наглядеться на все это, и мне в
голову пришли строчки стихотворения, которое я выучила, должно быть, еще в
школе и затем никогда о нем больше не вспоминала.
Небо дозором обходит луна, Льет тихо свет серебристый она, На серебристые
смотрит сады, Где серебристые зреют плоды,
Реки, озера полны серебра. Все в серебристой росе до утра. В мире серебряная
тишина... Небо дозором обходит луна.
Однако не только вид сада так тронул и взволновал меня; запах ночного
воздуха, ворвавшегося в раскрытое окно, был неописуемо приятным и совершенно
непохожим на жаркий, дурманящий аромат ночного воздуха, к которому мы
привыкли в том месте, которое я привыкла называть про себя местом нашего
изгнания. Тот воздух был экзотическим, нередко ядовитым, удушающим, порой
зловонным. И всегда непривычным, чуждым. А сейчас ночь пахла моим детством,
моей молодостью, она пахла домом. Я ощущала запах прохлады, изморось
коснулась травы и деревьев, тянуло мягким дымком, пахло вспаханной землей,
влажным железом, глиной, папоротником, лошадьми, я ощущала все эти запахи и
в то же время не выделяла какой-нибудь из них, ощущала одновременно запах
сада и деревни, окружающей нас, и все это было запахом октябрьской ночи под
плывущей по небу луной.
Было уже поздно и совсем темно, когда мы приехали сюда накануне вечером. Мы
съели наш обед, не разбирая вкуса, как ели всю невкусную, ужасную еду во
время нашего путешествия, чувствуя себя неуютно в своей покрытой копотью
одежде. У меня одеревенело лицо, мне было трудно ворочать языком, казалось,
что он распух во рту. Я взглянула на сидевшего рядом Максима и увидела
темные круги у него под глазами и потухший взор. Он слабо, устало улыбнулся,
как бы ища моей поддержки, и я попыталась улыбнуться в ответ, хотя
чувствовала, что он вдруг стал далеким и непривычно чужим — как когда-
то давно, в совершенно иные времена.
Кофе оказался странным на вкус, горьким и мутным, в столовой было холодно и
сумрачно. Я заметила дыру в одном из безобразных желтых абажуров, красивая
мебель кое-где подпорчена, на ковре виднелись пятна. Во всем ощущался
недостаток любви и ухоженности. Мы кое-как справились с едой и поднялись
наверх, за все время обменявшись лишь малозначительными репликами, не
вдаваясь в обсуждение нашего длинного, утомительного путешествия по
печальной серой Европе. Мы все пережили, глядя из окон поезда, видя повсюду
разруху, мерзость запустения и множество унылых, землистых лиц, которые
равнодушными взглядами провожали проходивший мимо них тяжелый поезд.
Однажды, где-то в центральной части Франции, я помахала рукой стайке детей,
стоявших у перекрестка. Никто из них не помахал в ответ — может быть,
они меня просто не заметили. Они продолжали молча смотреть на поезд. Почему-
то, возможно, из-за усталости и возбуждения, меня это потрясло, затем мне
стало грустно, и долгое время я не могла переключиться мыслями на что-нибудь
другое.
Однако сейчас, глядя на освещенный луной сад, я чувствовала себя покойно и
уверенно. Где-то в глубине комнаты часы пробили три, сон окончательно
отлетел от меня, чему я была только рада. Я продолжала сидеть на
подоконнике, благодарила ночь за покой и тишину, за живительную свежесть
воздуха. И как бы ни было стыдно в том признаться, испытывала глубокое
удовлетворение и умиротворенность.
Я сидела не двигаясь еще почти час, пока не заворочался Максим и не
забормотал спросонья что-то малопонятное, после чего я закрыла окно и
юркнула в свою кровать. Правда, предварительно я поправила Максиму покрывало
и погладила его по лицу, как это делают, успокаивая разволновавшегося
ребенка.
Он не проснулся, и перед самой зарей мне тоже удалось заснуть.
Утром, едва проснувшись, я сразу же почувствовала,' насколько другой здесь
свет, насколько он мне знаком и приятен. Я снова подошла к окну, взглянула
на лазурное, в легких облачках небо, на зарю, которая занималась над
заиндевевшим садом. Мне не хотелось быть ни в каком другом месте, кроме
этого. Утро было такое чистое, ясное и нежное, что я едва не разрыдалась.
Когда мы отправились в церковь, от деревьев, по мере того как солнце
растапливало иней, шел пар, и я инстинктивно последовала в ту сторону, где,
я знала, находилось море. Накануне вечером мы прибыли в Дувр уже затемно,
при пересечении пролива море за бортом было унылое и серое, поэтому, как ни
странно, я вообще не почувствовала, что была на море; а затем нас унесла
прочь от моря по длинной дороге машина.
Несмотря на то что море принесло нам немало неприятностей, я скучала по
нему, когда мы были за границей, скучала по шуму прибоя, по мягко набегающим
на берег бухты волнам; по шуршанию гальки на пляже; я помнила о том, что оно
чувствовалось всегда и везде, даже во время густого тумана, поглощавшего
звуки, и о том, что в любой момент, когда мне того хотелось, я могла прийти
к нему и посмотреть на прибой или полюбоваться игрой цвета, понаблюдать за
тем, как оно меняется, как темнеют и вздуваются волны. Я часто мечтала о
нем, видела во сне, как прихожу к нему, когда оно спокойное и
умиротворенное, и смотрю откуда-то сверху на освещенную луной гладь. То
море, возле которого мы жили и к которому иногда совершали прогулки во время
нашего изгнания, не знало приливов и отливов, оно было сверкающее,
прозрачное, удивительно голубое, фиолетовое, изумрудно-зеленое,
обольстительное, нарисованное, совершенно нереальное.
Садясь утром в черную машину, я задержалась и, отвернувшись, напрягла зрение
и слух в надежде почувствовать его близость. Однако ничего у меня не вышло,
море было слишком далеко, и даже если бы оно было где-то рядом, Максим
постарался бы его не заметить.
Я повернулась к машине и села рядом с Максимом.
Мужчины в черном дошли до церкви и остановились, чтобы поудобнее устроить на
плечах свой скорбный груз. Мы неуверенно остановились позади них, и в это
время малиновка залетела под навес крыльца, затем снова вылетела, и от этого
сердце мое наполнилось радостью. Я почувствовала себя одним из действующих
лиц спектакля, которые ожидают за кулисами момента, когда им следует
появиться на сцене — освещенном открытом пространстве впереди нас. Нас
было мало. Но когда мы вошли под арку, я увидела, что церковь полна народа.
Все поднялись при нашем появлении. Должно быть, все это были старинные
соседи и друзья, хотя я сомневалась, что способна кого-нибудь узнать.
"Я есмь Воскресение и Жизнь, — говорит Господь. — Всякий, кто
верит в меня, хотя и должен умереть, будет жить".
Мы вошли внутрь, и тяжелые деревянные двери закрылись за нами, отсекли от
нас солнечный осенний день, вспаханное поле, пахаря на тракторе, жаворонков,
кружившихся в небе, малиновку, поющую в кустах, взъерошенных черных ворон.
Прихожане зашевелились, поворачивая головы, словно подсолнухи за солнцем, в
нашу сторону, и пока мы шли к передней скамье, я чувствовала, как их взгляды
жгут нам спину, ощущала их любопытство и интерес к нам, их молчаливые, но
очевидные вопросы.
Церковь была настолько красивой, что у меня перехватило дыхание. Раньше я не
слишком задумывалась о том, насколько скучаю по таким местам. Эта обычная,
ничем не примечательная деревенская церковь была для меня столь редкостной и
дорогой, как некий величайший собор. Иногда я захаживала в церковь в какой-
нибудь чужеземной деревушке или городке, опускалась в полумраке на колени
среди пожилых женщин в черных платьях, что-то бормочущих над своими четками,
и запах ладана и оплывших свечей казался мне столь же странным, как и все
остальное, мне казалось, что окружающие меня люди исповедуют какую-то
экзотическую религию, совсем непохожую на ту, какую исповедуют в строгих
каменных церквях моих родных мест. Я испытывала потребность побывать в
церкви, я ценила покой и атмосферу благоговения, меня отчасти влекли,
отчасти отталкивали статуи, исповедальни. Я никогда не пыталась свою молитву
выразить словами и законченными фразами ни мысленно, ни вслух. Лишь какие-то
трудно выразимые, но мощные чувства, возникая временами, завладевали мной, и
некая внутренняя сила пыталась их вытолкнуть на поверхность, к которой они
подходили совсем близко, но так и не находили выхода. Этому трудно дать
внятное объяснение, должно быть, это можно сравнить с тем, когда стучишь по
деревяшке для того, чтобы... Для чего? Чтобы оберечь себя? Спастись? Или
просто для того, чтобы нас оставили в покое в нашей безопасной, спасительной
гавани до конца наших дней?
Я не решалась признаться самой себе, насколько скучала по английской церкви,
однако порой, когда в изгнании до нас доходили газеты с родины, я натыкалась
на объявления о ближайших воскресных богослужениях, медленно читала их и
перечитывала, и мной овладевала глубокая тоска.
Благодарственный молебен. Заутреня. Вечерня...
Пастор. Регент хора. Епископ...
Я беззвучно, про себя, снова и снова повторяла эти слова.
Оглядевшись по сторонам, я остановила взгляд на алтаре, потом стала
рассматривать серые каменные своды, карнизы и ступеньки, скромные таблички
на надгробиях сквайров, библейские тексты.
Приходите ко мне, униженные и оскорбленные. Я лоза, вы мои ветви. Блаженны
миротворцы.
Я прочитала надпись, вдумываясь в смысл слов, под звук наших шагов по
проходу, которые напоминали шаги марширующих солдат. Было много цветов,
золотистых и белых, в больших кувшинах и вазах. Чуть раньше у меня мелькнула
мысль, что мы отсечены от внешнего мира, но это оказалось не так. Солнце
врывалось в окна сбоку, его лучи падали на скамьи и светлые каменные плиты
прозрачные лучи кроткого осеннего английского солнца, — наполняя меня
радостью, воспоминаниями и ощущением возвращения домой, падали на затылки
людей и поднятые молитвенники, на серебряный крест, который искрился и
переливался, на дубовый гроб Беатрис.
Глава 2
Максим оставил меня за нашим обычным столом, откуда открывался вид на
небольшую площадь, которая нам так нравилась, а сам ушел в гостиницу за
сигаретами.
Насколько я помню, было не слишком тепло, на солнце то и дело набегали
облака, по узкому переулку между высокими домами внезапно пронесся ветер,
закрутив в воздухе обрывки бумаги и опавшие листья. Я накинула на плечи
жакет. Лето прошло. Должно быть, к вечеру снова разразится буря — они
как-то зачастили в последнюю неделю. Снова набежали облака, и площадь стала
темной, бесцветной, непривычно мрачноватой. Несколько черноволосых детишек
развлекались, играя возле грязной лужи среди булыжников, тыкая в нее палками
и добавляя туда пыли; до меня отчетливо донеслись их звонкие, возбужденные
голоса. Я всегда за ними наблюдала, всегда с улыбкой слушала их споры, они
меня не раздражали.
Проходивший мимо официант бросил взгляд на мою пустую чашку, но я
отрицательно покачала головой. Я намерена была дождаться Максима. Церковный
колокол начал отбивать завершение часа — высокий, тонкий металлический
звук; солнце вновь стало выходить из-за облака, длинные тени постепенно
обретали контрастность, мне стало теплее, и это улучшило мое настроение.
Мальчишки поодаль захлопали в ладоши и закричали от восторга — что-то
в грязной луже привело их в восхищение. Я подняла глаза и увидела идущего ко
мне Максима, плечи его ссутулились, лицо представляло собой маску, за
которой он всегда прятал свои огорчения. В руках у него было распечатанное
письмо; сев на легкий металлический стул, он бросил его на стол и щелкнул
пальцами официанту энергично и надменно, как давно уже не делал.
Я не узнала почерка. Но затем увидела почтовую марку, протянула руку и
накрыла письмо ладонью.
Письмо было от Джайлса. Максим не смотрел на меня, пока я пробегала листок
глазами.
"...Нашел ее на полу в спальне... сразу стала функционировать левая
сторона... говорит плохо, но немного лучше... узнает меня... частная
лечебница... медики не слишком щедры на оптимистические прогнозы... живу
надеждой..." Я взглянула на конверт. На нем стояла дата трехнедельной
давности. Почта иногда работает безобразно, почтовая связь основательно
ухудшилась после войны.
Я сказала: — Ей, наверное, уже лучше, Максим. Возможно, она уже совсем
поправилась. Иначе мы бы что-нибудь услышали.
Он пожал плечами, закурил сигарету. — Бедняжка Би. Теперь она не
сможет кричать так, что слышно в четырех графствах. И охота ей заказана.
— Ну, если ее заставят от всего этого отказаться, то это даже неплохо.
Я никогда не считала разумным такое поведение для женщины, которой под
шестьдесят. — Она всех сплачивала. Я ей ни в чем не помогал... Она не
заслужила этого. — Максим резко поднялся. — Пойдем.
Он вынул несколько монет, бросил их на стол и двинулся через площадь. Я
оглянулась, чтобы хотя бы с помощью улыбки извиниться перед официантом, но
он с кем-то разговаривал, стоя к нам спиной. Не знаю, почему мне казалось
столь важным извиниться перед ним. Я поскользнулась на булыжной мостовой и
бросилась догонять Максима.
...Закладка в соц.сетях
