Жанр: Любовные романы
Миссис де Уинтер
...лку холодного мяса. В духовке
картошка, еще есть фрукты. Нед хочет внести в дом стулья, говорят, что ночью
погода испортится. — Да, я слышала. — А вы посидите и отдохните,
вечер вас вымотал, я ведь вижу.
Нет, подумала я. Вовсе нет. Дело не в вечере. Вечер был удачным, он мне
понравился, и не он меня утомил. — Спасибо, Дора. Ты мне отлично
помогала. Просто изумительно. — Говоря это, я почувствовала, что
готова расплакаться.
Затем послышались громкие голоса Максима и Фей-вела. Дора бросила на меня
взгляд. — Спасибо, Дора. Я, пожалуй, пойду. Может, я нужна Максиму.
— В таком случае спокойной ночи, миссис де Уинтер. Мы тихонько уйдем,
когда закончим. А завтра с утра пораньше я уже буду здесь.
Я закрыла дверь на кухню и дверь, ведущую из холла в коридор, — не хотела, чтобы они слышали.
Максим и Фейвел стояли посреди гостиной. Окна, выходящие в сад, были
открыты, я подошла и закрыла их.
Максим успел снабдить Фейвела высоким стаканом с виски, однако сам ничего не
пил. — Максим... — Она скажет тебе. Спроси ее, она не будет тебе
лгать. Вы ведь не лгунья? — бросил на меня косой взгляд Фейвел. Вид у
него был еще более ужасный, чем тогда, в гостинице, воротник рваный и
грязный, жирные волосы свалялись. — Я рассказал Максу о нашем милом
чаепитии в Лондоне.
Максим не взглянул в мою сторону. — Зачем вы пришли сюда? —
спросила я. — Ведь я говорила, что нам нечего больше сказать друг
другу и нет никаких оснований встречаться. Я слышала, Максим предложил вам
уйти. Допивайте свое виски и уходите. — Он сказал, чтобы я убирался. Я
прекрасно это помню. Должно быть, вы тоже.
Я не отреагировала. Мы стояли напротив Фейвела, совсем близко, однако нас
разделяли целые континенты. Думаю, Фейвел это понимал. — Я пришел вот
с чем. — Я увидела у него в руке толстый конверт. Он нагло помахал им
перед моим лицом. — Здесь доказательства. — О чем вы? Какие
доказательства? — Не задавай ему наводящих вопросов, — резко
сказал Максим. — Не спрашивай ни о чем. Он именно этого и добивается.
Он пьян и психически ненормален!
Фейвел засмеялся, широко открыв рот и продемонстрировав поломанные гнилые
зубы и желтый обложенный язык. Более отталкивающего зрелища мне, пожалуй, не
доводилось видеть никогда. — Дэнни рассказала мне о вечере. Новоселье,
знакомство с соседями... Чертова авария! Конечно, этот дом и в подметки не
годится Мэндерли. Но довольно приятен. Ты бы не смог содержать такой дворец
сейчас. Для этого тебе понадобилась бы Ребекка, а ее здесь нет, и мы все
знаем, где она. — Он снова помахал конвертом. — Я не сидел сложа
руки. Как и Дэнни, хотя она немного того... — Он покрутил у виска
указательным пальцем и снова захохотал. — Малость тронулась, я бы
сказал. Но ее нельзя за это винить. Она жила только ради Ребекки. Никого и
ничего другого она не любила. Кроме Мэндерли, конечно, но и это из-за
Ребекки. Она знает правду. Мы все знаем. И ты знаешь, что мы знаем. Я все
эти годы терпеливо наводил справки и собирал доказательства. Война сильно
помешала. Но я знал, что добуду их, и я их добыл. — Максим... —
Он блефует и лжет, он пьян и безумен, — тихо и спокойно сказал Максим.
— Он делал это и раньше. Ты же помнишь. — Ты убил ее. — Он
уйдет, как только допьет виски. — Ты застрелил ее, и я, черт побери,
обязательно увижу, как тебя повесят за это. У меня есть доказательства.
— Он снова потряс конвертом. Ты не догадываешься, что у меня в этом
конверте. — Максим, возьми у него конверт, бог знает, что у него там,
ты... — У меня нет ни малейшего желания прикасаться ни к конверту, ни
к нему. — Мы хорошо поработали над этим, Дэнни и я. Она на моей
стороне, как вы знаете. — Сомневаюсь. — Я бы повторил.
Максим сделал два шага вперед и протянул руку. Фейвел отдал ему стакан. Уж
не собирается ли Максим ударить его? Я помнила, с какой силой его кулак когда-
то прошелся по скуле Джека Фейвела. Но Максим просто поставил стакан на
поднос и снова повернулся к незваному гостю. — Убирайся вон, Фейвел.
Убирайся немедленно и не смей больше никогда сюда приходить. Если ты не
уйдешь, я вызову полицию и тебя арестуют за то, что ты в стельку пьян,
находясь за рулем. Я скажу, чтобы тебя отвезли куда-нибудь и ты бы там
несколько часов отоспался, иначе кого-нибудь переедешь.
Наступил такой момент, когда все застыло, словно на фотографии. Было тихо,
если не считать шума ветра, который поднялся за окном.
Я подумала, что Фейвел захохочет, или ударит Максима, или вынет из конверта
какую-нибудь ужасную бумажку с доказательствами, или, пошатываясь, двинется
ко мне, что можно было предположить, глядя на его воспаленные, полубезумные
глаза, устремленные на меня. Мне стало дурно, я была близка к тому, чтобы
упасть в обморок, но знала, что не могу себе этого позволить.
Фотография все еще не разрушилась, и мы на ней выглядели оцепеневшими.
А затем, не говоря ни слова, словно у него что-то внезапно оборвалось
внутри, Фейвел пошевелился, повернулся и вышел из гостиной. Я ожидала угроз,
криков, новых заявлений о доказательствах, но ничего этого не последовало.
Сейчас я понимаю, что он даже в том состоянии, в каком находился, знал, что
уже успел причинить нам зло, ради чего, собственно, и приезжал, уже привел в
движение тележку, которая неуклонно покатилась с горы вниз. Он и миссис
Дэнверс — они были заодно, хотя в этот момент здесь присутствовал
только Фейвел. Они все спланировали, это было начато очень давно. Сейчас
близилось завершение.
Мы сами творцы своей судьбы.
Никто больше ничего не сказал. Максим направился к двери. Я осталась в
гостиной. Сделать я ничего не могла.
Я услышала, как зарычал стартер — натужно, мучительно, после чего по
гравию зашуршали колеса. Наверное, он сделает то, о чем говорил Максим, где-
нибудь поблизости остановится, чтобы проспаться. Что будет с ним — не
имеет значения, но нельзя, чтобы он навредил другим. Людям невиновным.
Достаточно того, что он уже сделал нам.
Я вдруг села на стул перед пустой каминной решеткой. В комнате было холодно,
меня знобило. Шторы слегка колыхались от ветра, который проникал в щели.
Конец лета, подумала я. Нужно затопить камин. Можно было бы принести бумагу
и щепки, сухие поленья находились в кладовке, но я слишком устала. Я так и
осталась сидеть, глядя в чернеющий зев очага.
Я помню, что была сильно напугана, и поняла, что пребываю в этом состоянии
очень давно. Я устала от этого, устала от всего. Кажется, прошла целая
вечность с того времени, когда я отдыхала без забот и тревог, без
нашептывающих голосов и теней.
А затем вернулся Максим. Я услышала, как он тихонько притворил двери. Может
быть, он и меня убьет, подумала я, и, пожалуй, это к лучшему, это то, чего я
заслуживаю; возможно, это и есть наилучший выход.
Я подняла на него глаза. Он был тих, на его лице можно было увидеть
выражение крайней усталости, безграничной нежности и безграничной печали. Я
любила его в тот момент так, как, я думаю, не любила никогда — ни в
дни моей юности, когда я млела от любви, ни в те последние, трудные дни в
Мэндерли, когда мы бросились в объятия друг другу, охваченные ужасом и
одновременно испытывая облегчение. Это была любовь в чистом виде, это было
не чувство, а состояние души. Я любила его абсолютно и необъяснимо.
Однако ничего этого я не сказала и не выразила ни единым жестом. Просто
смотрела и любила. А потом отвернулась.
Он сказал: — Когда они начались? — Они? — Секреты.
Я запнулась, будучи не в силах подыскать слова. — Начиная с этого?
Я увидела, как он что-то извлек из кармана и протянул мне. — Да,
должно быть. Я не вполне уверена. Да... Карточка была светлая, но казалось,
что она горит в его руке. — Откуда она появилась? — Карточка
оказалась на венке. Это она прислала его. Она сама не сказала, но я знаю.
Это были великолепные, изумительной красоты белые цветы на фоне темно-
зеленых листьев. Венок лежал на дорожке рядом с могилой Беатрис, когда я
пришла утром на кладбище. — Откуда ты знала? — Я не знала. Я...
я хотела побыть там одна и обнаружила венок. Она была уверена, что кто-
нибудь из нас его увидит. — Почему ты мне не сказала? — Я не
хотела причинить тебе боль. Максим, ты должен мне верить. — Когда в
конце концов секреты всплывают наружу, бывает еще больнее. — Я
надеялась, что ты не узнаешь. — Ты прятала ее в гардеробе, —
сказал он. Подойдя к подносу, он налил себе виски, предложил мне, но я
покачала головой. — Все это время, — тихо добавил он. —
Все эти месяцы. — Да, мне очень жаль. — Я думал, что она умерла.
— Да. — И что потом? — Я не помню. — Фейвел? —
Наверное... Да. — Это правда, что ты встречалась с ним в Лондоне?
— Случайно. Только не подумай, Максим, что я поехала для того, чтобы
специально его повидать. — Не знаю... Он мог пытаться что-то от тебя
потребовать. Например, деньги. Это по его части. — Он и потребовал. Но
это было уже потом. — Видишь ли, я был уверен... Ты никогда раньше не
стремилась в Лондон. Ты его ненавидела. — Да. — И где вы были?
— Пошли выпить чаю. В гостинице. Было страшно жарко. Он был... я так
думаю, совершенно безумный. — Да. — Он стоял в телефонной будке
с чемоданом. Не думаю, что он с кем-то в самом деле разговаривал. Он просто
орал в трубку. А я проходила мимо. Он увидел меня и увязался за мной. Мне
пришлось звонить в магазин, я там забыла пакет. Должно быть, он подслушал,
когда я называла свой адрес. — Но ты никогда до этого не рвалась в
Лондон. Какого дьявола ты вдруг решила туда отправиться? — Я поехала к
доктору, — жалобным тоном призналась я. Услышав эти свои слова, я
вдруг сообразила, что они могут ему напомнить, и поспешила пояснить: —
Нет-нет, ничего страшного. — Какому доктору? — Я так хотела
иметь ребенка. Когда мы приехали сюда, это стало моим единственным желанием,
и мне нужно было выяснить... — И ты выяснила? — еле расслышала я
вопрос Максима. — Да... о да! Он сказал, что у нас будет... Что мы
можем... что нет никаких причин для того, чтобы у нас не было детей. —
И ты не могла сказать мне даже это? — Нет... то есть... Максим, я
собиралась сказать тебе сразу же, как приеду домой. Я даже репетировала, как
буду это тебе говорить. Но потом я встретила его... Фейвела. И после этого я
не смогла. Как-то все было испорчено. — Когда она приезжала сюда?
— После этого. Несколько недель назад. — Несколько недель...
— Мне очень жаль, я не хотела, чтобы ты беспокоился из-за них. —
Что они могут? Она сумасшедшая! Они оба сумасшедшие. У них навязчивая идея.
Ревность. Двое несчастных, безумных людей! Что они могут сделать? Любой из
них? — Есть вещи, которые я не могу тебе рассказать. — Опять
секреты? — Нет, я не хочу причинять тебе боль. — Ты уже
причиняешь. — Она полна злобы, она ненавидит тебя, нас... она хочет
нам отомстить. Да, она психически ненормальна, но она настроена на месть.
Они используют друг друга, он хочет... ну, я не знаю, наверное, денег или
отомстить каким-то другим способом. — Правосудия, — подсказал
Максим.
Я в тревоге подняла на него глаза. Он произнес это слово удивительно
спокойно. — Что ты имеешь в виду? — Мой голос показался мне
чужим. — Я всегда безусловно верил в то, что мы, пройдя через все, что
произошло, все эти годы были вместе и что у нас не было секретов. Между нами
были любовь и доверие. Ни обмана, ни недомолвок, ни страха. И для меня так
все и было. Я сознавал, что виновен в убийстве и что приведение приговора в
исполнение отсрочено. И ты знала об этом. — Это не имело значения...
никогда не имело значения. — Так ли это?
Я не смогла ответить. Я задолжала ему правды, он так мало получал ее от меня
в последнее время. Вспомнился нашептывающий голос: "Этот человек убийца,
этот человек застрелил жену. Он убил Ребекку". Но теперь я смотрела на его
руки и любила их. — Во всем виновата я. Это я хотела вернуться домой.
Опасайтесь слишком сильно чего-то хотеть, вы можете получить это... —
Да. — Однако все в порядке. — Я встала, подошла к Максиму и
остановилась перед ним. — Фейвел уехал, она уехала, они не смогут
ничего сделать. Ты сам так сказал. И это верно, Максим. Они ничего не смогут
нам сделать. — Они уже сделали. — Это не имеет значения. —
Есть что-нибудь еще? — Еще? Что ты имеешь в виду? — Еще какие-
нибудь секреты?
Я подумала о газетных вырезках и фотографиях в коричневых конвертах,
хранящихся в моей сумке. — Нет, — ответила я. — Никаких
других секретов. Он заглянул мне в лицо. — Почему? — спросил он.
— Ну почему? Ради Бога, почему?
На это я не смогла ответить. — Нам не следовало возвращаться. Как не
следовало возвращаться в Мэндерли. Но я всегда знал, что мы вернемся. Мы
должны были. Убегать нет смысла. Они хотят правосудия. — Мести —
гадкой, бессмысленной, жестокой мести. Они безумцы. — Да, и тем не
менее это будет правосудием. — Ты так считаешь? — Если я ничего
не буду говорить... не буду ничего делать, если мы попытаемся остаться
здесь, все так и будет продолжаться вечно. Мы никогда из этого не выберемся.
Ты не будешь мне доверять. Ты будешь по-прежнему бояться их и меня. —
Я не боюсь тебя. — В самом деле? Я отвела глаза. — Спасибо за
это. — Я люблю тебя, — сказала я. — Люблю, люблю. Максим,
все будет хорошо, вот увидишь, поверь мне — Я взяла его руки в свои и
прижала к своему лицу. Я видела, как он смотрит на меня, — это был
взгляд, полный нежности, сожаления, жалости и любви. — Прошу, поверь
мне. Они не смогут победить, ты не должен позволить им одержать победу.
— Нет, — мягко возразил он. — Дело не в них. Они случайные
люди. Дело в ней.
Я в ужасе почувствовала, что цепенею и холодею. — Что ты собираешься
делать? — Я должен сказать правду. — Нет!
Он ничего не ответил, лишь позволил мне держать его руки у своего лица.
Внезапно в окно ударил сильный порыв ветра, загремел рамами, и я поняла, что
мы давно уже слышим этот шум, что ветер становится все сильнее, завывает в
пустой трубе, прорывается сквозняком из-под двери. — Я устал, —
сказал Максим. — Страшно устал. — Знаю. — Иди спать. Ты
измучилась уже и без всего этого. — Без чего? — Без вечера.
Вечер. Я даже забыла о нем. Я попыталась улыбнуться. Вечер. Это было тысячу
лет назад. — Что ты собираешься делать? — Побуду немного здесь.
Есть несколько писем. — Максим, ты очень сердишься? — Нет,
— устало ответил он. — Нет. — Однако оторвал от меня руки
и отстранился. — Мне совсем не хотелось иметь секреты. Я не испытывала
от этого ни удовольствия, ни удовлетворения. — Я понимаю. — Я
ничего не могла поделать. За одним появлялся другой. Но я хотела оберечь
тебя, боялась, что они причинят тебе боль.
Он наклонился и поцеловал меня — очень легко и целомудренно, подобно
тому как отец целует дочь, и мне не удалось привлечь его к себе поближе.
Завтра, подумала я. Мы оба устали. Мы не отдаем себе отчета в том, что
делаем и говорим. — Завтра...
Он взглянул на меня: — А теперь иди спать.
Завтра мы все начнем сначала. С секретами покончено, больше их не будет. И
не будет страхов, сказала я себе. Никаких страхов.
Я шла, покачиваясь от усталости, к двери и внезапно спросила: — А
Фрэнк намерен покинуть Шотландию и приехать сюда? Что они решили? Он говорил
тебе?
Максим остановился и посмотрел на меня так, словно до него не сразу дошло, о
чем я спрашиваю; кажется, он даже не мог сосредоточить на мне взгляд, а
возможно, и припомнить, кто я такая. Затем сказал: — О да, да. Думаю,
они могут приехать.
В таком случае все будет в полном порядке. Это была моя последняя мысль,
когда я покидала комнату. Фрэнк приедет, и начнется новая жизнь. Все будет
хорошо.
Ложась в постель, я услышала, как набирает силу буря: все злее раскачивает
деревья, обрушивается на склоны, стучится в стены, двери и окна. Я натянула
одеяло на голову, и до меня долетали лишь звуки, похожие на шум моря, когда
волны скользят по прибрежной гальке.
Во сне я беспокойно металась на кровати, видела какие-то обрывочные сны, до
меня долетал все усиливающийся шум бури. Еще никогда не было здесь такого
ветра, он валил деревья, снова и снова с грохотом обрушивался на стены дома;
казалось, весь мир взбесился и пошел вразнос; я слышала сквозь сон, как
звала Максима, и думала, что он тихонько отвечает, успокаивая меня, однако
затем его голос словно поглотила буря, унося все дальше и дальше. Мои сны
были кошмарными, безумными, путаными, наполненными чьим-то шепотом,
неистовыми порывами ветра, надвигающимися грозными тенями, и это были даже
не столько сны, сколько сгусток эмоций, в котором сплелись страх и смятение,
острая тоска и страстное томление, желание и поиски кого-то и чего-то, они
неслись вслед за моим голосом, который убегал от меня, словно жил своей,
обособленной жизнью. А затем я провалилась в темную бездонную пропасть, куда
не мог проникнуть ни звук, ни луч света.
Я проснулась в панике — и не только из-за свирепого, надрывающего душу
воя бури, мне показалось, что со мной что-то не в порядке. Я включила лампу.
Кровать Максима была разобрана, однако пуста, дверца гардероба открыта.
Во сне, может быть, подсознательно, я разговаривала с ним, страстно с ним
спорила, а теперь такой же силы ненависть и злость, какие я испытывала к
миссис Дэн-вере, я почувствовала к буре и знала, что не успокоюсь до тех
пор, пока не найду его, не скажу ему все, что должна сказать, пока не
заставлю его понять.
Десять лет я опекала его, оберегала от правды и от прошлого, уводила от
воспоминаний и печальных размышлений, постепенно взрослела и воспитывала в
себе уверенность. Я о многом передумала, я способна увидеть смысл там, где
его вроде бы нет, и готова сражаться за то, чего мы добились. Я знала, чего
хочу, что должно быть, и не собиралась от этого отказываться или сбегать в
приступе отчаяния.
Я бросилась на первый этаж, на ходу влезая в тапочки и завязывая пояс
халата. Порывы ветра ослабели, наступила минута полной тишины, пока ветер
вновь не набрал силу и не стал с новой яростью набрасываться на окна и
завывать в трубах.
Под дверью кабинета я увидела полоску света. — Максим!
Он поднял глаза. Я увидела, что он что-то пишет. — Максим! Почему ты
одет? Куда ты собрался? Ты не можешь ехать в такую страшную бурю! —
Иди досыпай. Прошу прощения, что разбудил тебя, я не хотел этого. Голос его,
как и прежде, звучал мягко и ласково. — Максим, мне нужно поговорить с
тобой. Я не рассказала тебе о некоторых вещах и теперь должна это сделать.
— Может быть, лучше не надо? Тебе так не кажется? — Почему же?
Чтобы между нами оставалось недопонимание? Какой в этом смысл? — Между
нами нет недопонимания. Абсолютно никакого. — Есть. Ты не понял меня.
Максим, у нас здесь есть все, мы пришли к этому. — Ты так думаешь?
— Да, да! И ты знаешь это. Ничто не в состоянии это изменить. Ты
говоришь, что боишься? Но чего? Я не боюсь. — Нет, ты не боишься. Во
всяком случае, сейчас. Я это вижу. — И я не ошибаюсь. Меня никто не
убедит, что наше возвращение было ошибкой. Я наблюдала за тобой — и
знаю. Это то, что пошло тебе на пользу. То, чего ты хотел. — Да,
вероятно, ты права. — Ты устал, ты был потрясен и расстроен. Ты
говорил в состоянии перенапряжения. Но тебе нечего бояться, нечего прятать.
— У меня есть что прятать. И ты это знаешь. — Что они могут
сделать? — Не знаю, но непременно сделают. И я не могу жить с этим.
Больше не могу. — А я? — Ты? — Он секунду задумчиво
смотрел на меня, затем подошел и нежно коснулся моего лица. — Я думаю
о тебе, — сказал он, — поверь мне. Все время. — Нет, ты не
думаешь.
Однако он ничего не ответил, прошел мимо меня и вышел из комнаты. Я
последовала за ним. — Максим, пойдем наверх, поспи немного. Мы можем
поговорить обо всем завтра.
Казалось бы, он не торопился, однако движения его были быстрыми, он взял
плащ, снял с гвоздя ключи от машины. — Куда ты собрался?
Он не ответил. Я забежала вперед и загородила ему дверь, он остановился и
поцеловал меня так, словно покидал всего на час. Я крепко уцепилась за его
руку, но он был сильнее и для него не составило труда освободиться от меня.
Когда он открыл дверь, ветер с бешеным воем ворвался в дом, заглушив
последние слова Максима, если только он вообще что-нибудь в этот момент
говорил. Я не знала, собрался ли он к Фрэнку или, может, в Лондон; я была не
в состоянии думать — ветер просто выдул все мысли из моей головы. Я
хотела захлопнуть дверь и спрятаться от этого воя. — Максим, Максим,
вернись! Пережди, куда бы ты ни собрался, не выезжай сейчас! Пожалуйста,
пережди!
Однако он шел быстрым шагом по подъездной дорожке, преодолевая сопротивление
ветра; было так темно, что я с трудом его видела. Я попыталась последовать
за ним, но ветер рвал волосы и одежду, я порезала ногу о гравий. Зажглись
фары, я все-таки побежала вперед и почти добежала до машины, однако он легко
меня объехал, и я лишь увидела его застывшее, бледное лицо; он смотрел
вперед, намеренно не глядя на меня, а затем исчез из поля моего зрения, и
его поглотила стена дождя и ревущая чернота ночи.
Вернувшись в дом, я сразу же бросилась к телефону, хотя и понимала, что
стоит глубокая ночь. Не важно, если я их разбужу. Я не думала, что Максим
направился в Шотландию, но почему-то верила, что так или иначе он свяжется с
Фрэнком.
Однако трубка молчала. Телефон был мертв.
После этого мне осталось лишь сидеть и с ужасом прислушиваться к бесчинству
урагана, к вою и треску, с которым он выворачивал деревья и валил их на
землю.
Это было по-настоящему страшно, и я даже не решалась подумать о том, каково
в эту минуту вести по дороге машину. Я произносила отчаянные молитвы, давала
всевозможные зароки и обещания.
В конце концов я отправилась в спальню и легла, продолжая слушать вой ветра
и молясь о том, чтобы Максим остался жив, чувствуя в себе новообретенную
уверенность и силу.
Наконец я заснула тревожным сном, сопровождаемым навязчивыми сновидениями,
под аккомпанемент скрежета, треска и воя ветра за окном.
Когда я проснулась, было какое-то неестественно тихое утро. В комнату лился
удивительно нежный свет. Я встала, выглянула из окна и увидела потрясающую
картину опустошения Сад словно лежал на боку. Склоны были завалены ветками и
целыми вывороченными бурей деревьями, в окружающей дом зеленой чаше
виднелись прогалы, которых раньше не было, теперь в них проглядывало небо.
Я спустилась вниз. Максим не вернулся — из окна я видела, что машины в
гараже еще нет. Телефон по-прежнему безмолвствовал. Поскольку делать больше
было нечего, я быстро оделась и вышла наружу, чтобы посмотреть, какие беды
натворила буря; мои страхи из-за Максима и воспоминания о предыдущем вечере
слегка отступили при виде тех опустошительных разрушений, которые предстали
моим глазам. Я шла мимо поваленных либо поломанных деревьев, не дотрагиваясь
до них, а лишь глядя вокруг. Я не плакала. Слезы были бы слишком слабой
реакцией на случившееся.
Я направилась к огороду в надежде, что стены послужили для него надежным
укрытием, однако дальняя стена целиком обрушилась, на ее месте лежала груда
камней, и ветер разгулялся здесь во всю свою буйную силу, кружа и вырывая
все подряд. Калитка слетела с петель, и мне стоило немалого труда пробраться
через нее. А когда мне это удалось, я пожалела об этом.
Ореховая аллея исчезла. Там, где красивые, стройные, молодые деревца
образовывали над головой арку, где я прогуливалась, любуясь открывающимся
вдали видом и серебристым блестящим шпилем, громоздились кучи переломанных
веток и торчали жалкие пеньки.
И тогда я разрыдалась, хотя это были никчемные слезы и они скоро прошли.
Сильно похолодало. Небо было равномерно серого, водянистого цвета. Туфли
промокли насквозь, полы плаща прилипли к ногам.
И тогда-то мне отчаянно, до ужаса, до безумия захотелось, чтобы рядом был
Максим. Я не могла, не имела сил оставаться в одиночестве. Я не помнила, что
мы сказали друг другу напоследок, в чем заключалось недопонимание между
нами. Я знала лишь то, что ничего толком не объяснила, не сказала, что о
многом сожалею.
Я почти побежала по траве к дому. Я должна каким-то образом выяснить, куда
он уехал, и заставит
Закладка в соц.сетях
