Жанр: Любовные романы
Один-ноль в пользу женщин
...лли.
В этот момент я понимаю, что так и не сказала подругам о своем предстоящем
визите к доктору Франклину. Я сделала это специально. Сейчас неподходящий
момент, чтобы рассказывать о существовании человека, который будет
заниматься моим психическим здоровьем. Подожду, пока Элли вернется из
поездки.
— Лекси не смогла бы жить в Майами, — смеется Элли. — С такой-
то влажностью! Что бы она делала со своими волосами?
— К тому моменту мы все наденем парики, — говорит Лола.
— Вы слышали, есть японский перманент, распрямляющий волосы? —
спрашивает Грейс. — Лекси, это как раз для тебя. Процедура занимает
пять часов и стоит пятьсот долларов, но волосы остаются прямыми навсегда. Ну
или пока они не отрастут, то есть четыре — шесть месяцев, в зависимости от
скорости роста.
— Как здорово! — говорит Лола. — Лекси, ты обязательно должна
попробовать.
— Ни за что! Я не могу.
— Почему? — удивляется Элли. — Сэкономила бы кучу времени,
которое тратишь на укладку, и не одну сотню долларов на средствах для волос.
— А если однажды я проснусь и захочу локоны?
— Но ты никогда не делаешь локоны! — настаивает Грейс.
— А вдруг! Встану утром, и... Но у меня будут прямые волосы. Целых
шесть месяцев! Я не могу так себя ограничивать!
Сообщение для доктора Келли
Когда Элли уходит, Грейс хватает свой мобильный.
— Извините, — говорит она. — Мне нужно найти Майкла. Мы
собираемся к его родителям на ужин, и я не знаю, когда он планирует уйти.
Грейс общается с Майклом Келли уже четыре года. Три с половиной из них она
мечтает выйти за него замуж.
Они познакомились в госпитале Филадельфии. Грейс получала там степень
магистра по медицинскому уходу, а Майкл заканчивал последипломную
хирургическую подготовку. С его внешностью он должен был бы позировать для
рекламы одежды Томми Хилфигера, а не резать пациентов скальпелем. Если Грейс
выйдет замуж за Майкла, она станет Грейс Келли — настоящей филадельфийской
принцессой.
У совета подружек о Майкле противоречивое мнение. Нам он нравится, но мы его
не любим. Не любим, потому что он так и не сделал предложения Грейс, и это
ее расстраивает. А такое состояние подруги заставляет нас сомневаться в его
мотивах, методах и, временами, в мужской зрелости. Но, как и все женщины, мы
пассивно-агрессивны в своих чувствах по отношению к Майклу.
Грейс не подталкивает Майкла к женитьбе. Она лишь тонко намекает. Имея свою
квартиру, большинство ночей она проводит у него и надеется, что в конечном
счете он сделает ей предложение. На ее намеки Майкл иногда реагирует, а
бывает, и игнорирует их. При этом их родители мечтают о внуках. Четыре
жителя Филадельфии ирландского происхождения, мечтающие о внуках, — это
как группа захвата, спасающая заложников. У них есть цель, предельный срок и
целый арсенал средств под рукой. Вот почему Грейс любит ужинать с родителями
Майкла.
— Думаю, миссис Келли снова заговорит о свадьбе, — произносит
Лола. Грейс пожимает плечами, словно уже не рассчитывает на
поддержку. — А Майкл разозлится и опять не станет обсуждать это.
— А ты уверена, что хочешь замуж за Майкла? — спрашиваю я.
— Что? — Грейс не слышит меня, потому что ждет, когда же любовь
всей ее жизни ответит на звонок. — Лекси, конечно, я уверена.
— Почему?
— Что?
— Почему ты хочешь за него замуж?
Грейс выключает телефон и говорит:
— А что мне остается делать? Искать кого-то другого? Я не представляю,
как это — начать все заново!
— Разве ты не должна была ответить, что хочешь замуж за Майкла, потому,
что любишь его? — осторожно интересуюсь я.
— Конечно, люблю, — огрызается Грейс.
— Хорошо, но у тебя есть право выбора.
— Не у каждой из нас есть обязательства, — косится на меня
Грейс. — Лекси, почему бы тебе не сказать правду? Тебе не нравится
Майкл. Как и тебе, Лола.
— Мы его почти не видим, — пожимаю я плечами. — В этом
тысячелетии мы с ним даже ни разу нормально не поговорили.
Лола скрещивает руки на груди и недовольно смотрит на меня:
— Почему, Лекси? Почему?
Я понимаю, о чем спрашивает Лола. Почему я постоянно завожу этот разговор?
Решаю сменить тактику и интересуюсь:
— А как ты хочешь, чтобы он сделал тебе предложение?
— Невозможно объяснить мужчине, как это сделать, — говорит
Лола. — Это их звездный момент. Они считают, что предложение — великий
поступок. Но на самом деле это всего лишь вопрос. И чаще всего ответ
известен заранее. Почему-то этому событию стали придавать такое огромное
значение. Считается, что женщина должна быть тронута, удивлена и так далее.
И приходится ведь изображать... Это самое последнее в отношениях, о чем
думает мужчина. Не забывай об этом. Они не планируют свадьбы, не выбирают
приглашения, торт или зал для торжества. Им всего лишь нужно найти смокинг,
а это разве сложно? В общем, вот что я хочу сказать: нужно дать им
возможность обдумать предложение руки и сердца. Позволить последний раз
проявить независимость.
— Это сложно, — говорит Грейс, и я киваю, соглашаясь.
— Ладно, — произносит Лола, и тут звонит мобильный Грейс. Это
Майкл — и она прощается с нами, выходит на улицу и останавливает
такси. — Нужно проверить, все ли готово к ужину, — говорит Лола.
Встает и направляется на кухню. Я смотрю вслед подруге — она идет уверенно,
но без легкости, будто несет на плечах тяжелый груз. И хотя Лола всегда
окружена людьми, иногда мне кажется, что она одинока.
— Те amo, Lola! — кричу я ей.
— Я позвоню тебе позже, — отвечает она через плечо.
Заседание совета подружек закончено.
Сейчас четыре часа, а это значит, что стемнеет еще не скоро и я успею дойти
до
Санг-ке
на пересечении Девятой и Вайн в китайском квартале. На улице
холодно, но мне очень хочется супа с обжаренной свининой. Это не обычный суп
из тех, что указаны в меню. Я прошу приготовить его без лапши и обязательно
добавить китайской капусты. Сочные кусочки обжаренной свинины, пельмени,
слепленные вручную, и китайская капуста с чесноком — все это в ароматном
дымящемся бульоне. Женщина, выдающая заказы, уже узнает меня в лицо, хотя
имени не знает. Я всегда заказываю одно и то же. Когда захожу в ресторан,
она спрашивает:
— Суп спэй ша? С собой? Пять долларов. — Что ж, это неплохое
предложение.
Возвращаясь из
Санг-ке
, я поворачиваю на углу Пятнадцатой улицы и Локает и
захожу в видеосалон. Выбираю два фильма:
Неуязвимый
и
Шестое чувство
— и
становлюсь в очередь у прилавка.
Когда подходит моя очередь, протягиваю парню за стойкой карточки с названием
фильмов. Он приносит диски и что-то набирает на клавиатуре.
— Семь долларов.
— А как же мое имя? — удивляюсь я.
— Александра Джеймс, правильно?
— Да. Откуда ты знаешь?
— За последние три месяца ты бывала здесь почти каждый уик-энд и брала
по два диска. — Парень улыбается. — И выбор всегда отличный.
Мне хочется убежать. Разрыдаться. Но я сдерживаюсь и протягиваю ему деньги.
Он отдает мне диски. Вернувшись в свою шикарную квартиру, я с удовольствием
ем суп и смотрю кино.
Офис психиатра — самое подходящее место, чтобы почувствовать себя
ненормальной. Здесь неестественно тихо, словно стены надежно укрывают тебя
от пугающего мира, и полумрак, чтобы сгладить яркие эмоции, связанные с
прошлым, настоящим и будущим. Здесь нет никаких запахов, чтобы не будить
чувственную память. И естественно, в приемной, как и в самой
святая
святых
, нет ни единого бьющегося предмета.
Рабочий кабинет доктора Франклина напоминает мне пятый этаж университетской
библиотеки Ван Пелта. Красно-коричневые кожаные диваны с бронзовыми
заклепками, угловые столики орехового дерева, потертый ковер с восточным
орнаментом, пыльные абажуры и книги. И тишина...
Мне нравилось на пятом этаже библиотеки, и мне уютно в кабинете доктора
Франклина. Единственная проблема в том, что я обычно засыпала там. Так что
всякое может случиться... Если он затянет обличительную речь о моем детстве,
я могу и захрапеть.
Доктор Франклин устраивается на кожаном диване напротив меня, как будто мы
на вечеринке и собираемся вести светскую беседу. Он не попросил меня прилечь
и не сел у изголовья. Наоборот, он сидит напротив и смотрит прямо на меня.
Мне это нравится.
И выглядит он как самый обычный психиатр: хорошо за пятьдесят, слаксы,
вельветовый пиджак оливкового цвета, голубая хлопковая рубашка и темно-синий
вязаный галстук. Туфли из цветной кожи. Лысина на макушке, окруженная
темными волосами с проседью. Бородка, компенсирующая нехватку волос, и усы.
Очки, как у Джона Леннона.
Думаю, доктор Франклин живет в пригороде Филадельфии, тщательно сортирует
мусор, бегает трусцой в черных обтягивающих шортах и ведет программу на
местной радиостанции. На стенах кабинета, обитых дубовыми панелями, висят
дипломы Университета Темпла и Университета Ратджерса. В душе я чувствую
колоссальное превосходство над ним.
— Пройдемся по твоей биографии, — начинает доктор Франклин. В
руках планшет из светлого дерева, который совсем не гармонирует с цветом
стен, к нему прикреплена моя анкета. — Тебе тридцать три года, —
зачитывает он. Я киваю. — Связи с общественностью, — продолжает
он, и я снова киваю. — Живешь на Риттенхаус-сквер, не замужем.
— Все правильно.
— Что привело тебя ко мне? — спрашивает доктор Франклин и, взяв
желтый разлинованный блокнот, кладет его на планшет.
— Внутренняя опустошенность.
— Внутренняя опустошенность?
— Неудовлетворенность всем происходящим.
— Лекси, я не понимаю, что это такое. Можешь выразиться более
конкретно?
— Несколько месяцев назад я разорвала помолвку и с тех пор ни с кем не
встречаюсь. Моя мама и друзья считают, что я... как бы это сказать,
застряла. Может быть, я и застряла на дороге жизни, но по крайней мере за
рулем
порше
. Вы понимаете, что я имею в виду?
— Не совсем. Можно я задам несколько вопросов о твоей семье?
— Конечно, но она здесь ни при чем.
Доктор Франклин улыбается мне:
— Мы здесь не для того, чтобы искать виновных.
— Конечно, док. Если бы это была их вина, я бы первая заявила об этом.
Так было бы гораздо проще, хотя вряд ли лучше. Или полезнее...
— Твои родители женаты?
— Да.
Доктор Франклин листает мою анкету.
— Твоя мать оставила себе девичью фамилию?
— Нет.
— Твоя мать Глория Нортштейн, а отец — Лео Джеймс?
— Да.
— Они женаты?
— Да. Но не друг на друге.
— Понятно, — говорит доктор и что-то записывает в свой желтый
блокнот. — Разведены?
— Да, — киваю я и уточняю: — То есть отец разведен, а мама нет.
— Я не понимаю, — говорит доктор Франклин.
Похоже, он начинает раздражаться.
— Мои родители никогда не были женаты. Они жили вместе, и мое появление
на свет было запланированным. Они хотели иметь ребенка, просто не собирались
связывать себя узами брака и жить по правилам, принятым в обществе.
Протестовали против чего-то. — Я пожимаю плечами. — Это было в
шестидесятые.
— Продолжай, — кивает доктор Франклин.
— Мама решила, что хочет остепениться. Так она мне это объяснила.
Остепениться
. Я думаю, это значит, что она стремилась к моногамии. А отцу
было нужно что-то другое. Так что, когда мне было около года, они
расстались. Я не помню их вместе. Но когда мне было три, мама вышла замуж. А
отец женился, когда мне было десять, и через пять лет развелся. Он снова
женился, когда мне было двадцать шесть, и с тех пор живет со своей женой.
— То есть у тебя есть отчим и мачеха?
— Да, и он, и она. Вот такая пара.
— У вас хорошие отношения? — интересуется он.
— Конечно, я лучше знаю отчима, поскольку дольше с ним общаюсь. Мама с
ним вместе уже очень давно. И мачеха очень милая, но они поженились после
того, как я стала жить отдельно, поэтому наши отношения вряд ли можно
назвать близкими.
— Братья или сестры? — спрашивает он. — Может быть, сводные?
— Нет, я одна.
Доктор Франклин смотрит на мою анкету.
— Ты не указала вероисповедание.
— Формально я дочь Церкви радуги.
— Что? — Он уставился на меня через очки.
— Когда я родилась, мои родители посещали Церковь радуги, и я была
крещена в ней. К счастью, я этого не помню. Повзрослев, я узнала об иудаизме
и католицизме.
— То есть?
— Мой отчим — Говард — еврей. Мама приняла иудаизм, когда вышла за него
замуж. Но я не стала.
— Почему?
— Мне было три года, док.
— Конечно, — говорит он. — Значит, ты выросла в семье евреев.
— Наполовину.
— Наполовину евреев?
— Нет-нет. Я росла то в еврейской семье, то в католической. Только моя
мама больше уже не еврейка. Она очень увлеклась этим вначале, но потом
потеряла интерес. Сейчас она словно вернулась в семидесятые годы — красивые
песнопения, поиск богини внутри себя и все такое. Честно говоря, я считаю,
что мама исповедует политеизм, А отец католик, но не очень консервативный.
Если вспомнить о его разводах и так далее. Так что в моей жизни было лучшее
из обоих миров: Рождество и Ханука. Сбывшаяся мечта всех детей.
— Конечно, — кивает доктор Франклин. Похоже, он устал.
— С Днем святого Валентина! — Я протягиваю Сильвии, Рут и Эстер
открытки и коробки шоколадных конфет.
— Опять конфеты! — стонет Сильвия.
— Ах, Сильвия, веди себя прилично, — ворчит Рут. — Смотри,
что Лекси нам принесла.
— Я не ем сладкого, — бормочет Сильвия. — У меня диабет, если
ты вдруг забыла.
— Сильвия, я помню эти конфеты без сахара, из
Мюллерс
в
Ридинг
терминал
. Мне пришлось тащиться туда за ними.
— Это же целых четыре квартала, — замечает Сильвия.
— Это не главное, — перебивает ее Рут. — Спасибо,
shayna. — Спасибо, Декси! — Эстер обнимает меня за шею худыми руками, и я
чувствую аромат
Шалимар
. — В этом году я жду много валентинок, —
говорит она.
— Рада за тебя. А остальные?
— У нас были мужья, — произносит Сильвия тем же тоном, каким
обычно говорит
Я приняла слабительное
.
Присаживаясь к ней на диван, я прошу:
— Расскажи мне о своем муже.
— Его звали Зигги.
Сильвия, Рут и Эстер поворачивают головы налево, кашляют, а потом
одновременно плюют через плечо.
Не знаю, как реагировать на такое поведение, и спрашиваю:
— Зигги? Странное имя.
— В те времена у каждого было прозвище. Его фамилия была Зигорский, так
что ее просто сократили до
Зигги
. — Когда Сильвия произносит это
слово, дамы снова поворачивают головы и сплевывают через левое плечо. А
Сильвия продолжает: — Он был самым красивым парнем во всем квартале, но
ленивее человека я в жизни не встречала. Он говорил, что мои родители
достаточно богаты, чтобы содержать нас, пока не выгорит какой-нибудь из его
планов по обогащению. И не собирался работать, даже когда у нас уже было
двое детей. Именно тогда я начала курить.
— Курить? Почему?
— То и дело посылала Зигги за сигаретами и надеялась, что он не
вернется. — Она грустно качает головой. — Но он всегда приходил
домой.
— О, Сильвия...
— В конце концов я заявила ему, что компания моего отца обанкротилась и
денег больше не будет. Он поверил и исчез на два месяца, а потом вернулся,
чтобы сообщить, что женится на богатой шлюхе из Балтимора. Привез мне блок
Уинстона
и бумаги о разводе. Так все закончилось.
— Сильвия, мне так грустно это слышать.
— Ладно уж, — машет она рукой. — Это было так давно.
— Эстер? А ты была замужем?
— Конечно, дорогая, трижды. Постой. Трижды? Да, точно. Первого звали
Луи. О, как я его любила! Высокий сильный парень, живший по соседству. Он
умер от сердечного приступа через четыре года после свадьбы. Думаю, он был
не таким уж сильным. После Луи я вышла замуж за Ларри. Этот был очень умен.
Учитель. Любил гонять на машинах. И однажды ночью врезался в дерево.
Возможно, он был не так уж и умен. А потом я встретила Генри. Он был душой
любой компании. Очень обходительный. Всегда с сигаретой в зубах. Он играл в
карты, танцевал и пел. Настоящий мужчина. А потом он умер от рака. Мне
кажется, ему не стоило курить.
— Эстер, я так сожалею.
— Что? Нет, не стоит. Никто из них не мучился. Kina hora.
— Kina hora, — повторяют хором Рут с Эстер. Я поворачиваюсь к Рут:
— А твой муж?
— Абрахам? — Рут опускает вязанье и смотрит на меня. — Что
ж... Мы выросли в одном районе, поженились после школы. Он поступил в
колледж и стал учителем. Я оставалась дома и растила трех наших сыновей.
Когда мальчики пошли учиться, я вызвалась работать в библиотеке в той школе,
где преподавал Абрахам. Мы каждый день вместе ходили на ленч.
Улыбаясь, я беру Рут за руку:
— Он давно умер?
— Он не умер.
— Нет? А где же он?
— В лечебнице на северо-востоке Филадельфии. У него болезнь
Альцгеймера, и ему нужен профессиональный уход. Раз в неделю я езжу туда на
автобусе. Он все время забывает, кто я такая, поэтому я говорю ему:
Эби,
это я, Рути. Твоя жена
. А он каждый раз отвечает:
Такая красавица, как ты,
моя жена? Тогда я счастливый человек
. А потом я рассказываю ему про нашу
жизнь. Например, про медовый месяц. Как мы были на Ниагарском водопаде. Или
про тот день, когда родился наш первый ребенок. Про пятнадцатилетнюю
годовщину свадьбы. Или о простых повседневных вещах, например, что каждую
пятницу на ужин я запекала грудинку, а он пек блины утром по воскресеньям.
Или о его любимом блюде — фаршированной капусте моего приготовления. А еще о
том, как, когда дети засыпали, мы лежали на диване и смотрели хоккей с
Джимми Карсоном. Да, каждый раз, приезжая к нему, я рассказываю новую
историю, — кивает Рут. — Конечно, я могла бы постоянно повторять
одно и то же и он бы не догадался об этом, потому что ничего не помнит. Но я
все равно это делаю. — Рут вытирает слезу в уголке глаза, и я беру ее
за руку. — Каждый раз, когда я ухожу, Эби говорит:
Ya chuv de lieb,
Рути!
— на идише это означает
Я тебя люблю!
. А через неделю он снова
забывает, кто я такая, и мы все начинаем заново. — Рут хлопает меня по
руке и снова берется за вязание.
Мне очень нравится проект
В постели
. Возможно, потому, что сегодня я не
работаю. Мария Саймонс и три ее помощника работают в филадельфийском бутике
сети
Будуар
. А еще трое ее подчиненных из офиса наблюдают за такими же
мероприятиями в пяти разных городах. Больше половины моих сотрудников
трудятся не покладая рук. А что же я? Пью клюквенное вино с двумя
спортсменами из
Игле
, хоккеистом из
Флайерс
, членом городского совета и
их женами.
Я попросила Марию дать мне задание на этот вечер. Но она уже знает — это
проверка
передающей системы
от Лекси. То есть я даю ей возможность
проявить себя. Ведь это ее день. И все же я попросила Марию считать меня
членом команды и дать мне какое-нибудь поручение. Она попросила занять
именитых гостей. Я просто обожаю свою сотрудницу.
Тем не менее я в курсе того, как проходит наше мероприятие здесь и в других
городах. Младшенький — вот мои глаза и уши в офисе. Именно ему поручено,
если возникнут осложнения, соединить разгневанного владельца
Будуара
или
какую-нибудь знаменитость с нужным сотрудником
Голд груп
. Я звоню Майку
каждые полчаса. Пока все в порядке.
Время приближается к пяти часам вечера — наш час пик. Это время
телевизионного включения, когда репортаж о событии выйдет в
Новостях
на
всех крупных телеканалах. Если оператор появится сейчас, сюжет может быть
готов к пяти или к шести часам. Если нам повезет и сегодняшний день будет
беден новостями, его повторят в одиннадцать. А если наше везение будет
полным, сюжет повторят еще и завтра в шесть утра.
Заполучить телевизионщиков на такое мероприятие все равно что сыграть в
рулетку, и пишущие журналисты ждут затаив дыхание, когда появится хотя бы
один из них. И все же если ты настоящий профессионал, то знаешь, как
справиться с такой ситуацией. В этом случае ты сделаешь так, чтобы вместе с
оператором приехал репортер. А если ты суперпрофессионал, то договоришься с
репортером о том, чтобы записать материал днем, а вечером, во время
Новостей
сделать прямое включение с праздника.
Мария, естественно, профессионал, и ей везет. Насколько я могу судить, она
все отлично продумала. Три оператора готовы к выходу в прямой эфир, и в
запасе еще два готовых репортажа. Это настоящий успех, который не так уж
часто встречается.
Ко мне подходит один из операторов, давний знакомый.
— Студия требует, чтобы в постели не было звезд, — говорит он.
— У меня нет списка. Дай мне пятнадцать секунд, все выясню. — Я
знаю, что операторов нельзя заставлять ждать. Их жизнь поделена на отрезки
протяженностью тридцать секунд. И они ужасно нетерпеливые.
Честно говоря, я очень давно не видела список. По рации, которую мы
арендовали на день, я обращаюсь к Марии:
— Мария, это Лекси.
Я не трогала ее целый день, поэтому она тут же отзывается:
— Лекси, я тебя слушаю.
— Новостям Эн-би-си десять нужен обычный человек. Кто у нас по списку?
— Следующий хоккеист, а потом юрист Рон Андерсон. Оператор может
подождать пятнадцать минут?
— Как, ты сказала, его имя?
— Рон Андерсон.
— Мария...
— Что? — Она торопится — я слышу, как ее окликают по имени. Я же
потеряла дар речи. — Что, Лекси? Что? — нервничает она.
Ладно, пусть будет что будет. В Филадельфии, должно быть, сотня Ронов
Андерсонов. По крайней мере не один — это точно.
— Оператор готов подождать, — говорю я ей. — Мы согласны на
Рона Андерсона. Увидимся через пятнадцать минут.
Больше всего мне сейчас хочется отыскать в магазине своего бывшего жениха.
Но я должна оставаться рядом с оператором и следить, чтобы он не заскучал
или чтобы его вдруг не отправили снимать другое событие. Десять минут спустя
гости аплодируют спортсмену и его жене — их пятнадцать минут подходят к
концу, и пара освобождает постель. У меня гудит рация.
— Лекси, это Мария.
— Слушаю.
— Мы готовы к съемкам.
Я веду оператора к огромной кровати, которая стоит на платформе высотой три
фута, и от этого кажется еще больше. Как я и предполагала, на ней мой бывший
жених. А рядом с ним уютно устроилась изящная брюнетка, очень похожая на
меня. Есть лишь одно отличие — судя по всему, тридцать ей еще не скоро. На
мой взгляд, ей двадцать шесть.
Все внимание Рона приковано к моей миниатюрной копии и к огромным часам,
отсчитывающим оставшееся время. Я знаю, что он обдумывает стратегию, как с
блеском продержаться эти пятнадцать минут.
Оператор включает софит. Рон смотрит в нашу сторону, прикрыв глаза рукой. Я
стою рядом с оператором, понимая, что он не видит меня из-за ослепляющего
света.
— Не возражаешь, если мы покажем вас в
Новостях
в шесть и в
одиннадцать часов?
— Нисколько. &mdash
...Закладка в соц.сетях
