Жанр: Любовные романы
Скоро тридцать
...h; Но ты раньше ее любил, — включился в разговор папа. —
Помнишь, как ты попросил разрешения поиграть с ней?
Я недоверчиво посмотрел на него.
— Это не я, а Тони, папа. Но даже и он мог с ней только играть, есть ее
он точно не любил.
— Ты что-то путаешь, — сказала мама. — Это Ивонна любила
брюссельскую капусту. Ты, наверное, подумал про Ивонну. Уж она точно любила
брюссельскую капусту.
Ивонна была самой умной из всех нас, и надо ли говорить, что, как и я, не
любила брюссельскую капусту.
— Послушайте, — сказал я, потеряв терпение. — Тони никогда не
любил брюссельскую капусту, Ивонна никогда не любила брюссельскую капусту,
Эд никогда не любил брюссельскую капусту, и я уж точно не люблю брюссельскую
капусту. И я не буду ее есть ни сейчас, ни потом. Никогда!
11
Осмысливая происшедшее задним числом, я понял, что дело было вовсе не в
брюссельской капусте. Ведь мне было уже двадцать девять лет, и я не рисковал
лишиться карманных денег за то, что ее не съем. Просто я все еще пережевывал
последние события, которые так резко изменили мою жизнь. Еще сутки назад все
было по-другому. Да, все было не идеально, но, по крайней мере, более или
менее нормально для моего возраста. У меня была работа, и у меня была
девушка, с которой не все шло гладко, но это было, в общем, нормально для
человека, которому скоро исполнится тридцать, не правда ли? А что было у
меня сейчас? Ничего. Девушки у меня больше не было, работы тоже. Да, мне
пообещали новую хорошую работу, но нужно было подождать и, кроме того,
прожить это время с родителями.
Войдя в кухню, чтобы извиниться, я услышал воинственный звон сковород и
кастрюль в мойке. Мама яростно разбрасывала по кухне хлопья пены, делая вид,
что моет посуду.
— Извини, — сказал я, закрывая за собой кухонную дверь. — Я
не должен был этого говорить. Мне ужасно стыдно. Это просто... Ну, ты
знаешь, у меня столько всего в голове, Элен и все остальное...
— Ничего страшного, — сказала она, отворачиваясь от мойки, чтобы
посмотреть на меня. — Я знала, что брюссельская капуста здесь ни при
чем. Я просто волнуюсь за тебя, это все.
Она сходила в гостиную, принесла мой нетронутый ужин и поставила его в
микроволновку. Три минуты, сорок секунд, щелчок — и вот она изящным
движением поставила мой ужин на кухонный стол.
— Вот. Теперь ешь, пока все опять не остыло.
Мы втроем просидели весь вечер у телевизора и смотрели лучшее из того, что
могло предложить нам британское телевидение:
Улица Коронации
,
Вечер с
Десом О'Коннором
, новости в девять и телефильм про заболевшую раком
женщину, которая пытается найти своим детям приемных родителей до того, как
она умрет. Мама плакала, папа переключал каналы в рекламных паузах, а я с
удовольствием наблюдал за ними. Так проходили все наши вечера, когда я был
ребенком. Все время телик — с половины восьмого и пока не пора спать, чай,
приготовленный во время рекламных пауз, и два газовых обогревателя, чтобы не
замерзнуть.
— Ну, Мэттью, мы с твоим папой идем спать, — сказала мама в начале
одиннадцатого.
— Тогда спокойной ночи, — бодро отозвался я, взял пульт телевизора
и начал переключать каналы. Весь вечер папа меня и близко к нему не
подпускал.
— А ты что, еще не ложишься? — спросила мама, увидев, что я не
собираюсь этого делать.
— Нет, — ответил я, все еще не понимая намека. — Я еще
немного посижу.
— Точно? — спросил папа, словно в шоке. — Уже довольно
поздно.
Только тут до меня дошло, что они хотели, чтобы и я лег спать. Я разрушал их
заведенный порядок, а если моим родителям вообще что-то нравилось, так это
соблюдать заведенный порядок. Несмотря на их аргументы, что я, должно быть,
плохо себя чувствую из-за смены часовых поясов, замерз и (или) уже устал
смотреть телевизор, я еще просидел у телевизора — и вне досягаемости
родителей — довольно долго, поглощенный игрой Ли Марвина в
Грязной дюжине
.
Выключив телевизор, когда уже шли финальные титры, я пошел в ванную. Мама
открыла новый тюбик зубной пасты специально для меня и положила его на край
раковины вместе с чистым полотенцем. Это развеселило меня, потому что в
детстве она постоянно твердила, что наш дом не гостиница, и вот, спустя
столько лет, она подходила ко всем этим мелочам с такой тщательностью,
которой мог бы позавидовать даже первоклассный отель.
Лежа в односпальной кровати — когда это я в последний раз лежал в
односпальной кровати? — я рассматривал комнату, в которой когда-то жил
со своими братьями. Комната была большая, и каждый из нас занимал свой угол,
а четвертый оставался свободным, потому что там была дверь. Каждый из нас
пытался по-своему украсить свою часть комнаты, подчеркнув свою
индивидуальность. Мой угол был когда-то заклеен постерами поп-групп, а в
углу Тони висели плакаты с паровозами и железнодорожные сувениры — все это
теперь валялось под его кроватью.
Так как Эду было тогда всего десять, его угол украшали нарисованные им самим
машины и супергерои из комиксов. Когда мы с Тони уехали учиться, Эд стал
хозяином всей комнаты, и сейчас все четыре стены отражали только его
индивидуальность: футбольные плакаты, обрамленные фотографии его с друзьями
на матчах евро-кубков и постеры телезвезд в одном белье и с похотливыми
улыбками.
Но хоть мои плакаты больше и не украшали стен комнаты, в ней я чувствовал
себя дома. Здесь начиналась моя история. В этой комнате я вырос и стал тем,
кто я есть, и от этой мысли мне вдруг стало хорошо. Я правильно сделал, что
приехал сюда, сказал я себе, погружаясь в свободное падение сна. Если я хочу
найти ответы на какие-то вопросы, то лучше всего смогу сделать это дома.
To: mattb@c-tec.national.com
From: crazedelaine@hotpr.com
Subject: Как?
Мэтт!
Как твои дела? Как ты долетел? Как Бирмингем? Как твои родители?
Каааааааааааааааааак?
Я хочу знать!
С любовью,
Элен ххх
P.S. Когда мы попрощались в аэропорту, я плакала и не могла остановиться и
едва не превратилась в соляный раствор и сопли — просто замечательно. А
когда вошла в квартиру, мне стало совсем плохо. Без тебя она казалась
такой пустой. А еще я должна тебе кое в чем признаться. Помнишь черную
майку, которую ты не смог найти? Ее взяла я. Она сейчас у меня под
подушкой. Видишь, какая плохая (я, а не майка, конечно)? Я просто
хотела, чтобы у меня осталось что-то с твоим запахом до тех пор, пока
мне не станет легче. Ну ладно — хватит всего этого.
Пока!
P.P. Есть ли какие-нибудь известные люди родом из Бирмингема, о которых я
могла слышать? Просто интересно. Э.
— Доброе утро, Мэтт, — сказал мне отец со своего места на диване.
Была половина второго следующего дня. Я только что встал и спустился в
гостиную, одетый в пижаму небесно-голубого цвета, которую мама вчера
заботливо положила мне на кровать. Она была совсем новая. Только моя мама
могла иметь дома новую мужскую пижаму
на всякий случай
.
Я посмотрел на папу и подмигнул ему, показывая, что оценил отсутствие
утонченности в его сарказме.
— Все нормально, папа? — спросил я и тут же приступил к
почесыванию тех частей тела, которые обычно начинают зудеть после того, как
ты провел слишком много времени в мягкой и теплой постели.
— Спасибо, ничего, — ответил он без всякого выражения. — Твоя
мама уже собиралась послать меня на разведку — убедиться, что ты еще жив. Я
сказал ей, чтобы она тебя не трогала, потому что ты, наверное, погрузился в
спячку.
— Хороший ответ, — сказал я, затем втянул носом воздух, кашлянул и
потер лоб, пытаясь окончательно проснуться. Я взял со столика папину газету
Сан
, сел и бегло просмотрел первые несколько страниц. В глаза бросилась
статья на третьей странице, рядом с прелестями восемнадцатилетней Джины из
Эссекса. Одного парня из Чельтенхэма подружка выгнала из дома из-за его
коллекции — двенадцати тысяч молочных бутылок. Последняя строчка статьи меня
по-настоящему развеселила:
Этот случай только доказал, что она мне не пара.
Если бы она любила меня, то любила бы и мои бутылки
.
— Чему смеешься? — спросил отец. — Прочитал про того парня с
бутылками?
Я кивнул.
— Ему можно позавидовать, — сказал отец. — Ему для счастья
ничего не надо, кроме этих его молочных бутылок.
— Да, действительно, — сказал я.
История была дурацкая, но она развлекла нас с папой, и мы несколько минут
прикалывались над этим парнем, пока не исчерпали все возможные шутки на его
счет. Я собирался уже продолжить чтение газеты, решив, что папа оказался в
гостиной случайно, просто присел ненадолго отдохнуть от своих домашних дел —
он все время что-то ремонтировал, — когда он кашлянул и расправил
плечи, словно подходя к самому главному.
— Итак? — произнес он опять с такой интонацией, которая
одновременно была и вопросительной и утвердительной.
— Итак? — повторил за ним я, приподняв брови.
До меня вдруг дошло, что мама поручила ему расспросить меня о том, что
произошло у нас с Элен. Думаю, ход ее мыслей был таким: раз отец — мужчина,
и я теперь тоже мужчина, то он был для меня идеальным собеседником в
разговоре о жизни. Уже по одному его виду я понял, что он далеко не
полностью разделял эту идею, но было ясно и то, что мама пообещала устроить
ему веселенькую жизнь, если он не сделает того, чего она хочет.
— Итак? — повторил он.
Я поскреб голову, закрыл газету и выжидательно посмотрел на него. Мама явно
ничего не понимала, если думала, что сможет больше узнать о моем внутреннем
состоянии, отправив отца поговорить со мной. Это был именно тот случай,
когда слепой указывал дорогу слепому. Папа никогда не говорил о себе без
крайней необходимости, и я тоже старался этого не делать (по крайней мере, с
родителями), а мама никак не могла понять, что нас это вполне устраивало.
Наверное, когда мне было пять или шесть, мы с папой разговаривали. Помню, я
рассказывал ему про детский сад и про своих друзей и делился с ним своими
мыслями о том, кем хочу стать, когда вырасту. А он рассказывал мне о своих
делах, и мы вроде бы получали большое удовлетворение от такой беседы. Но уже
через несколько лет отец показал мне, что молчание — величайший дар, и эти
беседы сами собой прекратились. Мне нравится думать, что папа научил меня
тому, что можно хорошо понимать друг друга и без слов и что, если хочешь
разбить яйцо, с ним вовсе не обязательно сначала поговорить. Он показал мне,
что иногда самый лучший выход — держать все в себе, пока не наступит момент,
когда ты сам сможешь решить проблему.
Я не говорю, что это идеальная философия — это далеко не так, но она не так
уж плоха, особенно в той ситуации, когда других альтернатив, кроме как
броситься вниз со скалы, просто нет. Поэтому мы с папой разговаривали только
о самом необходимом. Более того, в последние годы мы старательно создавали
впечатление, что ничего такого необходимого на самом деле и не существует.
Это все, конечно, была неправда и выделывание в стиле мачо, потому что,
звоня маме, я непременно расспрашивал ее про папу, а он всякий раз,
разговаривая с Элен, спрашивал про меня. Это была великолепная система. Мы
использовали наших женщин для перевода нашего молчания и нашей якобы
черствости на язык слов. И вот теперь, когда мои пути и пути моего
переводчика разошлись, я и папа вынуждены были смотреть правде в глаза: его
интересовали мои дела, а меня — его.
Была моя очередь сказать
Итак?
, и мне ничего другого не оставалось, так
как я все еще не понимал, как нам удастся поговорить. В ответ папа промолчал
и медленно отхлебнул чая. Это тоже нравилось мне в отце: все его движения
были медленными и продуманными. Причем так было всегда, сколько я его помню.
Вряд ли я когда-нибудь видел его бегущим. Он не из тех, кто движется по
жизни бегом. Он, скорее, шел по ней твердой походкой. А вот мне, наоборот,
всегда не хватало устойчивости. Я все время шатался, спотыкался, неуклюже
продвигаясь по своему жизненному пути, и эта нехватка спокойствия и
твердости волновала меня. Мне всегда казалось, что, дойдя до того момента в
жизни, когда нужно будет бросить последний взгляд назад, папа сможет сказать
себе:
Независимо от того, что я делал, независимо от того, был ли я прав
или нет, я, по крайней мере, всегда был спокоен и тверд
. А я бы в минуту
своего последнего прощания просто съежился бы от стыда.
— Итак, — осторожно начал он. — Как твои дела?
— Ну... — я искал подходящее слово. Я не хотел врать папе после
того, как он нашел в себе смелость начать разговор. — Я... в порядке.
Он вздохнул и поглядел на телевизор, который не был даже включен.
— Понимаешь, жизнь — непростая штука, — начал он.
— Да, — негромко сказал я.
— Но она того стоит, — продолжал он, словно отвечая сам себе.
Я кивнул:
— Точно.
Затем папа соединил эти два предложения в одно и сказал:
— Жизнь — непростая штука, но она того стоит.
Он сделал еще один долгий, медленный глоток чая и подождал — это, наверное,
было намеком на то, что пора бы и мне внести какой-нибудь вклад в общую
беседу, но я и в самом деле не мог придумать ничего в ответ на его мудрые
слова. Он все сказал верно, и добавить было нечего.
— Все нормально, папа, — сказал я.
Он поднял глаза от своей чашки чая. Наверное, по законам мужского общения, я
должен был отвести взгляд, но я этого не сделал, и мы смотрели друг другу в
глаза слишком долго, испытывая неловкость, хотя это заняло всего несколько
секунд. Он хотел со мной поговорить. Странно, что и я хотел с ним
поговорить. Наверное, если бы все это происходило миллион лет назад и мы
были бы первобытными людьми, то, чтобы разрядить возникшее напряжение, нам
было бы достаточно убить пару бронтозавров, но сейчас у нас не было другой
альтернативы, кроме телевизора.
— Скоро выпуск новостей, папа, — сказал я. — Давай я включу
телевизор.
Он улыбнулся, пожал плечами и сказал:
— Как хочешь.
Я включил телевизор, передал ему пульт, поудобнее устроился в кресле, и мы
оба начали делать вид, что смотрим новости.
To: mattb@c-tec.national.com
From: crazedelaine@hotpr.com
Subject: Ты где-е-е-е-е-е-е?????
Мэтт!
Ты где-е-е-е-е-е-е?????
С любовью,
Элен
Друзья.
У меня было несколько друзей в Нью-Йорке.
Еще несколько моих друзей живут в Испании и во Франции.
У меня даже были друзья и поближе к дому — в Лондоне, Кардиффе и Глазго.
А здесь, в Бирмингеме, у меня был только один друг — Гершвин Палмер, мой
самый старый друг. Раньше у меня здесь было больше старых друзей — целая
компания. Мы вместе учились в Кингс Хит и оставались друзьями до самого
выпуска и даже позже. Среди них были Джинни Паскоу, моя бывшая девушка или
не совсем девушка
— высокая, привлекательная и патологически неспособная
принять правильное решение; Элиот Сайкс — с фигурой, как у регбиста,
громогласным смехом и врожденной способностью всегда приземляться на ноги;
Пит Суини — его страстью были фантастика, музыка и девушки (именно в таком
порядке); Катрина Тернер — самая привлекательная девушка в нашей компании,
которой, кроме того, предрекали самое блестящее будущее и, наконец, Бев Мур
—
ненормальная
, любительница готической музыки, которая никогда в этом не
признавалась, саркастичная и с едким чувством юмора. Если добавить сюда
Гершвина и меня, получалась
великолепная семерка
друзей, которые вместе
пили, которых вместе вышвыривали из ночных клубов и которые вроде как еще и
учились вместе. Мы были друзьями на всю жизнь. По крайней мере, нам так
казалось.
Но, как это в конце концов случается со всеми
друзьями на всю жизнь
, когда
нам исполнилось по восемнадцать-девятнадцать, мы один за другим уехали из
Бирмингема, и пути наши разошлись. Джинни отправилась в Брайтон изучать
живопись — она хотела стать художником; Элиот переехал к своей сестре в
Лондон, потому что хотел работать в рекламе; Пит поступил в университет
Лауборо на факультет физкультуры, потому что не знал, чем еще заняться;
Катрина поступила в университет Лидса на факультет журналистики, потому что
хотела стать следующим редактором журнала
Вог
; а Бев нашла работу в
магазине модной одежды, потому что хотела скопить денег, а потом несколько
лет путешествовать. Встречались мы теперь только раз в год, перед
Рождеством, в баре
Кингс Армс
, служившем неофициальным клубом выпускников
Кингс Хит. Но по мере того как нам становилось все больше за двадцать, даже
рождественские встречи в
Кингс Армс
начали уходить куда-то на обочину, и
это стало ясно только тогда, когда мы все, углубившись в собственные жизни,
поняли, что практически уже не знаем друг друга. Единственным исключением
был никуда не уезжавший из Бирмингема Гершвин.
Я знал Гершвина, названного так в честь великого композитора из-за того, что
его маме нравилась
Голубая рапсодия
, с самого начала средней школы, то
есть уже около восемнадцати лет, и за это время мы никогда не теряли
контакта. Когда большинство из нас поступили в университеты, Гершвин решил,
что хватит с него учебы, и нашел работу в местном фонде здравоохранения.
Тогда мы все считали, что он делает большую ошибку, и прямо говорили ему об
этом. Прежде всего, рассуждали мы, он лишает себя возможности пожить
сумасбродной студенческой жизнью со всеми ее глупостями и удовольствиями. Но
это был только один из возможных подходов. Другой заключался в следующем: к
тому времени, как мы закончили свои университеты, Гершвин уже был
перспективным менеджером среднего звена, отвечающим за бюджеты в сотни тысяч
фунтов, тогда как мои максимальные достижения на тот момент включали в себя
лишь должность второго заместителя редактора раздела
Искусство
в
студенческом журнале и умение смотреть одну и ту же часть сериала
Соседи
дважды в день и при этом находить ее великолепной. Благодаря своему выбору
Гершвин первым из нас выполнил все основные пункты жизненной программы
настоящего взрослого
. Он первым из нас начал зарабатывать настоящие
деньги, тратить их и ездить на нормальной машине, а не на развалюхе, которая
держится только на скотче и добром слове. Он был первым из нас, кто купил
дом в кредит и первым завел роман продолжительностью больше двух лет — с
Зоей, любовью своей жизни, которую встретил в ночном клубе. И он первым из
нас вступил в брак — в двадцать четыре года.
Свадьба Гершвина — на которой я был шафером — стала для меня незабываемым
событием, причем во многом из-за того, что это был последний раз, когда мы
все всемером собрались вместе, чтобы что-то отпраздновать, приехав из разных
уголков земного шара, куда нас разбросала судьба. Хоть где-то в глубине
моего сознания и вертелась мысль, что Гершвин еще слишком молод для
женитьбы, я был очень горд, потому что это была свадьба моего лучшего друга.
В то время как все, кого я знал (включая меня самого), делали все возможное,
чтобы сохранить подобие студенческого образа жизни, Гершвин, смело
вступающий в мир семейной жизни, собственного дома, карьеры и — в скором
времени — детей, был настоящим первопроходцем, бесстрашно идущим туда, где
не ступала нога никого из нас. Даже тридцать лет ему должно было исполниться
раньше, чем мне, пусть всего на несколько недель.
— Мэттью Бэдфорд!
— Гершвин Палмер!
— Ах ты поросенок!
— Ах ты лысый хрен!
Это было наше стандартное приветствие, которое мы не могли произносить без
смеха. У Гершвина не было причин считать меня толстым, потому что до этого
мне было еще далеко, хоть я и несколько потерял форму в силу разных
обстоятельств, и точно так же сам он, несмотря на залысины на висках, был
еще далек от того момента, когда ему понадобится парик.
Я позвонил Гершвину на работу, чтобы сообщить о своем приезде, и он настоял
на том, чтобы я приехал в центр и мы вместе пообедали. Увидев друг друга, мы
почти (но не совсем) обнялись и долго хохотали, чтобы не показать, как мы
рады видеть друг друга. Последний раз я виделся с Гершвином около года
назад, когда прилетал по делам в Лондон и заезжал в Бирмингем повидать
родителей. Я провел тогда в Бирмингеме меньше двух дней, но все-таки выкроил
время для встречи с Гершвином. С тех пор мы иногда переписывались по
электронной почте или посылали друг другу открытки, но не состояли в
регулярной переписке. Правда, это не играло никакой роли: иногда дружба
остается крепкой, как бы мало внимания ей ни уделяли, и у нас с Гершвином
был как раз такой случай.
Мы оба отступили назад, чтобы лучше рассмотреть друг друга. Гершвин был одет
в темно-серый костюм, белую рубашку и темно-синий галстук. Он выглядел
абсолютно так, как должен выглядеть менеджер среднего звена, кем он и был на
самом деле. Но я знал, что в глубине души Гершвин все еще оставался тем же
самым шутником Гершвином, который мог пить пиво через нос, знал все слова
дурацкой песни группы
Бостон
Больше, чем чувство
и готовил лучшие в мире
бутерброды с яйцом и беконом. Я сразу почувствовал облегчение.
Если те, с
кем я вместе вырос, в порядке, значит, и со мной все будет в
порядке
, — подумал я. И глядя на Гершвина и убеждаясь, что руки, ноги
и голова у него на месте, я понимал, что и у меня все должно быть нормально.
Когда мы вышли на улицу, было холодно и моросил дождь. По предложению
Гершвина мы отправились в одну из новых кофеен, которые в последние пару лет
росли как грибы.
Двигаясь по Корпорэйшн-стрит в сторону Нью-стрит, мы с Гершвином
разговаривали о музыке и футболе, оставив на потом вопросы вроде
Ну и как
твои дела?
Когда это
потом
настало, я спешно начал задавать Гершвину
вопросы, чтобы помешать ему начать расспрашивать меня. Я еще не был готов
рассказать ему про нас с Элен.
— Как Зоя?
— Хорошо. Все еще работает медсестрой.
— Нравится ей?
Он повел плечами.
— Не очень. Скучает по Шарлотте. Моя мама сидит с ней днем, но... Ну,
ты понимаешь: она приходит с работы и чувствует, что чего-то недодает
Шарлотте, и от этого у нее комплекс вины. Ну да ладно...
— А как моя красавица — крестница? — спросил я, не позволив
Гершвину задать свой вопрос, что он уже собирался сделать.
— Великолепно. Ей почти четыре — в сентябре пойдет в школу. — Он
засмеялся. — Она будет скакать от радости, когда узнает, что ты
приехал. Она называет тебя
папин друг Мэтт, который дарит хорошие подарки
.
Она уже определила свои приоритеты...
— А как работа? — перебил его я.
— Дерьмо. Мне надоело, я устал, все достало. Я только что сказал, что
мне надоело? Но ты же знаешь, все ненавидят свою работу, так ведь? Тогда что
толку ныть?
После этого я выяснил еще кое-какие подробности о жизни Гершвина: да, его
мама и папа в порядке; да, его сестра, Андреа, тоже в порядке; нет, кошка
Твити не в порядке — ее задавила машина. Я уже заподозрил, что Гершвин
начинает понимать, что я использую классическую стратегию уводящих в сторону
вопросов, чтобы не жаловаться на свои проблемы, как мы подошли к цели.
Хотя было еще только начало первого, в кафе уже толпилось немало народу, в
основном тощие студенты, которые забредали сюда по пути из университета
Астон в центр города. Все они имели нездоровый вид, как будто питались
одними только сигаретами, кофе и время от времени экзаменационным стрессом.
Ожидая свой кофе, мы с Гершвином поднятием бровей среагировали на появление
легкомысленной красотки, убиравшей столик позади нас. Копна волос у нее на
голове была стянута в хвост, который угрожал вот-вот рассыпаться, а ее
отрешенная улыбка едва не вызвала у меня желание пустить слезу оттого, что
такие девушки еще существуют. С чашками в руках мы прошли к высоким стульям,
мудро расположенным у окна на улицу — чтобы такие, как мы, тридцатилетние
мужики могли без дрожи в коленках рассматривать девушек, которым еще далеко
до этой даты.
— Итак... — произнес Гершвин, доставая пачку сигарет.
— Я думал
...Закладка в соц.сетях
