Жанр: Любовные романы
Шепот в ночи
...тся, лежа на полу. Мы
поспешили наверх и остановились у двери в мою комнату.
— Она все превращает в грязь. — Гейвин опустил глаза.
— Это неправда, если ты заботишься о том человеке, который с тобой,
Гейвин, тогда это прекрасно, нам нечего стыдиться, — сказала ему я. Он
улыбнулся, и я поцеловала его в губы.
— Спи крепко, — пожелал он. — И смотри, чтобы тебя не съели
клопы.
— И смотри, чтобы тебя не съели клопы, — повторила я и вошла к
себе.
Теперь, когда мы приняли решение, стало легче на душе. Я с облегчением
зевнула, зная, что скоро мы избавимся от Ферн. Мне было жаль, что наше
пребывание в этом особом раю вот так кончилось, но когда-нибудь все
вернется, заверила я себя. Я не надолго позволила себе выбраться из-под
этого тяжелого проклятья, которое лежало на мне как неподъемный камень.
Но мне следовало быть осмотрительней. Мне следовало бы ожидать, что найдется
способ, чтобы не пропустить в нашу жизнь солнечный свет. Крик Гейвина вывел
меня из приятных грез.
— Кристи, быстро иди сюда, — закричал он от двери. —
Джефферсону плохо!
— Что, Гейвин?
— С ним что-то серьезное! — воскликнул он. Ужас на его лице
заставил мое сердце остановиться, и я мгновенно выскочила из постели.
Тени сгущаются
— Джефферсон, что случилось? — закричала я, не в состоянии
сдержать тревогу в голосе. Джефферсон лежал на спине неестественно
выпрямившись, его вытянутые руки плотно прижались к бокам. Его рот был
открыт настолько, что Джефферсону удавалось только тихо стонать. Челюсти у
него выглядели опухшими, а кожа вокруг туго натянутой.
— Только он начал стонать, вот как сейчас, — объяснил
Гейвин, — как я сразу проснулся. Когда я спросил его в чем дело, он все
продолжал стонать. Потом он начал звать тебя.
Я пощупала лоб у Джефферсона.
— Он весь горит!
— Кристи... — позвал Джефферсон, его глаза вдруг открылись, и он
увидел меня. В его глазах было столько боли и страданий, что у меня просто
сердце разрывалось.
— Что с тобой, Джефферсон? Что болит?
— Мою шею как будто кто-то сжимает, — пожаловался он. Джефферсон
закрывал и открывал глаза, когда говорил, словно каждый звук требовал от
него огромных усилий. — И лицо тоже болит. Останови это, Кристи,
помоги!
— У него болит лицо? Что... Чтобы это могло быть? — спросила я Гейвина. Он пожал плечами.
— Может, это грипп?
— У него определенно жар, — сказала я. Губы Джефферсона были
совершенно сухими, а язык — бледно-розовым.
— Холодно, — с трудом произнес Джефферсон. — Брр...
— Тебе холодно? — спросила я его, и он кивнул.
— Я его укрою своим одеялом поверх его, — сказал Гейвин и быстро
взял со своей кровати одеяло, которое дала тетя Шарлотта. Мы укрыли им
Джефферсона и подоткнули со всех сторон. Но его все еще трясло.
— Холодно! — повторил он.
— Сегодня такая теплая ночь, — изумленно прошептала я. — Как ему может быть холодно?
Я принялась энергично растирать его руки и плечи.
— Это... из-за лихорадки, — сказал Гейвин.
— Он выглядит совершенно больным. У него такая бледная кожа, и почему
он так напряженно вытянулся? Он жесткий как доска. Вот пощупай его руки,
Гейвин. Ему нужно измерить температуру. Интересно, у тети Шарлотты есть
термометр?
— Может быть, но я сомневаюсь, — сказал Гейвин.
— Нужно срочно что-то делать. Я разбужу тетю Ферн и попрошу ее
взглянуть на него.
— Сомневаюсь, чтобы она знала, что надо делать. Не трать понапрасну
время.
— Но, может, ее приятель знает. Он кажется умным.
— Он не может быть умным, если приклеился к Ферн.
— У меня болят глаза, Кристи, и горло тоже, — пожаловался
Джефферсон. — Больно глотать и поворачивать голову.
— Клянусь, это определенно грипп, — сказал Гейвин. — Когда у
меня был грипп, я чувствовал себя так же.
— А что делала твоя мама? — спросила я. Я была напугана, как
никогда за прошедшие дни. — У меня тоже был грипп, но я не помню, чтобы
это было вот так.
— Она вызвала врача, а он сказал ей давать аспирин и много пить. Через
день с небольшим я уже чувствовал себя лучше. Не волнуйся, — успокаивал
меня Гейвин, — я уверен, здесь ничего страшного нет.
— Все-таки лучше попросить тетю Ферн и ее приятеля посмотреть
Джефферсона, как ты думаешь?
Видя, как я нервничаю, Гейвин неохотно кивнул.
— Я терпеть не могу упрашивать ее о чем-либо, — пробормотал он.
— Останься с Джефферсоном, — сказала я и пошла в комнату к тете
Ферн.
В этот поздний час коридор освещала одинокая керосиновая лампа. Из-за теней
коридор казался длиннее. Я быстро пробежала по коридору и постучала в дверь
тети Ферн. Ни она, ни ее приятель не ответили. Может, они все еще внизу,
подумала я. Дрожащий свет от маленького огонька лампы заставлял тени плясать
по стенам вокруг лестницы. Я решила постучать еще раз, но громче.
— Тетя Ферн? Ты там? Тетя Ферн...
Я услышала звук, похожий на звук падения лампы. Что-то разбилось, упав на
пол. Шум сопровождался проклятиями.
— Что, черт возьми, это такое? — послышался крик Ферн, и затем
дверь резко распахнулась. Тетя Ферн едва держалась на ногах. Она была
совершенно обнажена с растрепанными волосами и полуоткрытыми глазами.
— Чего тебе надо? Сейчас ночь! — недовольно рявкнула она, чуть
шире раскрывая глаз с каждой фразой. — Зачем колотишься в нашу дверь?
— Это из-за Джефферсона, тетя Ферн. Он заболел. У него высокая
температура, и он жалуется на боль в шее и лице. Мы не знаем, что
предпринять.
— Что там? В чем дело? — донесся голос Мортона. Он зажег другую
лампу и сел.
— Это мой брат, — объяснила я, глядя мимо тети Ферн. — Он
заболел.
— И что? — закричала Ферн, прикрывая руками грудь. — Дети
вечно болеют.
— Его тошнило? — спросил Мортон.
— Нет, у него болит шея и горло и...
— Значит, у него простуда или еще что-нибудь подобное, — сказала
тетя Ферн. Она с отвращением поморщилась. — Из-за этого ты будишь нас
среди ночи.
— Ему больно.
— Может, у него какой-нибудь грипп? — предположил Мортон.
— Да. Гейвин тоже так думает.
— Дай ему аспирин, — посоветовал Мортон. — Это все, что ты
можешь сейчас сделать.
— Дай ему аспирин, — согласилась тетя Ферн и хотела закрыть дверь.
— Но я не думаю, что у них есть здесь аспирин, — простонала
я. — Я боюсь за него, тетя Ферн. Правда.
— Проклятье! — воскликнула она.
— У тебя же есть аспирин в сумочке, Ферн, — вспомнил
Мортон. — Мы же купили несколько дней назад, когда проснулись после
пьянки в Бостоне, помнишь?
— Что? А, да, да. Подожди немного, — она с трудом пошла назад к
кровати. — Я забыла, куда я положила сумочку, — простонала
она. — Может, я оставила ее внизу?
— А я откуда знаю? Я едва помню, что я там был, — ответил Мортон и
уронил голову назад на подушку, словно она была налита свинцом.
— Как же ты мне надоела, — проворчала тетя Ферн. Она озиралась,
ища сумочку.
— Вот она! — закричала я, указывая на туалетный столик.
— Что? Ах, да! — Она взяла ее и начала копаться в ней. — Я не
вижу его.
Мое сердце окаменело. Насколько я знала, тетя Ферн могла просто выбросить
этот аспирин.
— Пожалуйста, поищи получше, тетя Ферн. Он — очень болен. Ему нужен
аспирин.
Ее лицо засветилось злорадством.
— Вечно тебе или Джефферсону что-нибудь нужно, — проговорила она.
Я опустила глаза, боясь, что она просто вышвырнет меня. — Черт, черт,
черт, — сказала она и со злостью вывернула сумочку наизнанку и
опустошила ее. — Вот он, — наконец нашла она маленький
пузырек. — Возьми и убирайся отсюда к дьяволу, мы хотим покоя и сна.
Я схватила аспирин и быстро повернулась к двери.
— Не забудь захлопнуть дверь. И хорошенько поняньчись с ним, как они с
тобой нянчились! — прокричала она мне вслед.
— Что они сказали? — спросил Гейвин, когда я вернулась.
— Дать ему аспирин.
— Хотя бы пришли и взглянули на Джефферсона, — пробормотал он.
— Ни один из них не в состоянии смотреть на кого-либо. Хорошо хоть
Мортон заставил тетю Ферн найти мне аспирин.
Я принесла Джефферсону стакан и достала ему две таблетки, но когда я
положила их ему в рот, он закричал, что не может глотать.
— Очень больно, Кристи! Больно!
— Что нам делать, Гейвин? Если он не может глотать...
— Раствори аспирин в воде. Я помню, как моя мама делала так, когда я
был маленьким, — сказал он.
Я быстро сделала так, как посоветовал Гейвин, и поднесла стакан к губам
Джефферсона. Я начала лить жидкость ему в рот маленькими порциями, но как
только она попадала в горло, у Джефферсона начался приступ удушья — все тело
сотрясалось, а глаза почти вылезли из орбит.
— Гейвин! — закричала я. — Он задыхается от воды!
Гейвин схватил Джефферсона на руки.
— Спокойно, приятель, спокойно, — успокаивал он, держа Джефферсона
вертикально, и слегка похлопал его по спине.
— Что случилось? Это же просто вода и толченый аспирин! — сказала
я.
— Просто не в то горло попало, — спокойно сказал Гейвин. —
Пусть он отдышится, и мы попробуем еще раз.
Мои пальцы дрожали, когда я во второй раз поднесла стакан к губам
Джефферсона. Казалось, он умирает, он едва двигался.
— Джефферсон, открой рот, ну немного, — умоляла я. Его губы
оставались сомкнутыми, глаза — закрытыми. — Джефферсон!
— Может, лучше, если он поспит, — предложил Гейвин.
Я испуганно покачала головой. Мое сердце глухо стучало. Я никогда не видела
Джефферсона в таком состоянии, даже когда у него были корь и ветрянка.
— Не похоже это на грипп, Гейвин. У тебя не было такого с горлом, когда
ты болел гриппом, так ведь? Я знаю, что у меня не было.
— У меня один раз сильно болело горло... У меня были даже волдыри. Может, и с ним то же самое.
— Если мы не дадим ему аспирин, лихорадка его не отпустит, —
простонала я.
— Дай, я попробую, — предложил Гейвин. Он удерживал Джефферсона в
сидячем положении и поднес к его губам стакан.
— Давай, приятель. Выпей немного, — сказал Гейвин. Джефферсон
заморгал и открыл рот так, что Гейвин смог залить туда тонкой струйкой воду
с аспирином. Еще раз, когда вода попала ему в горло, он начал ужасно
задыхаться, но Гейвин удерживал его, и Джефферсон смог проглотить немного
жидкости. Затем он обмяк.
— Снова уснул. Давай подождем, пока не проснется, и попытаемся еще раз,
Кристи.
Мы сели и стали наблюдать за ним. Каждый раз, когда Джефферсон открывал
глаза, нам удавалось влить в него немного жидкости, но каждый глоток
провоцировал еще большее удушье. Постепенно Джефферсон выпил весь аспирин.
Но, несмотря на это, я решила быть все время рядом с ним и надеялась, что он
заснет.
— Я тоже посижу, — сказал Гейвин. Джефферсон закрыл глаза, но не
засыпал долго. Он стонал и плакал почти всю ночь. Вскоре, когда Джефферсон
наконец уснул, заснули и мы с Гейвином.
Забрезжил рассвет, серый, мрачный, тревожный. Я открыла глаза и осмотрелась.
На мгновение все вокруг показалось каким-то страшным сном. Л решила, что,
возможно, я пришла сюда во сне. Затем я увидела Гейвина, который так и сидел
на своей кровати, опустив голову и закрыв глаза. Он тоже крепко уснул. Я
медленно наклонилась над Джефферсоном. Несмотря на глубокий сон, он выглядел
странно. Словно он видел какой-то забавный сон. У него на губах застыла
неподвижная улыбка, а брови были подняты. Но что-то в нем мне говорило, что
это не просто улыбка, вызванная радостными воспоминаниями. Нет, изгиб его
губ и застывшие брови вызвали дрожь в моих руках и губах.
— Гейвин, — прошептала я. — Гейвин, проснись. Я подергала его
за ногу. Он открыл глаза и потянулся.
— Привет, — сказал Гейвин. — Как он?
— Взгляни на него, Гейвин.
Гейвин наклонился и посмотрел на Джефферсона.
— Забавно.
— Это странно, а не забавно. Джефферсон?
Я потрогала его лоб. Лихорадка не прогрессировала, и я решила, что это
хороший признак, но когда он открыл глаза, то его взгляд выражал
неподдельный ужас.
— Джефферсон?
Он застонал сквозь сомкнутые губы. А затем его тело вдруг затряслось.
Казалось, он дотронулся до оголенного электропровода. При виде Джефферсона в
таких конвульсиях, у меня перехватило дыхание. Даже Гейвин онемел на
мгновение. И я закричала:
— Джефферсон!
Гейвин бросился к нему и обнял его. Пот градом катился по лбу Джефферсона, а
на правом виске и щеке выступила испарина. Из угла рта потекла слюна.
Он начал давиться и затем, закатив глаза, обмяк в руках Гейвина.
— Гейвин!
Гейвин в оцепенении опустил Джефферсона на кровати и приложил ухо к его
груди.
— Сердце бьется очень сильно.
— Его нужно отвезти к врачу... в больницу. Вновь охваченная паникой, я
выскочила из комнаты и закричала изо всех сил:
— На помощь! На помощь! Тетя Ферн! Тетя Шарлотта! Кто-нибудь!
На мой крик из своей комнаты выбежала Шарлотта, следом за ней, натягивая на
ходу брюки, выскочил Лютер.
— Что случилось, дорогая? В чем дело?
— Джефферсон! Он очень болен! Он умирает! — выпалила я и
заплакала. Лютер прошел в комнату посмотреть.
— Что, черт возьми, значит весь этот шум? — закричала тетя Ферн,
высовывая голову из дверей.
— Джефферсон заболел, — сообщила ей Шарлотта.
— О, нет, только не это. Дайте ему аспирин и прекратите орать. Здесь
есть два человека, которым нужен спокойный сон, — сказала она и
хлопнула дверью.
— Лютер хочет отвезти нас в больницу прямо сейчас, — сказал
Гейвин, выходя из комнаты. — Он говорит, что видел такое раньше.
Я посмотрела на Лютера, стоявшего за его спиной. Его лицо было обеспокоено,
глаза потемнели.
— Лютер, что это? Что с моим братом?
— Это, конечно, не точно, — медленно проговорил он, — но
подобное случилось как-то с моим двоюродным братом. Френш около тридцати лет
назад, после того как порезался о ржавый плуг.
— Что?.. — переспросила я, с замирающим сердцем. Мы с Гейвином
переглянулись. — Этот порез на его ноге, — сказала я. Гейвин
кивнул. Я повернулась к Лютеру. — Что случилось с твоим двоюродным
братом, Лютер?
— Он подхватил столбняк, — ответил Лютер и покачал головой. Он не
продолжил свой рассказ. Я знала, что это означает, что его двоюродный брат
умер.
В ужасе я бросилась к себе и принялась одеваться. У меня тряслись руки,
когда мы с Гейвином заворачивали Джефферсона в одеяло. Гейвин вынес его, и
мы пошли по коридору к ступенькам. Все это время Джефферсон не открывал глаз
и не произнес ни единого звука. Мое сердце тяжело билось, когда я следовала
за ними, не поднимая головы.
Я понимала, что все это моя вина. Если бы я не сбежала и не забрала бы с
собой моего младшего брата...
На нем нет проклятья, думала я, но на мне, на моей стороне семьи. Я не имею
права тащить его за собой под это темное облако и подставлять под тот же
холодный дождь. Было очевидно, что кого бы я не коснулась, все начинают
страдать.
— О, Боже, Боже, — причитала Шарлотта позади меня, заламывая руки. — Бедный мальчик!
— Что, черт возьми, происходит? — услышали мы тетю Ферн, когда
были уже на лестнице.
Лютер уже вышел, чтобы подогнать к крыльцу грузовик. Ни я, ни Гейвин не были
в настроении разговаривать с тетей Ферн. Мы не обратили на нее внимание и
продолжали спускаться по лестнице.
— Мне скоро понадобится кофе! — заорала она.
— Не давайте ей ничего, тетя Шарлотта, — попросила я, когда мы
дошли до конца лестницы. — Даже стакана воды. Она этого не заслужила.
Тетя Шарлотта кивнула, но ее внимание и забота были обращены к Джефферсону.
Она проводила нас до грузовика.
— Ты сядешь с ним впереди, — сказал Гейвин, — а я сяду в
кузов. Ты забирайся первой, а потом я передам тебе Джефферсона.
Лютер подошел к нам, чтобы помочь, но Гейвин взял ситуацию под свой
контроль. Он аккуратно посадил Джефферсона мне на колени. Его голова удобно
устроилась на моей груди, и я укачивала Джефферсона, пока Лютер забирался
назад в грузовик.
— О, Боже, Боже, — причитала тетя Шарлотта, стоя в стороне.
Гейвин прыгнул в грузовик, и мы тронулись по разбитой дороге.
— Нам придется ехать до Лингбурга, — сказал Лютер. — Только
там ближайшая больница, а этому малышу сейчас именно она и нужна.
Я не ответила. Я не могла глотать. Все, на что я была способна, это только
кивать и смотреть на болезненное выражение лица моего братика. Его губы чуть-
чуть разомкнулись, но глаза были плотно закрыты и неподвижны.
О, мама, — плакала я в душе, — я не думала, что все так обернется. Прости меня, прости
.
Я не почувствовала слез, пока слезинки не закапали у меня с подбородка
Джефферсону на щеку.
Я откинулась назад, глубоко вздохнула и начала молиться. Я услышала, как в
заднее окошко постучал Гейвин, и обернулась.
— Ты в порядке? — спросил он.
Ветер развевал его волосы. В глазах я увидела твердую уверенность. Я
попыталась заговорить, но не смогла справиться с дрожью губ. Я покачала
головой и снова уставилась вперед на бегущее навстречу шоссе. Я взглянула на
Лютера. Он вел грузовик с предельной скоростью. Мотор пыхтел и чихал, но
Лютер не сводил глаз с дороги, как человек, уже повидавший смерть, он бежал
от воспоминаний, которые воскрешали эти события.
Казалось, прошло несколько часов, прежде чем мы увидели дорожный знак,
который сообщал, что мы приближаемся к больнице. Затянутое облаками небо
становилось все темней и темней. Я видела, как ветер раскачивает деревья.
Водители машин зажигали фары, потому что стало очень темно. Я не
сомневалась, что раньше чем мы приедем в больницу, нас застанет сильный
ливень, но все, что нам досталось, это несколько капель на ветровом стекле.
Когда наконец перед нами появилось здание больницы, я позволила себе
перевести дух. Охранник рассказал нам, где находится пункт неотложной
помощи, и мы поехали прямо туда. Как только грузовик остановился, Гейвин
выпрыгнул из кузова и открыл дверь машины. Все это время Джефферсон не
просыпался и не произносил ни звука. Гейвин аккуратно и бережно взял
Джефферсона на руки с моих колен. Затем и я, выбравшись из кабины,
последовала за ним к двери пункта неотложной помощи.
— Что случилось? — спросила нас медсестра, когда мы вошли.
— Думаем, что это столбняк, — сказал Гейвин. Она вышла из-за своей
стойки и дала знать другой медсестре, чтобы та привезла каталку. Гейвин
положил Джефферсона на нее, и обе медсестры быстро занялись делом: одна
одела Джефферсону на руку прибор для измерения кровяного давления, а другая
прослушивала сердце. Они озабоченно переглянулись, и одна из них быстро
повезла каталку в смотровой кабинет, откуда в этот момент вышел молодой
врач. Я последовала за ними.
— Ну, что у нас здесь? — спросил он.
— Мой брат сильно заболел, — объяснила я. — Он порезался
несколько дней назад о гвоздь, и мы думаем, что, может быть столбняк.
— Ему делали противостолбнячную прививку? — спросил доктор.
— Не знаю, — ответила я. — Не думаю.
— Чем он порезался? — Доктор поднял веко у Джефферсона и осмотрел
зрачок.
— О ржавый гвоздь... полагаю, — сказала я. Доктор резко перевел
взгляд на меня.
— Так, а где ваши родители? Это ваш отец? — спросил он, кивая на
Лютера, который вместе с Гейвином ждал в конце коридора.
— Нет, сэр.
Первая медсестра что-то ему зашептала, и они вкатили Джефферсона в смотровой
кабинет. Следом вошел доктор. Я тоже пошла было за ним, но вторая медсестра
меня остановила.
— Подождите здесь. Подойдите к регистратуре, вот туда, и дайте всю
необходимую информацию приемной медсестре.
— Но...
Она закрыла дверь, прежде чем я успела что-либо возразить. И мое сердце так
сильно билось, и я боялась, что следующим пациентом на каталке окажусь я.
Слезы жгли мне глаза, и я попятилась назад.
— Что они сказали? — спросил Гейвин.
— Они хотят, чтобы мы подождали здесь. А я должна дать информацию
медсестре в регистратуре.
Он взял меня за руку, и мы подошли к регистратуре. Лютер сел на стул в холле
и уставился на нас с выражением ужаса на лице. Я оглянулась на закрытую
дверь смотрового кабинета.
Мой маленький брат умирает в той комнате, думала я. Я везла его сюда на
своих руках. Он держался за меня и доверял мне с того самого момента, как мы
покинули Катлерз Коув, а теперь он лежит в незнакомой комнате без сознания.
Мои плечи затряслись, и все тело вздрагивало. Гейвин обнял меня за плечи.
— С ним все будет в порядке. Не волнуйся! — говорил он.
— Кто из вас приходится родственником пациенту? — спросила
медсестра из регистратуры.
— Да, мэм, — сказала я, вытирая глаза. — Я его сестра.
— Так, заполните, пожалуйста, этот бланк. Имя и адрес напишите
здесь, — она указала авторучкой.
Я взяла этот листок и посмотрела. Глаза застилали слезы, все плыло, слова
сливались.
— Это необходимо заполнить, — более твердо сказала она, видя, что
я не решаюсь.
Я снова вытерла глаза и вздохнула. Я кивнула и начала писать. Я заполнила
все, что могла, но когда надо было написать имена родителей или опекуна, я
оставила там пропуск. Она сразу же это заметила.
— Почему вы не вписали имен ваших родителей здесь? — спросила она.
— Они умерли, мэм.
— Так... сколько вам лет?
— Шестнадцать.
— Это ваш опекун? — спросила она, кивая на Лютера, который сидел,
не двигаясь и не произнося ни слова.
— Нет, мэм.
Ее это начало раздражать.
— С кем вы и ваш брат сейчас проживаете, мисс? — спросила она.
— Ни с кем, — ответила я.
— Ни с кем? — Ее смущенная улыбка быстро превратилась в сердитое
выражение. — Я не понимаю. Нам нужна эта информация.
Я не могла удержаться и громко расплакалась. Даже объятия Гейвина не
успокоили меня. Он помог мне сесть рядом с Лютером, держа меня в своих
объятиях. Я уткнулась ему в плечо. Медсестра больше не задавала вопросов и
ничего не требовала. Некоторое время спустя я перестала плакать и немного
успокоилась. Я села, облокотившись на спинку стула, и закрыла глаза. Когда я
открыла их, я почувствовала себя оглушенной и онемевшей от всех этих
событий.
До этого момента я не осознавала, что в больнице есть люди кроме нас. Но
повернувшись, я неожиданно увидела пациентов в приемной: мужчину с
окровавленной повязкой на лбу, другого в инвалидной коляске с запрокинутой
головой и закрытыми глазами. Вокруг нас была суета. Повсюду сновали
медсестры и врачи. Помощник медсестры отвозил пациентов в отделение
флюорографии. У лифта в коридоре стояли люди, которые, видимо, пришли
навестить больных.
Наконец, после бесконечного ожидания из смотрового кабин
...Закладка в соц.сетях
