Жанр: Любовные романы
Миссис де Уинтер
...здно, перед
наступлением зимы. Максим отломил веточку и протянул ее мне. — А
называется оно пандорский жасмин, — добавил он и дождался, когда в
конце концов я вынуждена была взять веточку с цветами и внести ее в дом.
К тому времени, когда мы подплывали по лагуне к сказочному городу Венеция,
на смену лету и осени окончательно пришла зима.
Ветер был обжигающе холодный, он дул в лицо и поднимал высокую волну, а
когда мы сошли на берег на станции Сан-Марко, вымощенные камнем улицы и
площадь блестели от дождя. Пассажиров было немного, с нами сошли только
жители Венеции — мужчины с портфелями, которые, подняв воротники своих
плащей и пальто, быстро зашагали домой, и несколько женщин в черном с
плетеными хозяйственными сумками — они, низко наклонив голову,
направились за покупками.
И тем не менее все это красиво, подумала я, это никогда не подведет; я
посмотрела на купола соборов, на остров, где возвышалась башня монастыря Сан-
Джорджо, на гладь Большого канала, который виден был далеко, вплоть до того
места, где терялся между домами. Я оглядела все это не только с радостным
чувством, но и с каким-то ощущением нереальности того, что вижу, как бы
боясь, что стоит мне моргнуть — и все сразу же исчезнет. Когда мы
приезжали сюда прошлый раз, была весна, здания были освещены нежным утренним
солнечным светом, и я разглядывала их с изумлением и недоверием, ибо совсем
недавно стала женой Максима и еще не успела прийти в себя от неожиданности и
быстроты свершившегося; я бездумно следовала за ним туда, куда он меня вел,
ошеломленная счастьем.
Я мало что помню о том времени, всегда о нем мало помнила, это было
интерлюдией, наполненной нехарактерной, беззаботной радостью и беспечностью,
пока мы не возвратились в реальный мир и на нас еще не обрушились
неприятности, заботы и потрясения. Все, что за этим последовало, все события
в Мэндерли я помню в мельчайших подробностях, это похоже на фильм, который я
могу прокрутить по первому требованию.
Что касается Венеции, а также других мест, которые мы посетили в первые
месяцы нашей совместной жизни, то у меня сохранились лишь случайные,
обрывочные воспоминания об отдельных событиях, произошедших на фоне
безоглядного оптимизма и опьяняющей беззаботности.
На сей раз я смотрела на город несколько иными глазами, более трезво и
сдержанно. Мне нравилась Венеция, я восхищалась ею, однако, идя по узкой
улочке рядом с каналом вслед за носильщиком, везшим на тележке наши
чемоданы, я ощущала дрожь в теле — и не только потому, что устала и
замерзла, но и потому, что побаивалась этого страшного, полного тайн города,
который, как мне казалось, никогда не явит нам своего подлинного лица,
всегда будет в масках, меняющихся в зависимости от настроения.
Нам удалось тем не менее найти скромный, тихий пансион — я так
полагаю, у нас был к этому дар, — где мы могли оставаться в тени. Я
привыкла к такой жизни и ничего не имела против; однако, развешивая платья,
раскладывая вещи и выдвигая тяжелые ящики гардероба, я вдруг испытала острый
приступ тоски по собственным комнатам, собственной мебели и дому,
размечталась — и передо мной возник Коббетс-Брейк, тихий, уединенный,
безмятежный. Я тут же строго отмерила себе время, в течение которого имела
право осторожно помечтать, прежде чем отправиться на поиски Максима.
Мы обосновались очень быстро. Останемся на зиму, сказал Максим. Почему бы и
нет? Мы успели получить свою долю солнечного света. Я удивилась, как легко
мы вернулись к прежнему режиму совместного времяпрепровождения, покупке
газет, к позднему завтраку, прогулкам, осмотру достопримечательностей,
галерей, церквей, вилл, разглядыванию картин, лиц венецианцев, лодок,
скользящих по шелковистой темной глади воды, колоколен на фоне утреннего и
вечернего неба. Когда мы были здесь в прошлый раз, мы больше смотрели друг
на друга, так что я видела не столько город, сколько лицо Максима.
Погода в основном была холодная, на улицах и открытых площадях гулял
пронизывающий ветер, загоняя нас в помещение. Однако и-ногда небо очищалось
от облаков, и гладь канала отражала освещенные солнцем здания, солнечные
блики на куполах. Порой на город опускался густой туман, который приглушал
шаги прохожих, звон колоколов и плеск весел, и тогда мы оставались в
темноватой, обитой красным плюшем гостиной, покидая ее лишь для того, чтобы
заглянуть в наше кафе; время в такие дни тянулось медленно, мне хотелось
ясного, высокого неба, я думала о вспаханных полях и обнажившихся деревьях,
а порой представляла, что стою на скале над морем, наблюдая за тем, как
пенящиеся буруны набегают и разбиваются о черные скалы.
Максим поначалу оставался таким же, каким был и прежде в годы нашего
изгнания, — искал моего общества, много читал, живо интересовался
самыми обыденными новостями с родины, которые доходили до нас с опозданием
на пару дней, не желал ничего слышать о давних, ранящих душу вещах, так что
я, щадя его, опять стала проявлять осторожность в словах и скрывала
некоторые свои мысли. Мы много узнали о Венеции, о шедеврах искусства в ее
музеях, о ритме жизни города и его жителей, нам практически не требовались
справочники и путеводители; мы иногда экзаменовали друг друга относительно
дат, стилей, исторических событий, дожей, художников, и это был приятный и,
пожалуй, плодотворный способ времяпрепровождения.
Но иногда я ловила на себе его взгляд и видела, как мрачнеет его лицо. Я не
знала, о чем он думает. Порой я чувствовала, что он замкнулся, ушел в себя,
и пользовалась этим, чтобы предаться собственным мечтам, урвать десяток
минут для ностальгических размышлений.
Приходили письма. Мы узнали от Джайлса, что ему однажды написал Фрэнк Кроли;
иногда приходили деловые письма, но, похоже, они никаких важных сведений не
содержали и не причиняли Максиму ни малейших забот. Он занимался ими час-
другой, сидя за столом у окна в нашей комнате, и тогда я выходила
прогуляться по улицам Венеции одна, иногда позволяла себе столь дешевое и
безобидное удовольствие, как катание по Большому каналу.
Пришел праздник Рождества, который был таким же странным и чужим, как и все
другие рождественские праздники за время нашего изгнания; я уже привыкла к
этому и воспринимала это как данность. Мы обменяемся подарками, и я
отправлюсь в церковь, чтобы послушать службу на языке, которого не знаю, в
остальном же день пройдет, как и все другие.
Я пошла не в какой-нибудь грандиозный собор, где собирается разодетая
публика, — не в собор Сан-Марко или церковь делла Салуте; я и в этот
день не более обычного была расположена демонстрировать себя публике. Я
поднялась рано, вышла из дома, когда Максим едва проснулся, и направилась по
улочкам и пустынным площадям через мост Риальто к церкви, которую обнаружила
во время своих одиноких прогулок; она приглянулась мне своей тишиной и
большей простотой по сравнению с другими церквями Венеции, в ней не было
дорогого убранства, своей скромностью она более других походила на настоящую
церковь. Сюда никто не придет для того, чтобы на кого-то посмотреть или
показать себя, и я проскользну в нее незаметно в своем сером пальто.
Максим в церковь не ходил. Он сказал, что верит лишь в "некоторые истины", и
больше я никогда его об этом не расспрашивала. Я не была убеждена в том, что
сама по-настоящему верю, мне не хватало знаний в области теологии, хотя я
была воспитана в традиционном духе уважения к церковным догматам.
Вместе со старухами в черных пальто, которые держались за руки и еле
передвигали ноги, кивая в ответ на безликие улыбки, я вошла в церковь и
пробралась в дальний угол, чтобы послушать рождественскую мессу, и,
оказавшись среди недавно зажженных свечей и огромных ваз с восковыми
цветами, под звуки то возносящегося, то затихающего голоса священника и
приглушенного ответного бормотания принялась молиться о том, чтобы
избавиться от мыслей и воспоминаний, от людей, которые способны напомнить
прошлое, от шепчущих голосов, чтобы суметь все забыть, забыть. Я хотела
высказать в молитве благодарность за то, что мы имеем, однако, опустившись
на колени, поняла, что не смогу этого сделать, и почувствовала, что во мне
нарастает гнев; перед моими глазами появился, как наяву, Коббетс-Брейк,
которого я желала всей душой и с которым не могла расстаться.
Я хотела, чтобы мы праздновали Рождество в доме, в нашем доме, чтобы
каминная полка была украшена принесенными с мороза большими зелеными
ветками, чтобы слышалась английская речь, звучали знакомые рождественские
гимны, а на торжественно накрытом столе нас ждали горячие аппетитные блюда.
Я терзалась тем, что овладевшая мной тоска не позволяет мне должным образом
помолиться и что я просто сижу и безучастно прислушиваюсь к пению, к шагам
проходящих мимо меня причастников да звяканью кадильных цепочек и жду, когда
все это закончится и я буду свободна.
С лагуны наползал туман, проникая между старыми мрачными домами; зеленовато-
желтый, он висел над черной поверхностью канала, и я шла очень быстро, низко
наклонив голову. Максим стоял посреди холла и на беглом итальянском, держа в
руке бокал вина, вел оживленный разговор с хозяином пансиона. — Вот ты
и пришла, — сказал он, протягивая ко мне руку, и на лице его
отразилась радость.
Ну разве я могла не ответить на это, разве могла не броситься ему навстречу,
разве могла испытывать к нему какое-либо иное чувство, кроме любви?
Разумеется, не могла. Тут же принесли еще бокал, хозяин поцеловал мне руку,
и мы пожелали друг другу счастливого Рождества, естественно, на итальянском
языке, и я улыбнулась, и все это было совсем не похоже на Рождество.
Однако в моем настроении, как и во всем остальном, постоянно случались
перепады, и я считала делом чести хранить свои переживания при себе, чтобы
Максим ни в коем случае не узнал, что я чувствую и о чем тоскую. Я привыкла
к этому обману, лучшего варианта не было.
И вскоре возобновился размеренный ход нашей жизни, дни проходили в
дружественном, приятном общении, мы быстро привыкли к этому причудливому,
необычному городу и как бы перестали его замечать; мы могли бы чувствовать
себя таким же образом где угодно.
У Максима, судя по всему, тоже появились секреты, иногда я ловила на себе
его странный, оценивающий взгляд, он стал больше уделять времени деловой
переписке; впрочем, меня это не беспокоило и не удивляло, а, напротив,
радовало: это могло означать, что у него есть интересы и за пределами нашего
замкнутого маленького мирка.
Весь январь простоял унылый и серый, с темными, рано наступающими вечерами,
с колючими ветрами и дождями, которые безжалостно гвоздили лагуну. Вода
поднялась и затопила лестницы и пристани, нижнюю часть зданий, залила пьяццу
— базарную площадь, зловонный запах щекотал ноздри, когда мы выходили
на прогулку, лампы не выключались круглые сутки.
Перемены были связаны не только с появлением солнца после долгих недель мглы
и черноты, не только со слабыми, едва уловимыми признаками весны в воздухе,
но и с одним совершенно непредвиденным событием. Оно явилось как напоминание
о том прошлом, когда я познакомилась с Максимом, прошлом, не содержавшем
ничего печального и неприятного, в отличие от другого времени. Оно напомнило
о первой любви, о моей наивности и невинности и вновь показало, как хорошо,
что Максим тогда спас меня.
Был день моего рождения — день более счастливый, чем Рождество,
поскольку Максим всегда старался приготовить для меня не просто подарок, а
настоящий сюрприз, который мог бы доставить мне неожиданную, живую радость.
В этом отношении он был весьма изобретательным, и я всегда просыпалась в
этот день с предвкушением чего-то необычного, как это свойственно детям.
Ярко сияло солнце, и мы вышли из дома очень рано. Мы собирались позавтракать
не в пансионе, как делали обычно, а у Флориана, и поэтому отправились через
мост к пьяцце; рядом с нами венецианцы торопились на работу, шли женщины с
маленькими детьми, мальчишки бежали в школу; небо было лазурно-голубым, как
на картинах художников Возрождения; слово "возрождение" показалось мне в
этот момент очень подходящим и уместным. — Новое рождение, новое
начало, — сказала я, шагая рядом с Максимом.
Максим улыбнулся, и вдруг я увидела его лицо таким, каким оно запомнилось
мне в день моей первой встречи с ним; тогда он сидел на диване в отеле
"Лазурный берег", и мне оно показалось каким-то средневековым, лицом с
портрета пятнадцатого века, лицом человека, жившего за крепостной стеной
города вроде этого, с узкими булыжными улочками. И вот я опять увидела в нем
прежнюю значительность, ум и элегантность, он хорошо вписывался в
венецианский антураж, хотя и не был носастым, рыжеволосым венецианцем.
Кофе был здесь лучше, чем мы пили в последние годы, настоящий крепкий
итальянский кофе, и его вкус возвращал нас в далекие довоенные годы, в те
годы, когда еще не наступили времена мучений. В отличие от жидкого, серого,
кашеобразного кофе, который мы теперь обычно пили, этот оказался ароматным,
крепким и черным, чашки были большие, с изящной золотой каемкой; когда мы
расположились — внизу, не снаружи, поскольку было еще довольно
прохладно на обитых плюшем банкетках у окна, взмыла вверх настоящая туча
голубей, которые облетели сверкающие купола собора Сан-Марко, покружились
над массивными львами и вздыбленными лошадьми и вернулись снова на тротуар.
Максим откинулся назад, на лице у него появилось озорное выражение. —
Тебе осталось уже совсем немного, — сказал он, глядя на меня, —
тебе нужно распорядиться этим как можно лучше.
Я сразу поняла, что он имеет в виду. — Что ты намерен делать? —
спросила я. — Нам нужно наметить план. Я ведь после этого перестану
тебе нравиться. — Конечно. Я отрекусь от тебя с наступлением полночи и
брошу тебя во тьму.
Когда я впервые встретила Максима, в один из тех головокружительных,
незабываемых дней, мы ехали на его машине в Монте-Карло, и я в припадке
отчаяния горестно воскликнула: — Я хотела бы быть женщиной лет
тридцати шести, одетой в черное атласное платье и жемчужное ожерелье.
Ибо мне казалось, что именно такому возрасту и такому типу светских женщин
отдавал предпочтение Максим де Уинтер, я же была тогда слишком молодой, по-
школьному неловкой, неопытной и глупой. Тем не менее он женился на мне, как
бы я тому тогда ни удивлялась, да и сейчас женат на мне, подумала я, глядя
ему в лицо. А женщину тридцати шести лет в черном атласном платье и
жемчужном ожерелье он как раз ненавидел и хотел от нее убежать. От такой,
как Ребекка. Позже я узнала об этом.
Однако через каких-нибудь пару лет мне будет тридцать шесть. И хотя я
никогда не надену черное атласное платье, я разок-другой втайне мечтала о
жемчуге, он мне казался благороднее и нежнее других драгоценностей, которые
были, на мой взгляд, вульгарными и примитивными.
Возраст не играет роли, я знала, что в какие-то дни я была старше, чем
некогда моя мать, может, даже гораздо старше, а в другие редкие дни —
как, например, сегодня — я была такой же, как и тогда, когда
встретилась с Максимом. Большей же частью я считала себя женщиной скучного,
неопределенного среднего возраста.
Однако в то утро, в день моего рождения, я ощущала себя заново родившейся;
солнце, воздух, сияющий город наполняли меня восторгом, я сказала себе, что
никогда впредь не стану хныкать, проявлять неудовольствие, оглядываться
назад и жалеть о потерянном. Это совершенно не нужно.
День принес мне много радостей, но Максим дожидался темноты; он велел мне
надеть вечернее платье и меховую накидку и вышел, сказав, что подождет меня.
Я думала, что мы прогуляемся к одному из наших любимых небольших ресторанов
близ моста Риальто, однако мы по боковой улице дошли до пристани, где нас
ожидала гондола с зажженными факелами, покачивающаяся на воде, как изящный
черный лебедь. В последний раз мы катались на гондоле во время нашего
медового месяца, и тогда Максим делал подобные романтические жесты десятки
раз на день, однако в это наше пребывание в Венеции я к подобному не
привыкла, мы вели иной образ жизни, и я уже забыла, как великолепен может
быть Максим.
Мне хотелось, чтобы время остановилось, а безмятежное путешествие по каналу
длилось вечно. Я не оглядывалась на прошлое и не заглядывала в будущее, я
хотела лишь настоящего — подобные мгновения чрезвычайно дороги, ибо
они редки. Однако путешествие длилось не слишком долго, мы сошли на
пристани, и я увидела, как служащие открывают входные двери отеля и как
сверкают и отражаются в воде яркие огни.
Мне никогда по-настоящему не нравились шикарные заведения, мы оба их
обходили; и тем не менее это волнует и доставляет удовольствие, если ты
вдруг в кои-то веки, нарядная, сидишь под канделябрами, за тобой ухаживают,
и ты понимаешь, что это простая безобидная игра, а не образ жизни, как это
было для многих людей, которых Максим когда-то знал, как это было для
Максима и Ребекки.
Он долгое время остерегался бывать в таких местах, боясь, что его увидят и
станут на него показывать, не желая пробуждать воспоминаний, способных
причинить боль, и я также привыкла к нашему стремлению оставаться в тени,
ничего не имея против этого. И естественно, я была удивлена, что он захотел
пообедать в старинном, самом шикарном отеле Венеции. — Ты заслужила
праздник, — сказал он, — у тебя было их так мало. Я не часто
баловал тебя. — Нет. Мне нравится наша жизнь. Ты это знаешь. — Я
был слишком погружен в самого себя. Но теперь намерен взять себя в руки.
Я остановилась, перед тем как войти внутрь, между двумя швейцарами в ливреях
и галунах, которые держали открытой стеклянную дверь. — Не надо
меняться. Мне не захочется этого слишком часто. — Не буду. К тому же я
слишком стар, чтобы меняться. — Здесь будет очень мило. Я часто
прогуливалась поблизости и заглядывала внутрь. Здесь так красиво. Прямо как
во дворце, а не в отеле.
Мы вошли, ступив на роскошный ковер. — Мы вряд ли встретим здесь кого-
нибудь. В Венеции пока еще не сезон.
Может, так оно и было, тем не менее в тот вечер в отеле обедало немало
представителей света; в основном это были люди немолодые, люди богатые,
одетые в традиционные вечерние костюмы, — женщины в небольших меховых
накидках и в изумрудах с лысеющими мужьями, семейные пары, которые смотрели
прямо перед собой и почти не разговаривали. Мы прошли между ними
незамеченными, и я подумала: не кажемся ли мы тоже старыми и ходят ли сюда
вообще молодые люди? И в тот же момент увидела одного. Он шел по бархатному
ковру, между обитыми парчой диванами, темно-красными стульями, и я невольно
уставилась на него, потому что он был молод, так же молод, как младшие
официанты; я затруднилась сразу определить, кто он по положению и
происхождению. Он был очень строен, великолепно сложен, черные волосы,
казалось, были причесаны и уложены не более минуты назад. На нем был смокинг
и черный атласный галстук, увидев который Максим наверняка бы нахмурился из-
за того, что галстук широковат, на эти вещи он все еще обращал внимание и
считал важными — своего рода врожденный снобизм, который, похоже,
приобрела и я: на молодого человека я смотрела не только с любопытством, но
и критически. Он приостановился на секунду, давая возможность официанту
освободить ему дорогу, и я смогла разглядеть не только его удивительно
красивый рот и гладкую кожу, но и недовольное и несколько надменное
выражение лица. Чей-то младший сын или внук, решила я, пришел отметить
семейный праздник со старшими родственниками, дорого отдал бы за то, чтобы
вырваться отсюда, однако вынужден сидеть и слушать разговоры, которые ему
совершенно неинтересны, играть в бридж, да еще носить за кем-то вещи —
он держал в руках конверт и футляр для очков, я была уверена, что эти
предметы принадлежали не ему. Можно предположить, что он вынужден быть столь
послушным из опасений, как бы его имя не было вычеркнуто из завещания.
Ну вот, произведена детальная оценка молодого человека, все качества
разложены по полочкам. Мне вдруг стало стыдно за себя, и когда он бросил
взгляд в нашу сторону и встретился с моим взглядом, я полуулыбнулась, прежде
чем в смущении отвела глаза. Похоже, уголки его рта дрогнули, и он двинулся
дальше. Я увидела, как Максим посмотрел на меня и вскинул бровь, мгновенно
поняв, что я подумала, и полностью со мной согласился. Мне даже не нужно
было ничего говорить. Кажется, его это позабавило.
Затем я услышала голос, донесшийся со стороны дивана в углу позади нас.
Голос громкий, обиженный, жалующийся, голос, который нередко звучал в моей
памяти все эти годы и снова превращал меня в неловкую, дурно одетую девушку
двадцати одного года. — Господи Боже мой, куда вы запропастились, что
вы там делаете? Какого дьявола вы не могли их сразу найти? Уму непостижимо!
Максим и я уставились друг на друга, широко раскрыв от удивления глаза, веря
и не веря своим ушам. — Садитесь же, довольно вам носиться, вы же
знаете, что я терпеть не могу, когда вы ходите бог весть где. Нет-нет, не
там. Да, вот здесь. А теперь дайте мне конверт. Я уверена, что нужная мне
вырезка в этом конверте. Там была фотография из "Пари суар". Да, я знаю, она
старая, из довоенных лет, и может быть, это не он, может, он умер, как и все
остальные. Но мне ужас как знаком этот затылок, я готова поклясться, что это
был граф. У него такие манеры, вы можете себе представить... впрочем, вы не
можете себе этого представить! Ах, это так по-французски, он целовал мне
всякий раз руку с неподражаемым изяществом! Только французские мужчины умеют
по-настоящему обращаться с женщиной! Что это с вами, что вы так суетитесь?
Мы отправимся на обед через десять минут.
Последний раз я видела миссис Ван-Хоппер в тот момент, когда она, пудря себе
нос перед зеркалом, сказала мне, что, соглашаясь выйти замуж за Максима де
Уинтера, я делаю колоссальную ошибку и что вскоре горько об этом пожалею.
Она усомнилась в моих способностях исполнять роль хозяйки Мэндерли,
презрительно высказалась о моих надеждах и мечтах. Однако меня это не
переубедило, впервые за все время, что я работала у нее оплачиваемой
компаньонкой, я пренебрегла тем, что она сказала, поскольку была любима,
собиралась выйти замуж и сделаться миссис де Уинтер и была способна, как мне
казалось тогда, исполнять любую роль, выдержать любое испытание. Ее власть
надо мной в мгновение ока утратила силу. Я более не зависела от ее денег и
не намерена была чувствовать себя подчиненной, глупой, неспособной,
неуклюжей, этаким недочеловеком. Кошмарные недели постоянной неуверенности,
унижения, скуки оставались позади — все эти бесконечные партии в бридж
и коктейли в комнатах отеля, эти "пойди и принеси", эти завтраки, на которых
официанты с трудом скрывали свое презрение ко мне, вынужденная необходимость
терпеть ее снобистские выходки — все позади, я была спасена.
Я выскочила из комнаты и бросилась к Максиму, который нетерпеливо ждал меня
в холле. После этого я никогда ее не видела и ничего о ней не слышала. Лишь
однажды от нечего делать написала ей короткое письмо. Она не ответила, я же
оказалась вовлеченной в круговорот событий, которые подобно шторму ворвались
в нашу жизнь. Не думаю, что в последующие спокойные годы я мимолетно
вспоминала ее более двух или трех раз. Меня никогда не интересовал вопрос,
где она и вообще жива ли. Она не имела ко мне никакого отношения, я
вычеркнула ее из своей жизни в тот день в отеле "Лазурный берег" в Монте-
Карло. Однако мне бы следовало все-таки вспоминать о ней, как вспоминаем мы
о людях, сыгравших важную роль в нашей жизни. Если бы я не стала ее
компаньонкой и если бы она не любила охотиться за светскими знаменитостями,
я бы не стала миссис де Уинтер и моя жизнь сложилась бы совершенно иначе.
Я решила было, что Максим не захочет, чтобы она увидела нас, и мы затаимся
за высокими спинками диванов, пока она не пройдет в обеденный зал, а затем
уйдем куда-нибудь поесть, где не так многолюдно. Однако к Максиму вернулось
что-то от прежней уверенности, даже некая надменность; возможно, он не думал
о последствиях, не чувствовал себя уязвимым — не берусь судить. Как бы
там ни было, он наклонился и шепнул мне: — Допивай бокал. Думаю, мы
готовы выйти на сцену. Я бросила на него удивленный взгляд, Максим хитро
улыбнулся, и я поняла, что он не просто намерен храбро встретить опасность,
но даже хочет извлечь из этого удовольствие, и тут же вспомнила, как
язвительно, умно и тонко он издевался над ней, когда я впервые его увидела.
Он поднялся. Лицо его представляло собой непроницаемую маску. Я с трудом
удержалась, чтобы не захихикать. — Не смотри на меня, — сказал
Максим.
Подошел официант, чтобы провести нас в обеден
...Закладка в соц.сетях
