Жанр: Любовные романы
Миссис де Уинтер
...dash; настоящий викторианский монстр!
Конечно, я его по-своему люблю, иначе и быть не может, мы примирились с его
уродством и неудобствами. Вам же здесь ничего не остается, кроме как
восхищаться этим домом, получать удовольствие от жизни и поддерживать его в
прежнем состоянии. — Не желаете ли войти? Я как раз собиралась пить
кофе. Дора приготовит его через пять минут. — Да, у вас есть этот
ангел — Дора Руби. Это замечательное семейство.
Она последовала за мной, мы вошли через боковую дверь и направились на
кухню. Я была уверена, что поступаю правильно, что нет оснований для
беспокойства, — это был друг, а не визитер, и я могу повести ее в
любимую комнату. — Я привезла вам торт. Это такая радость —
снова иметь возможность угостить, после того как мы вынуждены были сделаться
жадными и скрытными в те кошмарные годы. Конечно, если у вас есть Дора, вам
не понадобится мое угощение... Приветствую тебя, Дора, дорогая, ты должна
была предвидеть, что я в конце концов пожалую сюда. Я не думаю, что миссис
де Уинтер слишком часто осаждают визитеры, мы в общем-то почти отказались от
визитов, и это не так уж плохо. Мы все заняты делами и наносим визиты лишь
тогда, когда действительно этого хотим, а не потому, что так положено.
Она очень похожа на Беатрис, подумала я, с улыбкой слушая ее громкие, добрые
речи; казалось, она заполнила собой всю кухню; она, подобно Беатрис, была
непринужденна и открыта в общении, в ней не было никакого притворства и
фальши, и поэтому я чувствовала себя с ней легко. Я подошла и взяла поднос
из рук Доры. — Очень рада вашему приезду, — сказала я. — Я
давно размышляла, с кем здесь можно поговорить о том о сем. — И это
было сущей правдой, я в самом деле хотела поболтать, поспрашивать, получить
удовольствие от общения. — Банти Батгерли, — объясняла она, идя
за мной в маленькую гостиную, самую солнечную в это время дня. —
Смешное имя, не правда ли? Я урожденная Барбара Маунт, это звучит более
серьезно, но как-то повелось по материнской линии, что все Барбары
становились Банти. А когда я выросла и вышла замуж, то стала Баттерли. Ну да
сейчас я уже привыкла к своему имени.
Она плюхнулась в кресло, стоявшее у окна, и окинула взглядом комнату.
— Да, я вижу, что вы относитесь к дому с любовью. Освежаете, наводите
блеск, но сохраняете в целости душу. Я это одобряю. — Все казалось
правильным, когда мы въехали сюда. Мне не хотелось менять слишком многое. Я
влюбилась в дом, увидев, как он выглядит снаружи. — А кто не влюбился
бы? В последнее время здесь стало, конечно, уныло. Мы как-то приезжали сюда
— позапрошлой зимой. Было холодно как в склепе, все обветшало,
износилось. Мы задавали себе вопрос, кому перейдет дом, потому что было ясно
— Раймонда дом не интересует, он профессиональный военный и, кажется,
ждет не дождется следующей войны. Билл никогда таким не был, хотя он и
полковник. Он старше меня, не знаю, говорил ли вам кто-нибудь. Он женат
второй раз, первая жена умерла спустя несколько месяцев после свадьбы,
бедняжка, потом была армия, война и прочее.
Я была уже не первой молодости, мне было хорошо за тридцать, когда мы
сошлись, но все-таки сумели произвести четырех девочек. Сейчас они дома.
Конечно, вокруг них хоровод дружков и поклонников, ну да что поделаешь? А
ваши, я так полагаю, в школе? — Нет, — сказала я торопливо,
— у нас нет детей, это... — Голубушка, какие-нибудь проблемы?
Ой, ради Бога, простите меня за бестактность, не могу ничего с собой
поделать. Забудьте об этом. — Ничего. — Я быстро встала и налила
себе кофе. Солнце заливало ярким светом уютную маленькую комнату, и у меня
появилось внезапное желание поговорить, излить чувства и тревоги, которые я
копила в себе долгие годы. Мне никогда не доводилось встречать человека, с
которым я сразу почувствовала бы себя столь непринужденно и которому могла
бы довериться. Банти Баттерли не была тонкой или чрезмерно чувствительной
натурой, но ее отличали доброта, участливость, широта, и я не могла
представить, чтобы она о чем-то высказалась пренебрежительно или критически.
— Вообще-то, — сказала я, — если по правде, проблема
существует. Может, вы посоветуете мне доктора, с которым я могла бы
проконсультироваться? Мы жили за границей, и я здесь никого не знаю и не
представляю, как найти нужного специалиста. Только... Я не хотела бы, чтобы
об этом говорили.
Я почувствовала, что мое лицо заливается краской. Она серьезно посмотрела
мне прямо в глаза. — Очень хорошо вас понимаю. Вы, может быть,
удивитесь, но я как раз не из тех, кто выбалтывает секреты. Этому научил
меня отец. Болтай о всякой чепухе, говорил он, но не выдавай того, что имеет
важное значение, я всегда придерживаюсь этого правила. — Да, я вам
верю, — сказала я. — Спасибо. — Что касается доктора... Я
осторожно наведу справки. У меня был свой доктор, старина Бродфорд, но
сейчас он вышел на пенсию. Вместо него появился весьма способный молодой
человек, к которому я редко обращаюсь, но он хорошо лечит кашли, простуды и
артриты Билла. Мы особенно никогда не болели, хотя с возрастом приходится
больше следить за здоровьем. Но у меня есть племянница и сестра в Лондоне,
которые наверняка смогут кого-нибудь посоветовать. Я сразу же дам вам знать
и сделаю это как можно быстрее. А не выйти ли нам в сад, не полюбоваться ли
розами? Я вам расскажу, что оказалось утраченным за эти годы запустения,
может, кое-что вы пожелаете восстановить, хотя, конечно, у вас есть свои
мысли на этот счет. И это правильно. Вы страстные садоводы? Мы — да!
Я не знала, как отнесется к ней Максим, не найдет ли ее утомительной. Но это
не имело значения. Она мне понравилась, мне была по душе ее открытость. К
тому же она не задавала никаких вопросов о нашей прошлой жизни и готова была
принять нас такими, какие мы есть в этот момент.
Мы вышли в залитый солнцем сад. — Его фамилия Лавледи, —
позвонила она мне в тот же вечер. — Должно быть, вы согласитесь, что
это прелестная фамилия для гинеколога. Моя племянница говорит, что он
блестящий специалист, лучшего не сыщешь, внимательный и все такое, я думаю,
это как раз то, что вам надо. И в то же время не станет подлаживаться и
'льстить, скажет вам то, что есть. — Я тоже думаю, что это мне
подойдет. — Надеюсь. Теперь — как его найти. Он, к счастью,
живет не на Харли-стрит, это такая ужасная улица, а в Кенсингтоне —
симпатичном, тихом квартале. — Банти продиктовала мне адрес и номер
телефона. — Я могла бы предложить вам отправиться туда со мной, я не
против провести денек в городе, если бы вы только попросили об этом, но я
полагаю, что вы предпочтете поехать одна, не так ли? — Да, думаю, что
так, Банти. Но все равно спасибо. — Не за что. А сейчас не
переживайте, голубушка. Что будет, то будет, рассуждайте философски. Хотя,
конечно, мне-то легко так говорить. Желаю удачи.
Я записала фамилию и номер телефона на клочке бумаги; услышав на лестнице
шаги Максима, я сунула бумажку в карман, как будто бы в чем-то была
виновата. Я чувствовала себя виноватой. Я не понимала, почему именно, но я
хотела сохранить все в секрете, ничего ему не говорить. Если доктор заявит,
что он хотел бы повидать также Максима, я просто скажу, что это невозможно,
и поставлю крест на всем деле. Кажется, здесь говорила моя гордость. Мы
никогда в последнее время не вели разговоров о детях.
Я тщательно обдумала, каким образом сообщу Максиму о своей поездке в Лондон,
мысленно оттачивала фразы и аргументы, иногда даже проговаривала их. Для
этого нужно выбрать подходящий момент и сказать как бы между делом, скажем,
выходя из комнаты, как о чем-то весьма малозначительном.
После того как Банти дала мне имя и адрес доктора, я не могла думать ни о
чем другом, мне казалось это очень срочным, я не могла ждать. В разгар обеда
я вдруг выпалила: — Максим, я хочу съездить в Лондон.
Он удивленно поднял голову. — Ты никогда не хотела ехать в Лондон. Ты
его ненавидишь, особенно в такую погоду. — Да, это так, но я хочу
сказать, что мне надо съездить, я должна купить кое-какую летнюю одежду,
некоторые вещи для дома...
Я поняла, как может чувствовать себя женщина, которая лжет для того, чтобы
встретиться с любовником. Я подумала, что Максим что-то заподозрит.
Пожалуйста, сказала я про себя, пожалуйста. — Ты хочешь, чтобы я с
тобой поехал? — О нет! — слишком быстро ответила я. — Нет-
нет, тебе будет очень скучно. — Да, верно. — Ты только подвези
меня до станции. Я поеду рано утром в один из будних дней на следующей
неделе. — Отлично. Очень хотелось бы получить весть от Фрэнка и
узнать, готов ли он приехать сюда и стать совладельцем фермы и лесных
угодий. Мне нужен его совет.
Я почувствовала облегчение и пустилась в обсуждение вопроса, демонстрируя
живой интерес к теме, боясь, как бы разговор снова не вернулся к поездке в
Лондон. Тем более что говорить о Фрэнке было не столь уж трудно.
Зато не так-то просто оказалось осуществить то, что мне хотелось сделать не
откладывая. Я позвонила доктору, мне сказали, что записаться к нему на прием
можно только на следующий месяц. — О, я не знала об этом... хотя я
понимаю... что тут поделаешь... а мне так нужно попасть к нему, —
пробормотала я.
К стыду своему, я почувствовала, как дрожит мой голос, в котором звучат
нотки отчаяния. Я даже сама не подозревала, насколько важным это для меня
стало. Мне была ненавистна мысль о том, что все откладывается на несколько
недель. — Вы можете минутку подождать?
Женщина на том конце провода отошла от телефона, я слышала ее шаги, голоса в
соседней комнате. Я представила себе, как она говорит: "Кажется, она очень
удручена, по всей видимости, у нее какие-то проблемы, не могли бы вы найти
время, чтобы принять ее?" Я чувствовала себя весьма неловко. — Миссис
де Уинтер, доктор Лавледи сможет принять вас после обхода больных в четверг.
Вы могли бы быть здесь в три часа? — Да, конечно! Огромное вам
спасибо!
Мне захотелось и плакать, и танцевать, и бежать к Максиму со словами: "Все
будет хорошо! У нас будут дети!"
И я снова их увидела, они бежали к стоявшему на лужайке пони. Итак, все
проблемы разрешились, мне больше не о чем беспокоиться, все образуется
наилучшим образом, так же успешно, как разрешилось дело с домом.
Я услышала, что пришла Дора и загремела посудой, что-то весело напевая.
— Я собираюсь в Лондон, Дора, — сообщила я, — в четверг.
Приеду поздно. Ты сможешь приготовить что-нибудь легкое на ужин мистеру де
Уинтеру?
И мы принялись обсуждать, что будет лучше — форель или семга,
собираются ли поспевать томаты, и во время этого разговора я поняла, что
ощущаю себя совсем иной, чем раньше, — уверенной, даже более взрослой.
— Ты выглядишь очень возбужденной, — заметил Максим. —
Такое впечатление, будто ты едешь на свидание.
Я почувствовала, как вспыхнуло мое лицо. — Так и должно быть, тебе
нужно выбраться на денек. Жаль, что у тебя нет какой-нибудь старой подруги,
которая составила бы тебе компанию. — Меня вполне устраивает, что я
еду одна, Максим, это во многом даже лучше. — Ну что ж, только не
забудь хорошо позавтракать. — О нет, я подкреплюсь где-нибудь
сандвичами. Не хочу завтракать одна.
Нет, не в этом причина, думала я, сев в поезд и махая Максиму рукой, когда
поезд тронулся. Просто я не в состоянии есть, не в состоянии прожевать даже
сандвич до тех пор, пока не увижу доктора, не услышу, что он мне скажет,
пока не узнаю, что меня ожидает.
Лондон в тот день показался мне красивым, улицы сверкали чистотой, в окнах
автобусов, словно в зеркалах, отражалось солнце, в тени деревьев я
останавливалась, чтобы отдохнуть и охладиться. Здания казались более
изящными и более величественными, чем мне запомнилось. Я смотрела на все
новыми глазами. Я прошлась пешком по парку, посмотрела на резвящихся детей и
на нянь в темно-синих платьях с детскими колясками, понаблюдала за птичками
и корабликами, и на сердце у меня было легко, потому что мои загорелые
крепкие дети будут так же играть, со счастливыми лицами запускать воздушного
змея, будет так же звенеть их радостный смех. Мне пришлось заглянуть в
магазин и купить пару юбок и блузок, а также немного материи, иначе как мне
было объяснить свою преступную поездку? Покупки я сделала очень быстро,
выбирала все кое-как, после чего отправилась побродить среди детских вещей,
среди колясок и колыбелек, а затем — среди домиков для кукол и бит для
крикета, представляя эти вещи в Коббетс-Брейке, улыбаясь продавщицам, как бы
делясь с ними своим секретом.
Я бы не смогла в полной мере насладиться всем этим, если бы не была одна. Я
целый день предавалась мечтам, смаковала увиденное и не позволяла фантазиям
покинуть меня. Мне никогда этого не забыть, думала я. Я не замечала
разрушенных зданий и пустырей, оставшихся после бомбежек, заваленных битым
кирпичом, я видела лишь дикие цветы, которые прорастали среди почерневших
стен и груды камней.
Было очень жарко, однако я не чувствовала усталости, казалось, я плыла,
приподнявшись на дюйм над тротуаром, и мне не требовалось для этого никаких
усилий.
Квартал был громадный, застроенный высокими бледно-желтыми зданиями,
растущие здесь каштаны и платаны бросали густую тень.
И вот он — дом с медной дощечкой на двери, показавшейся мне сделанной
из золота, на которой начертаны металлические буквы. Старинный лифт доставил
меня на нужный этаж. — Вы не могли бы подождать в приемной, миссис де
Уинтер? Доктор Лавледи скоро будет.
Я была ничуть не против, я была счастлива ждать здесь, в этой прохладной, с
высоким потолком, комнате, наполненной тиканьем часов, куда долетали
отдаленные крики детей и слегка попахивало антисептиком и лавандой. Я даже
не притронулась ни к одному из лежавших журналов, не стала смотреть ни
газеты, разложенные на столе, ни рисунки, висевшие на стенах. Я просто
хотела спокойно посидеть. — Миссис де Уинтер?
Он был моложе, чем я ожидала, рыжеволосый, крупный. Он смотрел мне прямо в
глаза, и я почувствовала, что он оценивает и изучает меня.
Я села, ощутив внезапную слабость, положив руки на колени и крепко сжав
ладони.
И начала отвечать на вопросы.
Глава 15
На углу, недалеко от станции метро, пожилая женщина продавала фиалки: она
сидела на маленьком складном стульчике, подставив лицо солнцу, я купила у
нее букетик, дав ей солидную сумму, и ушла, не взяв сдачи. Я приколола цветы
брошью на лацкан своего жакета. Они завянут и умрут еще до вечера, ну и что
из этого, пока они живые и свежие и очаровательно пахнут. Они напомнили мне
о лесе, растущем выше дома, о крутых прохладных берегах ручья, бегущего с
холма через сад.
Я снова шла по горячим, освещенным послеполуденным солнцем улицам, я шла,
хотя мне хотелось танцевать, бегать и кружиться, останавливать прохожих,
просить их о том, чтобы они потанцевали вместе со мной. — Вас что-
нибудь беспокоит? — спросил он. Я снова слышала его дружелюбный,
спокойный, будничный голос. — Если не считать вполне объяснимой
тревоги из-за того, что не происходит зачатия. — Нет, — ответила
я. — Меня ничего не беспокоит. Ведь то, что меня беспокоило, было
ненастоящим, разве не так? Неприятные переживания из-за венка, шепчущие
голоса и прочие фантазии — теперь это позади, я выбросила их из головы
в тот же вечер, когда Максим дал мне прочитать письмо Фрэнка с сообщением о
покупке Коббетс-Брейка; я словно видела, как они достигают темной воды
Босфора и тонут, погружаясь в глубину, и с тех пор я не вспоминала о них.
— Ничего не беспокоит. — У вас хороший аппетит? Сон? Много ли
такого, что вы любите делать? — Ода.
Я рассказала ему о доме, о саде, о тех радостях, которые переживаю, и он
выглядел удовлетворенным, все время кивал и делал какие-то пометки на
бумаге. Я чувствовала, что он доволен и что это важно для меня, как будто
это непременно означало, что его заключение будет благоприятным.
Я нервничала, но вовсе не из-за того, что меня осматривают или задают
вопросы — к этому я относилась спокойно, меня этому благоразумно
научила мать, — а по причине важности заключения. Казалось, все висит
на тончайшей нити в этой слабо освещенной, тихой комнате с лепным потолком,
высокими зашторенными окнами, солидного вида письменным столом. Доктор
Лавледи не торопился с выводами, наступила пауза, в течение которой он
обдумывал то, что я рассказала, делая какие-то пометки на листке.
Проходя мимо музейных фасадов, я снова и снова проигрывала в голове всю
сцену, как бы наблюдала ее со стороны, словно повторно прокручивала и
просматривала кинопленку. И мне все было недостаточно этих просмотров, я
хотела удостовериться в том, что это отложилось в моей памяти навечно. Я
знала, где находилась, но шла, ничего не видя и не слыша.
Он откинулся в кресле назад, свел вместе кончики пальцев. Я обратила
внимание на то, какие у него ухоженные руки, на них было приятно посмотреть.
— Конечно, — сказал он, — полной уверенности нет. Надеюсь,
вы понимаете. Это сфера, где действуют тонко сбалансированные, весьма
чувствительные механизмы. Я часто задаюсь вопросом: при всех прочих равных
условиях играет здесь роль простой случай или же нечто другое? Но вам
следует помнить, что природа на вашей стороне, а это такая могучая сила. Она
на стороне жизни, она хочет, чтобы у вас были дети, это в ее интересах. Она
хочет, чтобы мы плодились и размножались, в этом ее raison d'etre (Разумное
основание, смысл (фр.)).
Я подумала, что, вероятно, он заготовил свою речь заранее, возможно, он
произносит ее едва не каждый день, и тем не менее я ловила каждое его слово,
словно это было божественное прорицание, непреложная истина. — Хочу
сразу заверить вас. Я не обнаружил у вас никаких отклонений — ни
физических, ни каких-либо иных, которые могли бы помешать вам зачать
ребенка. Естественно, существуют вещи, в которых я не могу быть уверен на
основании нынешних данных, но если события будут развиваться вопреки
прогнозу, я могу провести дальнейшие исследования. Однако предполагаю, что
они не понадобятся. Вы должны быть настроены оптимистично. Просто-напросто
не беспокойтесь об этом. У меня такое ощущение, что в настоящий момент вы
счастливы и устроены в жизни, и все пойдет своим чередом. И очень скоро вы
придете ко мне, чтобы сообщить добрую весть. Я это знаю.
И я тоже! Да, я тоже это знала, он лишь укрепил мою уверенность. И это
должно быть истиной.
Мне вдруг стало жарко, я почувствовала усталость и жажду. Видимо, слишком
долго шла пешком. Я взяла такси и попросила подвезти меня до улицы, где, как
мне помнилось, находится тихая гостиница, чтобы выпить там чаю, посидеть в
тиши, вдыхая еле ощутимый аромат фиалок и думая о том, что этот день
запомнится навсегда, поскольку принес мне чувство уверенности и стал началом
нового этапа в жизни.
В конце улицы дорогу перегородила платформа с пивом, и водитель вынужден был
остановиться. Несколько ярдов до гостиницы я должна была пройти пешком. Было
по-настоящему жарко, тротуар раскалился, асфальт под ногами сделался мягким
и вязким. Если раньше у меня возникала мысль о том, чтобы пройтись по
магазинам на Пиккадилли или посидеть среди фонтанов на Трафальгарской
площади, то теперь мне хотелось лишь отдохнуть, выпить чаю и скорее
добраться до вокзала, чтобы ехать домой. Мне страшно захотелось оказаться в
саду, освещенном лучами предвечернего солнца, и, вдыхая запах роз и опустив
руки в прохладную воду пруда, беседовать с Максимом.
Я стала обходить платформу с пивом, и мужчины, которые скатывали по доскам
большие металлические бочки, скрепленные обручами, в темный подвал,
посторонились и с веселыми выкриками пропустили меня. И тогда-то я услышала
еще один голос, это был тоже выкрик, но совсем иного рода.
Неподалеку находилась телефонная будка, ее дверь была приоткрыта — в
этом положении ее удерживала спина находящегося внутри мужчины. В руках
мужчины был чемодан, который также высовывался из дверцы, — допотопный
обшарпанный чемодан из картона, перевязанный потертыми коричневыми кожаными
ремнями. Из него выглядывали какие-то грязные тряпки и пожелтевшие газеты.
Мужчина держал телефонную трубку так, словно это было какое-то оружие, он
размахивал ею и громко кричал. Слова его были неразборчивы и бессвязны, и я
подумала, поравнявшись с ним, уж не из числа ли он тех сумасшедших, тех
жертв войны, которых немало бродит по лондонским улицам; эти люди живут в
собственном вымышленном мире и способны напугать своим видом кого угодно. Я
невольно отступила назад, опасаясь, как бы он не выскочил из будки и не
врезался в меня. Тем не менее я почему-то была не в силах отвести от него
взгляд. На нем был плащ и потрепанные коричневые брюки, длинные
взлохмаченные волосы закрывали воротник.
Когда я проходила мимо полуоткрытой двери будки, мужчина повернулся и в упор
посмотрел на меня. Глаза у него были дикие, налитые кровью — и я их
узнала.
Я кинулась бежать, однако туфли стали вдруг ужасно тесными и жесткими после
долгой ходьбы; я спешила убежать подальше, пока он не узнал меня и не
бросился за мной; в панике я резко толкнула вращающиеся двери гостиницы и
оказалась в вестибюле.
Здесь я почувствовала себя в безопасности; в помещении было спокойно, чисто
и сумрачно. — Добрый день, мадам, — подняв голову, с улыбкой
поприветствовал меня портье.
Чувствуя громадное облегчение, я подошла к нему и сказала, что хотела бы
выпить чаю. — Пожалуйста. Вас сейчас проводят в голубой зал. Там
прохладно и тихо, и можно приятно отдохнуть после жары. — Благодарю
вас. Могу ли я воспользоваться вашим телефоном? Я забыла свою покупку в
магазине.
Дело в том, что я под влиянием порыва утром купила шелковый шарф, с тем
чтобы в знак благодарности подарить его Банти Баттерли. Сидя в приемной у
доктора, я обнаружила, что среди прочих моих покупок его не оказалось,
видимо, оставила на прилавке.
Потребовалось какое-то время и определенные усилия, прежде чем я дозвонилась
до нужного магазина и объяснила свою просьбу. В конце концов шарф нашли, я
продиктовала свое имя и адрес и попросила выслать шарф, досадуя на
неизбежную задержку; мне хотелось скорее увидеть Банти, поскольку я могла с
ней поговорить и посвятить в свои дела, к тому же именно она так оперативно
подыскала для меня доктора. — Я буду безмерно благодарна вам, если вы
отнесете шарф на почту сегодня; он куплен в подарок, и мне не хотелось бы
долго ждать, — сказала я.
Меня заверили, что все будет в полном порядке, что шарф отправят немедленно
и что я получу его на следующее утро. — Спасибо. Большое вам спасибо!
— проговорила я, положила на рычаг трубку, повернулась — и
увидела Джека Фейвела, мужчину с чемоданом, который подошел к телефону так
близко, что у меня не было никакой возможности его обойти.
Я узнала его глаза — это были глаза, которые я некогда впервые увидела
в гостиной в Мэндерли, но сейчас это были дикие, безумные, налитые кровью
глаза с желтыми белками; зрачки впились в меня, и я не могла отвести от них
взгляда, я вынуждена была смотреть в его глаза, поскольку он стоял совсем
рядом. — Ба-ба-ба! — произнес он. — Да ведь это миссис
Уинтер! — В его голосе прозвучала насмешка, но, кроме того, что-то еще
— наверное, торжество. — Как это неожиданно — столкнуться
с вами! — Разве? — услышала я свой возбужденный, дрожащий от
волнения голос. Хотя да, пожалуй, что так.
Я попыталась обойти его и выбраться на свободное пространство, но он не дал
мне такой возможности, перекрывая путь своим громадным, грузным телом и
чемоданом. Я чувствовала себя загнанной в угол, мне стало не по себе.
— Очень неожиданно — когда вы там проходили мимо. И я посмотрел
на вас, ведь вы видели? Вы узнали меня.
Я подумал: Боже милосердный, это та самая маленькая леди! Никак не ожидал
такого подарка судьбы! — Подарка судьбы? — О да! — с
мерзкой насмешкой подтвердил он. Рот его приоткрылся настолько, что было
видно, в каком плачевном состоянии находятся его зубы. Глаза у него
ввалились, кожа на щеках сморщилась, на том месте, где положено расти
бороде, висели синюшные мешки. Когда-то он был привлекательным, хотя мне и
не нравился, сейчас же вызывал отвращение, выглядел старым и жалким. И к
тому же бездушным, подумала я, опять невольно встретившись с его взглядом.
Да он ни с кем и не разговаривал в уличной телефонной будке, пришла мне в
голову н
...Закладка в соц.сетях
