Жанр: Любовные романы
Скоро тридцать
...сят лет. У него были все серии
Узника
,
Звездного путешествия
,
Вавилона-5
,
Звездного путешествия — следующее
поколение
и
Семерки Блэйка
, но больше всего у него было серий
Доктора
Ху
.
— У меня есть все серии, когда-либо снятые, — сказал Пит, когда я
рассматривал коробку с надписью
Доктор Ху и Киберлюди
. — На это ушло
много времени, но оно того стоило.
— Вообще все серии?
— Ну... почти. Нету двух, что ли, — БиБиСи поступило мудро,
уничтожив оригиналы. А я не хотел, чтобы были промежутки, и все равно сделал
для них коробки.
— Ты сделал коробки для серий, которых не существует в природе?
Он робко посмотрел на меня:
— Не спрашивай, зачем я это сделал. Я так лучше себя чувствую.
Когда после нескольких часов у него в квартире и нескольких бутылок
будвайзера я ушел, жизнь казалась мне намного приятнее, и грядущее
тридцатилетие тоже больше меня не пугало.
У Катрины, Бев и Пита были свои успехи и неудачи, но они были, в общем, в
порядке. Да, Питу пришлось трудновато — развод и все такое — но сейчас,
пожалуй, он был вполне счастлив. Добавив сюда Джинни и Гершвина, получалось,
что все мы были в норме. Не знаю зачем, но я убедил себя, что если мои
друзья, которым уже исполнилось по тридцать, были в порядке, то и я смогу
справиться с тем, что мне готовит судьба. По крайней мере так я тогда думал.
Но, возвращаясь на поезде из Манчестера в Бирмингем, я еще не знал, что мой
друг Эллиот погиб.
41
To: crazedelaine@hotpr.com
From: mattb@c-tec.national.com
Subject:?
Элен!
Сейчас в Бирмингеме два часа ночи, и я не могу уснуть. У меня только что
были самые странные два часа в жизни. В последние дни я занимался тем, что
разыскивал своих старых друзей, о которых я тебе писал. Я поговорил по
телефону с Катриной и Бев, а сегодня (вернее, уже вчера) ездил в Манчестер
повидаться с Питом. Я вернулся домой с мыслью, что все в порядке, что у меня
в жизни все ясно.
Ну и вот я сижу, слегка выпивший, довольно веселый, как входит мама и
говорит, что у нее для меня плохая новость. Я не помню точно ее слов, но
смысл такой — мой друг Эллиот погиб, точнее погиб уже два года назад. Я
позвонил его родителям вчера утром и оставил сообщение на автоответчике —
объяснил, кто я такой, и попросил позвонить мне и дать номер Эллиота. Пока я
был в Манчестере, мать Эллиота позвонила моей и сказала ей, что Эллиот
погиб.
Он ехал из Лидса в Ливерпуль — это было в декабре два года назад — и машина,
в которой он был со своей девушкой, столкнулась в лоб с грузовиком. Девушка
Эллиота умерла сразу, а он через неделю в больнице. Им было по двадцать
семь. На похоронах присутствовали только близкие друзья семьи, а так как все
мы уже долго не общались с Эллиотом, то никого из нас не пригласили. У меня
очень странное ощущение. Я не знаю, какие точно чувства у меня должны быть,
но у меня их нет.
Мэтт ххх
Отправив сообщение Элен, я попытался уснуть, но мне никак не удавалось.
Вместо этого я лежал на кровати и, глядя в потолок, пытался понять, в какой
момент мы все перестали быть друзьями, и не мог, потому что такого
конкретного момента не было. Потом я попытался вспомнить, когда мы перестали
проявлять какое-то усердие для поддержания отношений, и это оказалось
намного легче. Это произошло, когда мы разъехались. География стала
настоящим испытанием для нашей дружбы. И из-за этого мне стало грустно, и я
почувствовал себя виноватым. Время, которое мы провели вместе, было едва ли
не лучшим временем в моей жизни, и это было как-то глупо, что мы отказались
от самых лучших друзей, которые у нас когда-либо были и будут, только из-за
того, что мы больше не жили в одном городе. Может быть, я был не прав. Может
быть, мы просто переросли друг друга. Это была моя последняя мысль той ночи,
которую я смог вспомнить, кроме, конечно, многих часов размышлений о своей
собственной смертности. Мои мысли были сосредоточены на трех главных
вопросах жизни:
Куда я двигаюсь?
,
Что я делаю?
и
Зачем все это нужно
.
Эти вопросы были, мягко говоря, далеко не оригинальны, и поэтому пусть они
останутся у меня в голове.
Все же мне удалось немного поспать, но около половины седьмого меня разбудил
телефон. Я вскочил с кровати, спустился вниз и поднял трубку.
— Алло?
— Мэтт, это я. Это была Элен.
— Кто это? — прошептала мама, стоя на верхней ступеньке лестницы.
Она была в халате и в бигудях.
— Все в порядке, — ответил я. — Это меня. — Я не хотел
говорить ей, что это Элен, чтобы не давать никаких ложных надежд. — Я
постараюсь негромко, хорошо?
Мама ушла, оставив меня одного.
— Привет! — негромко сказал я в трубку. — Как ты? У вас уже —
сколько это? — полвторого ночи. Чем ты занимаешься?
— Я задержалась в офисе и получила от тебя сообщение про твоего друга
Эллиота. Я хотела тебе сразу позвонить, но подумала, что твои будут уже
спать, и не хотела их будить. Я заметила, что они рано ложатся, когда они к
нам приезжали. Поэтому я пришла домой и ждала, пока можно будет тебе
звонить. Ну как ты? Как ты с этим справляешься?
— Я в норме, — ответил я. — Странно, но я в норме.
— Не похоже, что ты в норме, Мэтт.
— Спасибо.
— Ты понимаешь, что я имею в виду. Ты хорошо спал?
— Нет, плохо. — Я задумался на мгновение. — Я сейчас тебе что-
то скажу, но я скажу это тебе только потому, что знаю: ты меня поймешь.
Больше всего меня шокирует во всем этом, что меня эта новость не так уж и
потрясла. Эллиот был хорошим другом. Да, я давно не видел его, но я
наверняка должен был почувствовать... что-то еще.
— Не обязательно, — сказала Элен. — Для того чтобы
почувствовать утрату, нужно, чтобы в твоей жизни образовалась дыра. Большая
такая: что бы ты туда ни бросил, как бы ни пытался заполнить ее чем-то
другим, она все равно оставалась бы дырой. Когда вы были друзьями и
постоянно общались и виделись каждый день — вот тогда эта самая дыра могла
бы образоваться, и ты почувствовал бы утрату. Но на самом деле у вас уже
давно не было такой дружбы. И в этом нет ничего страшного, такое бывает
часто. Что плохо в такой ситуации, так это то, что ты не чувствуешь потери,
потому что на самом деле давно уже и так потерял этого человека. И тебе не
хватает этой дыры, которая должна была бы образоваться.
С одной стороны, мне хотелось заорать
идиотский бред
и
ерунда
, но в то
же время я признавал, что Элен права. Я не чувствовал, что потерял друга,
потому что на самом деле давно его потерял и даже этого не заметил.
Мы проговорили с Элен почти час. Я не хотел больше говорить про Эллиота, и
она это понимала, поэтому мы говорили обо всем остальном, что было у нас в
жизни: квартира Элен и дом моих родителей, телевидение в Америке и
телевидение в Англии, комнатные растения Элен и садоводство моих родителей,
ее счета по карте
Виза
и мои счета в банке, жизнь с Сарой и жизнь с моими
родителями, жизнь с работой и жизнь без работы, и, наконец, как она по мне
скучала и как я скучал по ней.
— И это все? — спросил Гершвин.
— Пожалуй, что да, — ответила Джинни.
— Хорошо, — сказал я. — Чем займемся теперь?
Было воскресенье, сразу после полудня, и мы втроем стояли посередине
кладбища Лодж Хилл на другом конце города. Я позвонил Гершвину и Джинни как
только смог — в случае Гершвина это было сразу же после моего разговора с
Элен. Хотя он и был поначалу шокирован, но встретил известие стоически.
Гершвин расспрашивал меня о подробностях и мало что говорил сам. Зная его
слишком хорошо, я понимал, что ему вовсе не безразлично. Просто он не знал,
что сказать, и, вместо того чтобы сказать что-нибудь глупое или банальное,
предпочел молчать. Я не хотел звонить Джинни на работу и поэтому позвонил ей
вечером домой. Ее реакция была почти такой же, как и реакция Гершвина: без
слез и практически без слов. Я также позвонил Бев, Кристине и Питу, и они
тоже были шокированы, и в разговорах было много неловких пауз.
Мои собственные чувства менялись каждую минуту, но я был теперь уверен, что
своей теорией
дыры
Элен попала в точку. Чтобы как-то компенсировать свою
нечувствительность, я долго вспоминал Эллиота, каким он был в школе, потому
что таким я его лучше всего знал, и такого Эллиота мне не хватало. В нем
всегда была какая-то предприимчивость, даже в детстве. Он, например, однажды
попросил отца купить ему кучу наклеек к фильму
Возвращение Джедая
по
дисконтной карте и потом принес их в школу и продал с наваром. А как-то раз
он уговорил своего старшего брата купить ему несколько номеров эротических
журналов
Только для мужчин
,
Кутеж
и
Эскорт
, разорвал их по страницам и
продал ученикам младших классов, заработав намного больше, чем заплатил. А
еще после своего двенадцатого дня рождения Эллиот принес в школу самый
любимый подарок — ручную версию игрального автомата
Защитник
— и сдавал ее
в аренду по десять пенсов за игру. Такой он был, Эллиот.
Я согласился встретиться с Джинни и Гершвином вечером в баре
Кингс Армс
, и
мы долго говорили о том, что должны что-то сделать для Эллиота. В конце
концов мы решили отдать ему последний долг на кладбище, хоть и с опозданием.
Мы подумали, что это, наверное, вызвало бы у него улыбку — трое школьных
друзей, опоздавших на похороны на три года.
На следующий день мы встретились и купили цветы — прийти без ничего было бы
как-то некрасиво — все равно что навестить человека в больнице и не принести
ему сока или винограда, — и в цветочном магазине мы поругались из-за
того, что никак не могли решить, какие цветы понравились бы Эллиоту. Я почему-
то хотел купить цветы на длинных стеблях, фиолетовые и бархатистые, Гершвин
предлагал купить розы, а Джинни — букет желтых и белых цветов со смешным
названием. В конце концов Джинни сказала, что ей все равно, что мы купим,
потому что глупо спорить из-за цветов, но Гершвин возразил, что мы спорим не
из-за цветов, а просто нам хочется почувствовать себя дерьмово. Наконец
каждый купил те цветы, которые хотел, и мы соединили их в один букет. Потом
Джинни отвезла нас на кладбище в своем старом
фиате
цвета морской волны.
Никто не ответил мне, когда я спросил:
— Чем займемся теперь? — Мы стояли у серой могильной плиты и
глазели на нее. — Все очень, очень странно, — снова нарушил я
молчание.
— Знаю, — ответила Джинни.
— Трудно поверить в то, что случилось, — сказал Гершвин.
— Почему? — спросила Джинни. Мы оба посмотрели на нее. — То
есть такое происходит все время, каждый день, — продолжала она. —
Что заставляет нас думать, что мы такие особенные и нас это никогда не
коснется?
— По-моему, Гершвин не хотел сказать, что мы особые, — произнес
я. — Думаю, он хотел сказать, что мы всегда думаем, что ничего не
изменится, все будет как раньше, хоть и знаем, что это не так. Такова,
наверное, человеческая природа. — Я начал терять уверенность в своем
красноречии. — Согласен со мной, Гершвин?
Он лишь пожал плечами и сказал:
— Поехали в бар.
Мы так и сделали. Оставили цветы на могиле, вернулись к машине и поехали в
Кингс Армс
, где устроили импровизированные поминки.
— Моя любимая история про Эллиота? — повторил Гершвин вопрос
Джинни. — Дай мне несколько секунд, и я скажу тебе.
Мы сидели в баре
Кингс Армс
за тем же столиком, что и на дне рождения
Гершвина, возможно, даже на тех же самых местах, и пару часов просто
выпивали и болтали ни о чем, пока Джинни не предложила поговорить о чем-то
более существенном.
— Вспомнил, — произнес Гершвин. — Однажды мы с ним шли по Кингс-Хит-
стрит, и здоровый парень из другой школы специально налетел на него. Эллиот
на него даже не посмотрел. Тогда этот парень догнал его, толкнул и сказал
что-то вроде
Хочешь подраться?
, а Эллиот просто посмотрел на него и
спросил
Зачем?
, как будто на самом деле хотел получить ответ. Это было
великолепно. Тот парень просто в осадок выпал. Он-то хотел повыделываться
перед своими дружками, показать им, какой он крутой, а Эллиот предложил ему
дискуссию о мотивации для драки. Ему, правда, досталось по челюсти, но когда
тот парень просто обалдел из-за того, что Эллиот среагировал не так, как он
ожидал, — это было классно.
— Хорошо, — сказала Джинни. — Моя очередь. Это не история,
это мой любимый образ Эллиота. Помните темный костюм в тонкую полоску,
который он купил в секонд-хенде, и пришел в нем ко мне на восемнадцатилетие,
хоть его и отговаривали?
— Точно, — сказал Гершвин. — Он носил его под кроссовки. Ему
казалось, что он классно выглядит, а мы все думали, что он сошел с ума.
Теперь была моя очередь.
— Помню, это было на химии, нам было лет по тринадцать или
четырнадцать, и Филип Джонс был, как всегда, хорошим мальчиком: ходил по
классу, подфутболивая сумки, и в том числе подфутболил сумку Эллиота.
— Помню, — сказал Гершвин.
— И тогда Эллиот сказал:
Ладно, с меня хватит
, достал монету в
пятьдесят пенсов, взял ее щипцами и нагрел на спиртовке, пока она не
раскалилась, и бросил на пол рядом со скамейкой Филипа Джонса, как будто
потерял ее. Джонс — потому что был кретином — заорал:
Теперь она моя
,
оттолкнул Эллиота и схватил монету. После этого в классе несколько дней
воняло его горелой кожей, а сам он потом неделю не ходил в школу. Ну и,
конечно, когда вернулся, то всыпал Эллиоту по первое число.
— Однажды мы с Эллиотом взяли на прокат фильм
Гремлины-2
, —
сказал Гершвин. — Мы оба думали, что круче него ничего быть не может.
Мы потом много дней на уроках вспоминали приколы из него и подыхали от
смеха.
— А помните, когда мы неделю жили в автоприцепе моей мамы в
Уэльсе? — спросила Джинни. — В первую ночь вы все пошли в лес
посреди ночи, чтобы испытать настоящий ужас, — как идиоты какие-нибудь.
А Эллиот не пошел, сказал что там слишком холодно. И я тоже не пошла, потому
что боялась, что мама узнает, что с нами живут мальчики. До этого мы с
Эллиотом особо не общались, но я помню, что, когда мы выпили на двоих
бутылку сандерберда, это нас как-то сблизило. Помню, как в какой-то момент
мы говорили о том, чем хотим заняться в жизни. Я сказала ему, что собираюсь
путешествовать, а потом жить в Австралии с парнем по имени Брэд, похожим на
Мела Гибсона. А он говорил, что хочет стать директором международной
компании, и я сказала что-то типа
Это так скучно
, а Эллиот ничего не
сказал, но было видно, что он обиделся. А потом он сказал, что если не
станет директором международной компании, то он станет крылоходом.
— Кем?
— Так называются люди, которые привязывают себя к крыльям самолетов на
всяких воздушных шоу. Он сказал, что видел такое в детстве, и это было
круто. А потом я посмотрела на него, и он посмотрел на меня, и мы оба
расхохотались, и он сказал, что не хочет быть директором международной
компании или крылоходом. Он сказал — я точно помню —
На самом деле, Джин, я
буду счастлив, если просто останусь собой
.
Когда мы покинули уютный
Кингс Армс
и вышли на улицу, было почти три часа
дня.
— Я позвоню тебе на неделе, — сказал мне Гершвин, когда мы втроем
стояли на тротуаре перед входом.
Потом он повернулся к Джинни:
— Увидимся... когда-нибудь. Я надеюсь.
Джинни в ответ смущенно улыбнулась и протянула руки, чтобы обнять его.
— Береги себя, — сказала она, крепко его обнимая.
— И ты себя.
Он легко поцеловал ее в щеку, махнул мне рукой и пошел по Хай-стрит, а мы с
Джинни стояли, погруженные каждый в свои мысли, казалось, целую вечность.
— Что собираешься делать? — спросила Джинни, когда вдруг начал
накрапывать дождь.
— Ничего. А ты? Встречаешься сегодня с Иэном?
Она подняла голову и пристально посмотрела мне прямо в глаза, при этом на
лице у нее не было никакого выражения.
— Нет. Я ничего не собиралась делать.
— Если хочешь, давай ничего не делать вместе, — осторожно
предложил я. Хоть мы и были не в том настроении, я все-таки хотел
подчеркнуть, что не подкатываюсь к ней.
— Хорошо, — сказала она, кивнув как будто для того, чтобы
подтвердить, что это просто дружба и ничего больше. Она даже взяла мою руку,
чего никогда бы не сделала, если бы речь шла о чем-то другом. —
Пожалуй, это самая лучшая идея, которая только может прийти в голову, Мэтт.
Ничего не делать не получилось, потому что Джинни вспомнила, что уже больше
месяца не совершала свой еженедельный поход за продуктами из-за занятости на
работе, и час, остававшийся до закрытия супермаркета, был единственным
шансом для нее купить что-нибудь поесть на ближайшие несколько дней. В
супермаркете Джинни напомнила мне Элен. Обе вели себя крайне нерационально:
ходили по три раза по одному и тому же проходу, покупали замороженные
продукты вначале, а не в конце и часто бросали что-то в тележку только из-за
того, что им нравилось название. (Так Джинни купила бутылку розовой воды,
потому что ей понравилось название и съедобные серебряные шарики, которые
кладут сверху на торты и печенье, хоть она сказала, что не занимается
выпечкой.)
Само собой, за сорок две минуты, которые мы провели в супермаркете, мы
встретили наших бывших соучеников: Дэвида Кимбла (тогда: самый маленький
ученик во всем выпуске; теперь: без сомнения, самый маленький водитель
грузовика в стране) и Элизабет Кауэн (тогда: все думали, что она будет плохо
переносить самолет всю оставшуюся жизнь; теперь: стюардесса в компании
Эйр
Лингус
). Оба были удивлены, увидев нас с Джинни вместе спустя столько
времени, и — надо ли говорить? — оба сделали неправильный вывод. Мы с
Джинни предприняли такие неуклюжие попытки их разубедить, что, казалось, что
мы просто врем от смущения. Потом мы, нагрузившись пакетами с едой, поехали
к Джинни, и, пока она готовилась к своим занятиям на следующий день, я
приготовил нам макароны. Мы откупорили бутылку вина, сели на пороге заднего
крыльца, а потом просто пили вино и разговаривали, глядя в сад. Мы
вспоминали прошлое и наши тогдашние планы на будущее, а еще мы говорили про
то, что происходит у нас в жизни сейчас. Потом мы говорили про смерть
Эллиота и про чувства, которые она у нас вызвала. Это был искренний, часто
очень прямой разговор, который может возникнуть только между людьми вроде
нас — старыми друзьями и бывшими любовниками: наши судьбы переплетались, а
история наших отношений уходила так далеко в прошлое, что казалось, у нее
нет начала. Настроение у нас было уже не таким грустным, зато более
интимным, более рефлексивным — в такой атмосфере могло произойти все что
угодно, но я знал, что ничего не произойдет. Это было совсем не то что в
старые времена. Сейчас каждое действие имело свои последствия, и мы это
понимали.
Я повернулся к Джинни и улыбнулся:
— Странно, да?
Она тоже улыбнулась.
— Ты и я сидим на заднем крыльце дома твоей мамы, — продолжал
я. — Сколько раз мы уже вот так здесь сидели?
— Много. — Джинни поставила свой бокал на землю и перевела взгляд
на дальний угол сада. — Я грущу по маме, понимаешь? — сказала она
после паузы.
— Да. Само собой.
— Знаю. Так оно и есть. Я не уверена, что
грущу
— подходящее слово,
Мэтт. Без нее я чувствую, что чего-то не хватает. Какой-то части меня больше
нет. — Она снова подняла бокал. — Иногда я пытаюсь с ней
разговаривать. Знаю, что это только в моем воображении, но это лучше, чем
ничего. Я представляю себе, как мы сидим за кухонным столом и я рассказываю
ей о своих новостях — про школу, про Иэна, про мое отношение к миру, —
а она слушает. И от одной мысли, что она слушает, мне становится легче.
Странно, не правда ли, что тебе становится легче только от того, что кто-то
тебя слушает. Мама всегда умела выслушать. О чем бы я ни болтала, она
слушала меня так, как будто это самое важное в жизни. А сейчас, когда ее
нет, мне кажется, что все хорошее, что было в моей жизни благодаря ей, тоже
ушло. — Джинни вздохнула. — Извини, — сказала она,
поворачиваясь ко мне. — Я начинаю тебя доставать, да?
— Нет, — ответил я. — Ничего подобного. Я рад, что ты можешь
говорить об этом со мной, только и всего.
Джинни улыбнулась:
— Конечно. Я могу говорить об этом с тобой. — Она посмотрела на
меня с любопытством. — Вижу, ты хочешь меня о чем-то спросить.
Спрашивай.
Я засмеялся.
— Ты права. Но это не столько вопрос, сколько... Я не знаю. Просто до
сих пор никто, кого я знал — ну, с кем я был близок, — не умирал. Мои
дедушки и бабушки умерли, когда я был еще маленьким, и после того никто не
умирал, разве что какой-нибудь дальний родственник. Когда я встретил тебя
тогда в
Кингс Армс
и ты сказала, что твоя мама умерла, я и понятия не
имел, через что ты прошла.
— Понимаю, о чем ты. Пока мама не заболела, я тоже понятия об этом не
имела. Всю жизнь были только я и она. Я никогда не видела отца и никогда не
хотела его видеть. Поэтому, понимаешь, мы были как бы вдвоем против всего
мира, и так должно было быть всегда — как это могло вдруг оборваться? Мама
казалась мне вечной, я думала, что мы всегда будем вместе. И когда она
сказала мне, что больна, это меня просто вырубило. В двадцать восемь лет я
поняла, что мама не вечна и что мы не будем все время вместе... — голос
Джинни задрожал.
— Успокойся, — сказал я. — Не надо расстраиваться.
— Ничего, — сказала Джинни, глубоко дыша. — Я в порядке,
Мэтт. — Она улыбнулась. — Тебя не должно пугать, если кто-то
расстраивается. Это естественно. Ты не можешь просто убежать или не делать
чего-то лишь из-за того, что это тебя расстраивает. — Она
засмеялась. — Тебе всегда не нравилось, когда я плачу при тебе, правда?
— Да, в общем, — тихо сказал я. — Но только из-за того, что я
не знал, как тебя утешить.
— В этом все дело, — сказала она. — Иногда не надо утешений,
иногда все, что тебе нужно, — это чтобы кто-то посочувствовал тебе.
— Не знаю, что бы я сделал, если бы кто-то из моих родителей умер. Да,
я все время жалуюсь, как они меня раздражают, отравляют жизнь и так далее,
но если бы их не стало, то мне бы их не хватало всю жизнь.
— Ты должен сказать им об этом. Хорошо во всей этой истории с мамой
было только то, что я могла сказать ей, как я люблю ее, и что, когда придет
время, она поймет, как много для меня значит.
— Знаешь, я думал об этом, — начал я. — Ты можешь не верить,
но это правда. Я пытался представить себе, что я говорю своим родителям, как
я их люблю и все такое, но не знаю... Вряд ли они бы поняли. Это классно,
что у тебя так было с мамой, но мои и понятия не имеют, что делать с
эмоциями. Да, мы любим друг друга и все такое, но вот сможем ли мы когда-
нибудь сказать друг другу об этом? Не знаю... Наверное, для нас лучше, если
мы не говорим про это. В смысле, для некоторых людей это хорошо, но для
других...
Джинни улыбнулась.
— Понимаю, о чем ты. Такие отношения не возникают просто так, из
ниоткуда. Думаю, мы с мамой были ближе друг к другу, чем обычные мамы и
дочки, потому что у нас больше никого не было — только она и я.
— Иногда мне кажется, что я с самого детства ни разу нормально не
разговаривал с папой. По крайней мере, в детстве мне хотелось с ним
разговаривать, и если он не был занят на работе или в саду, то мы
разговаривали. Но я помню, что чаще всего мы пр
...Закладка в соц.сетях
