Жанр: Любовные романы
Над бездной
... разогреваться. Приготовила салат,
намазала на хлеб чесночное масло, чтобы в любой момент были готовы свежие
поджаренные тосты. Почитала
Ньюсуик
, позвонила в общежитие сыну Дуги и
оставила для него просьбу перезвонить домой, поскольку на месте его не
оказалось.
Неожиданно она подумала, что Бен отправился навестить сына. В конце этой
недели у учащихся восьмого класса должна была состояться экскурсия в
Национальный парк, и Дуги домой не приедет. Но если он позвонил и попросил
Бена что-нибудь ему привезти, то тот вполне мог согласиться и поехать, чтобы
выполнить его просьбу, прихватив с собой требующиеся Дуги вещи. А потом он
мог пригласить сына в кафе поесть мороженого. Нет, не мороженого. Скорее
всего, выпить чашку горячего шоколада.
Вполне вероятно, что Бену захотелось поговорить с Дуги о его успехах в
школе. Или о каникулах в честь дня Благодарения, который тоже был не за
горами. Или, наконец, он решил поговорить с сыном о ней, об Энджи.
Интересно бы узнать, что Бен наговорил сыну о матери.
Но, возможно, Бен опять был с Норой. Да, он говорил, что между ними все
кончено. В тех случаях, когда Бен — по его словам — отправлялся кататься на
машине, она заезжала в библиотеку и его
хонды
там не видела. Но если он не
с ней, то где же?
Энджи достала свежие газеты — одну из Чикаго, другую из Сиэтла, третью — из
Нью-Йорка. На первой странице каждой из них красовалась одна и та же
карикатура Бена. На ней были изображены три деятеля палаты представителей
Конгресса, известных своими требованиями уменьшить ассигнования на
социальные нужды. Бен изобразил их в форме бой-скаутов, в шляпах и коротких
штанишках. Каждый из трех держал в руках большой нож, на котором красовались
надписи:
расходы на бедных
,
расходы на пенсионеров
,
расходы на
хронических больных
.
Подобные карикатуры Бен рисовал и двадцать лет назад, и можно было понять,
что его мировоззрение за последние годы нисколько не изменилось. В этом
Энджи могла не сомневаться — Бен всегда старался докопаться до сути
политической проблемы. Зато Энджи сомневалась теперь во всем остальном.
Она услышала, как
хонда
Бена заурчала за окном, сворачивая на подъездную
дорожку к дому. Энджи осталась сидеть на месте. Хотя Бен наверняка видел ее
автомобиль, припаркованный у дома, он сделал удивленное лицо, заметив Энджи
на ее привычном месте, когда отворил кухонную дверь.
— Привет! Когда это ты успела вернуться? — спросил он.
— Не так давно.
Бен взглянул на плиту.
— Bay! Так ты успела поработать. И что же ты наготовила? Батюшки!
Омары!
— Я купила их в Абботсвиле. Мне показалось, что ты будешь доволен.
— Да мы не ели с тобой омаров целую вечность.
— Вот потому-то я их и купила!
Бен изучающим взглядом оглядел жену. Самым невинным голосом спросил:
— Что-нибудь не так?
И он еще спрашивает! Нет, ему не стоило задавать подобный вопрос и тем более
таким легкомысленным тоном.
Очередной раз у Энджи в груди что-то надломилось, только сейчас она уже не
пролила ни слезинки.
— Ты спрашиваешь, что случилось? Ты совершенно прав. Случилось. Я
сегодня специально приехала домой пораньше, чтобы увидеть тебя. Я трижды за
эту неделю приезжаю домой рано с одной-единственной целью — повидаться и
поговорить с тобой, и тебя всегда нет дома. Так где же ты был?
Он сжал губы в узкую щель и некоторое время пребывал в напряженном
состоянии. Потом выправился, безразлично пожал плечами.
— То тут, то там.
— Где же это там и тут? — Энджи уже было наплевать, что она
перешла на тон старой сварливой жены. Уж слишком долго они ходили один
вокруг другого, изображая, что все нормально и их отношения
стабилизировались на должном уровне. Только на самом деле все было далеко не
так.
— Тебе нужен подробный отчет? — спросил он с вызывающим видом.
— Да, подробный отчет.
Он облокотился о кухонный стол и механическим голосом, почти без пауз,
принялся перечислять:
— Отправным пунктом моего путешествия стала почта. Там оказался Джордж
Хикс. Он предложил мне выпить кофе, а мне делать было совершенно нечего.
Насколько я знал, ты находилась на работе. Поэтому я пошел и выпил с ним
кофе. Затем я отправился в магазин скобяных товаров и потрепался с Марта.
Пока я с ней болтал, туда заявились Фримэны и сказали, что едут посмотреть
на кое-какие вещички в одном старом доме на Уайт-ривер. И я последовал за
ними.
— Что это за вещички в старом доме? — резко спросила Энджи. —
Уж не стал ли ты интересоваться антиквариатом?
— Нет, — ответил он уже нормальным голосом, глядя Энджи в
глаза, — но дом, где этот самый антиквариат был выставлен, оказался
чудо как хорош. Там были и другие люди, которые тоже пришли посмотреть на
красивые вещи — точно так же, как и я. Все это называется человеческим
общением и в тысячу раз интереснее, чем сидение дома в одиночестве. —
Он сцепил пальцы у себя за спиной. — Если бы ты мне сказала, что
придешь пораньше, у меня имелась бы веская причина остаться здесь.
— Ты же хотел неожиданностей в поступках — вот я и старалась тебя
поразить.
— Поразить меня? Или пошпионить за мной? Я уже говорил тебе, Энджи, что
имею привычку выбираться из дома. Я катаюсь по городу, захожу поболтать со
знакомыми, то есть делаю все, чтобы как-то себя занять. И не смотри на меня
так. С Норой я не был. Я уже имел честь докладывать тебе, что у меня с ней
все кончено.
— Хорошо. — Энджи подняла руку. — Просто изумительно. Значит,
с Норой ты не был. — Ее рука бессильно упала. Она почувствовала себя
полностью обезоруженной. — Нет, я так больше не могу, Бен. Что-то у нас
с тобой не срабатывает. Я не собиралась за тобой шпионить и приезжала домой
раньше, чем обычно, не за этим. Мне просто хотелось побыть с тобой. Я изо
всех сил стараюсь измениться. Честно. Я стараюсь не говорить тебе, что ты
должен делать, а что — нет. Я не пытаюсь руководить нашей жизнью,
программировать ее. Так как же нам быть? Не знаю. Мы никуда вместе не ходим,
ничего вместе не делаем — даже почти не разговариваем. По крайней мере, не
так, как раньше. Раньше мы обо всем честно рассказывали друг другу,
обсуждали будущее, свои надежды и мечты... Когда мы были моложе.
Бен тихо ругнулся, устало вздохнул и посмотрел в сторону.
— Я уже, признаться, забыл, о каких это мечтах и надеждах мы с тобой
тогда беседовали. Они уже должны были воплотиться в жизнь, но этого — увы —
не случилось. Неожиданно я осознал, что мне уже сорок шесть лет. Большая
часть жизни прошла. А что впереди? Я просто этого не знаю.
— А что бы ты хотел, собственно? — спросила Энджи с напряжением в
голосе. Как-никак, от его ответа зависело и ее будущее тоже.
— Я же говорю, что не знаю. В этом-то все и дело. Если б знал, то и
поступал бы соответственно. Единственное, что я сейчас чувствую, так это
проклятую... инерцию. В соответствии с ней я каждое утро встаю с постели,
смотрюсь в зеркало и что же вижу? Вроде бы вполне удачливого парня с успешно
сложившейся карьерой, который зарабатывает неплохие деньги и откладывает их
на черный день, который, возможно, никогда не наступит. День за днем я езжу
по одной и той же дороге, которую уже знаю, как свои пять пальцев. Господи,
до чего же все это скучно! — Он провел рукой по подернутым сединой
волосам. — Так что, кто знает? Вполне вероятно, проблема не в тебе, а
во мне одном.
— Не совсем так. То, что ты говорил обо мне, имеет свою логику и смысл.
Я и в самом деле тебя слушала, но не слышала. Прежде всего я была врачом,
потом — матерью и лишь после этого — женой. Но повторяю. Я стараюсь
измениться. И в этом мне нужна твоя помощь. Из нас двоих ты всегда был более
легким человеком. У тебя в голове всегда роились разнообразные идеи. Я же
оставалась жестким реалистом, это и в самом деле может стать
невыносимым. — Она замолчала, а затем спросила с легким оттенком
отчаяния в голосе: — Но почему ты позволял мне все это делать?
— Потому что это было легче всего, — бросил он ей в лицо. — Я
знал, что, когда уеду из Нью-Йорка, моя жизнь изменится. Вот я и склонил
голову перед обстоятельствами.
Энджи почувствовала, как в ней закипает гнев.
— Значит, ты виноват во всем, что случилось!
— Так я об этом и говорю, — ответил он спокойным голосом, чем
выбил оружие из рук жены.
Буря мгновенно утихла, и раздувшиеся было паруса заполоскались в наступившем
штиле.
Поднявшись со стула, она подошла к окну и задумалась о том, о чем Бен упорно
не желал говорить. Он не сказал ни слова о том, что ему хочется развестись.
Он ни разу не поставил ее в известность, что ему просто с ней скучно.
Набравшись храбрости, она подошла к мужу и просунула свою руку ему под
локоть. Она всегда находила поддержку в близости с мужем и даже теперь
ощущала эту поддержку. Именно такого рода поддержки ей не хватало последние
несколько недель.
— Итак, что же нам делать с нашими жизнями? Ты бы хоть намекнул мне.
— Если бы я только мог!
— Так что ты намереваешься делать? Скажи мне.
— Я сказал — не знаю.
— Нет, скажи. Только прямо сейчас, — взмолилась Энджи. — Если
бы у тебя был выбор — любой, какой угодно, что бы ты сделал? Что выбрал? Что
бы могло вернуть тебе интерес к жизни? Что может вытащить тебя из депрессии,
в которой ты находишься?
Она знала, что рискует. Если он скажет, что ему хочется повидать Нору Итон,
она пропала. Он несколько минут думал, потом сказал:
— Поедем куда-нибудь.
— Куда?
— Куда угодно. Я хочу, чтобы мы с тобой куда-нибудь вместе поехали!
Она облегченно вздохнула.
— Но все-таки, куда?
Он снова ответил не сразу, а подумав:
— В Виллиамсбург, штат Вирджиния.
Она широко улыбнулась.
— Правда?
— Когда мы жили в Нью-Йорке, мы часто говорили об этой поездке, но ты
тогда была ужасно занята, а потом появился Дуги, и так получилось, что нам
так и не удалось выкроить время на поездку.
— Хорошо, — сказала она, и улыбка пропала с ее губ. Ее голос
звучал совершенно серьезно. — Поедем. Прямо сейчас!
Бен с удивлением посмотрел на нее.
— Прямо сейчас?
Она кивнула.
— Именно сейчас!
— А как же Дуги?
— Его здесь нет.
— А работа?
Энджи не хотелось думать о работе — она и так переработала больше часов, чем
кто-либо, а кроме того, теперь была Цинтия, чтобы заменить ее в случае чего.
У Энджи было право на свободное время. В конце концов, в семейной жизни тоже
бывают моменты, ради которых можно все послать к черту.
— Они вполне в состоянии продержаться без меня несколько дней, —
сказала Энджи. — А смогут ли продержаться твои дела?
— Я всегда немного опережаю график, так что, думаю, это можно устроить.
Энджи отошла от Бена и направилась к телефону, но если раньше обо всем
договаривалась она сама, то теперь протянула трубку мужу. Некоторое время он
в недоумении смотрел на трубку, а когда до него дошел смысл жеста Энджи, в
глазах Бена появился блеск, а на губах проступила старая, до боли знакомая
улыбка, от которой у Энджи сжалось все внутри.
Бен выглядел теперь сильным, что бы там Мара ни говорила о его
слабохарактерности, сильный мужчина всегда сексуально привлекателен.
Улыбнувшись этой мысли, она отправилась наверх упаковывать вещи.
Пейдж не пришлось надевать стерильное облачение и перчатки, в операционной
ее присутствия не требовалось: Джилл была под общим наркозом.
Мать Джилл — Джейн, испытывая страх за дочь, находилась в комнате для
посетителей.
Пейдж прошла туда и села рядом с ней. Так они и сидели вместе, замирая
всякий раз, когда дверь открывалась, но всякий раз из операционной выходил
кто-нибудь другой, а не хирург, трудившийся сейчас над Джилл. Пейдж
вспомнила будущих родителей, которым она читала специальный курс по
педиатрии. Обычно те всегда задавали множество вопросов по поводу ухода за
младенцами, и в комнате, где проводились занятия, всегда царило оживление и
радостное возбуждение.
В настоящий момент она и мать Джилл никакой радости не испытывали.
Доминирующим чувством в комнате для посетителей был страх — страх за то, что
ребенок может родиться с физическими повреждениями или слишком маленьким,
чтобы развиваться дальше вне материнской утробы, или больным, чьи болезни
придется потом долго и мучительно лечить и платить за это большие деньги.
Самое же главное — и Пейдж, и Джейн боялись за Джилл, у которой и без
кесарева сечения хватало внутренних травм и которая могла просто не
перенести операции.
Когда наконец из операционной появился хирург, он сказал с горечью:
— Джилл вне опасности, но мы потеряли ребенка. Мне очень жаль, миссис
Стикли. Перелом тазовых костей у матери вызвал значительные повреждения
внутренних органов, равно как и самого плода. Джейн прижала руки к груди.
— Но с Джилл все нормально?
— Она поправится. Сделав кесарево сечение, мы извлекли плод, а заодно
кое-что зашили. Если с заживлением не будет проблем, то, вероятно, в будущем
она снова сможет стать матерью.
— Когда я смогу ее увидеть?
— Отправляйтесь к ней в палату. Ее скоро доставят туда.
Пейдж ждать не хотелось. Она проводила Джейн и сразу же направилась в
реанимацию, где находились больные, перенесшие операции. Джилл постепенно
приходила в себя после наркоза. Наконец ее сознание стало проясняться. Пейдж
уселась рядом, взяла ее за руку и стала ждать.
Через несколько минут Джилл открыла глаза и увидела Пейдж.
Пейдж улыбнулась.
— Добро пожаловать в наш мир.
— Что со мной? — хриплым шепотом спросила девушка.
— У тебя со временем все будет хорошо.
— А мой ребенок?
Улыбка Пейдж испарилась. Она печально склонила голову.
— Он оказался слишком маленьким и нежизнеспособным. Он бы не выжил.
Джилл сглотнула и закрыла глаза.
— Кто это был — мальчик или девочка?
Пейдж не хотелось говорить Джилл правду. Когда называешь пол ребенка, он
становится реальностью. Но, с другой стороны, ей не хотелось и врать. Это
значило бы лишить Джилл возможности погоревать над утратой, а ей было
необходимо поплакать — слезы облегчают горе.
Тихим голосом она повторила слово в слово то, что ей сообщил хирург.
— Это был мальчик. Совсем крошечный. И, скорее всего, у него были
внутренние травмы, так как ты сильно пострадала. Возможно, так для тебя даже
будет лучше, Джилл.
Та кивнула. И снова задремала от слабости и воздействия наркоза. Пейдж
осталась сидеть рядом, продолжая сжимать руку девушки. Через несколько минут
Джилл снова открыла глаза, вспомнила, что произошло, и спросила:
— Вы говорите, это был мальчик? А он был похож на своего отца?
Пейдж печально улыбнулась. Она не видела ни ребенка, ни его отца.
— Не знаю. Я не была в операционной. В любом случае он был слишком
маленький, чтобы походить на кого бы то ни было.
Джилл скривила рот.
— У меня болит живот.
— Это потому, что тебе сделали разрез. Ребенка извлекли с помощью
кесарева сечения. Но ты не волнуйся — скоро все заживет.
— Только мой ребенок жить не будет.
— У тебя родится новый. Когда ты поправишься.
Джилл опустила голову, и ее глаза наполнились слезами. Она закрыла их, но
слезы все равно текли сквозь сомкнутые ресницы.
Пейдж дала девушке выплакаться, а потом та снова задремала — действие
наркоза все еще продолжало сказываться. Когда она пробудилась, Пейдж вызвала
санитара, который отвез больную в ее палату.
Там уже находилась Джейн и отец Джилл, который не разговаривал с ней с тех
самых пор, когда она созналась в своей беременности. Очевидно, Джейн успела
позвонить ему и сообщить, что ребенка не будет.
Как только Джилл переложили с каталки на кровать и укрыли одеялом, он
нагнулся над дочерью и позвал ее:
— Джилл, ты слышишь меня? Это я, твой отец. Джилл с трудом распахнула
веки, увидела отца и снова заплакала.
— Все в порядке, милая, — сказал он, завладев ее рукой и ласково
похлопывая по ней своей ладонью. — Ты скоро поправишься. Не беспокойся
ни о чем.
Пейдж невольно подошла к нему поближе. Если бы от него хоть самую малость
пахло спиртным, она вызвала бы Нормана Фитча и потребовала, чтобы он
немедленно удалил его из палаты. Но на этот раз она ничего не унюхала. Тогда
она коснулась плеча Джилл и тихо сказала:
— Я еду домой, дорогая. Твои родители побудут с тобой некоторое время,
а я навещу тебя утром, как только приду в больницу. Если у тебя возникнут
проблемы, скажи дежурной сестре, чтобы она позвонила мне от твоего имени.
Ладно?
Джилл кивнула.
Пейдж пошла к выходу, подумав, что Фрэнк Стикли — отец Джилл — сильно
напомнил ей Томаса О'Нейла. И тот, и другой были упрямы и свои взгляды на
жизнь рассматривали как единственно приемлемые. И Фрэнк, и Том были в
состоянии отказаться от своего ребенка, если тот поступал не так, как
должно, по их мнению.
Да, Джилл будет трудно забыть, что ее отец не захотел ее видеть и
разговаривать с ней. Сейчас, возможно, она будет рада примирению, но забыть
о поступке отца она не сможет никогда. И этот негативный элемент жизненного
опыта ей придется носить в душе до самой смерти.
Отвергнутый человек не забывает, что его отвергли. Когда он счастлив,
воспоминание об этом затуманивается, уходит в долговременную память, но
стоит судьбе перемениться, как память мгновенно возвращается вновь, и ее
негативное воздействие способно полностью лишить человека воли к жизни и
способности сопротивляться трудностям. Именно это и произошло с Марой —
Пейдж нисколько в этом не сомневалась. Отвергнутый человек — то же самое,
что человек неудачливый. Неважно, намеренно Мара лишила себя жизни, или это
произошло случайно. Главное, она лишилась способности к сопротивлению, как
принято говорить в боксе, не могла больше держать удар.
Вернувшись домой и склонившись над колыбелькой Сами, Пейдж задумалась, а
вдруг самой главной ценностью в жизни человека и в самом деле являются дети?
Они продолжение и воплощение своих родителей, гарант их бессмертия. По
крайней мере, для Мары ребенок являлся основой существования, обращением к
миру, в котором говорилось:
Я достойна жить на земле, потому что в
состоянии воспитать ребенка
. Джилл, которая в силу своей молодости еще была
не в состоянии оценить подобное утверждение умом, интуитивно чувствовала то
же самое. А что же она сама, Пейдж? Для нее главной жизненной ценностью
всегда была работа.
Но она явственно вдруг поняла, что одной работы для полноценной жизни,
пожалуй, недостаточно.
На следующее утро Питер первым приехал в лечебный корпус и сразу же начал
осмотр больных, по мере того как они появлялись в его кабинете. Он
чувствовал себя хорошо, как никогда, несмотря на вчерашний звонок Энджи. Она
поставила его в известность, что берет отгулы в пятницу и понедельник. Это
означало, что Питеру придется работать вместо нее, хотя у него и были другие
планы. Впрочем, он мог позволить себе быть щедрым. Энджи и Бен переживали
трудный период, и маленький отпуск пойдет им на пользу: в этом Питер был
абсолютно уверен.
К счастью, хотя с утра у его кабинета выстроилась довольно большая очередь
простуженных, чихавших и кашлявших, после полдника поток больных почти
прекратился, и в пять часов он уже закончил работу. Выйдя из лечебного
корпуса, он пересек дорогу в приемный покой и направился к входу в больницу,
ступая по мокрой грязи, которая еще совсем недавно была чистым белым снегом.
Однако Питер не расстроился по этому поводу. Он чувствовал себя полным сил и
энергии.
Питер вел журнал наблюдений за жертвами катастрофы, которым он оказал первую
помощь в тот злополучный день, когда в кинотеатре обвалился балкон. Каждый
день все большее число пострадавших выписывали домой, и в больнице
оставались теперь только тяжелые больные. Это означало, что люди, в
наибольшей степени нуждавшиеся в помощи, могли получать ее во все
возрастающих объемах. Работа приобрела, так сказать, сугубо индивидуальный
характер.
Питер навестил каждого из оставшихся в больнице, приберегая Кэт Энн
напоследок. Когда он добрался до ее палаты, она как раз пыталась обедать,
поднося нетвердой рукой ложку ко рту. С минуту он стоял в дверях, наблюдая
за ее манипуляциями.
В палате осталось всего двое пациентов: Кэт Энн и еще одна женщина, у
кровати которой посетители, казалось, никогда не иссякали. Зато Кэт Энн не
навещал никто, поэтому Питер старался выкроить для нее немного
дополнительного времени всякий раз, когда приходил ее навестить. Другой
причиной его пристального внимания к этой женщине было то, что он ясно
представлял ее будущее. Питеру было ужасно жаль несчастную.
— Посмотри, кто пришел, — услышал Питер знакомый голос, и две
девичьи руки заключили его в объятия со спины и сошлись замком у него на
груди.
— Ведь это мой любимый доктор!
Питер снял руки и оглянулся: в коридоре стояла группка девушек из Маунт-
Корта, а рядом с ним Джули Энджел. Девушки захихикали и побежали дальше по
коридору, но Джули осталась на месте.
— Не слишком прилично ведешь себя, Джули, — сказал он.
Джули откровенно улыбнулась ему, всем своим видом показывая, что не видит в
собственном поведении ничего особенно неприличного.
— Вы сегодня такой душка, такой сексуальный мужчина. Скажите мне, что вы обо мне вспоминали...
— Увы, это не так. А что ты здесь делаешь? Джули кокетливо одернула на
себе белый халатик.
— Разве вы не видите? Я здесь работаю.
Хотя на Джули был белый халат, Питер не поверил ей. Джули вполне могла его
просто стащить.
— Угу, — многозначительно хмыкнул он в ответ.
— Но это правда. Несколько наших девчонок здесь работают и помогают
обслуживать больных. Если бы не каникулы, многие из наших ребят наверняка
отправились бы на концерт.
— Значит, вас, как говорится, Бог уберег?
— Выходит, что так. — Джули кивком головы указала на Кэт
Энн. — Она наконец пообедала? Я дважды заходила в палату, чтобы взять
поднос, но она такая медлите-е-е-льная.
— И есть отчего, — наставительно произнес Питер. — У нее
проблемы с двигательной системой. Уж если ты и в самом деле хочешь помогать,
то для начала нарезала бы на кусочки то, что находится у нее на тарелке. Или
бы просто посидела рядом с ней — ведь у нее нет никаких родственников. Она
лежит здесь день за днем совершенно одна. Ты могла бы ей составить компанию.
Джули посмотрела на Кэт Энн с некоторым беспокойством.
— Вы серьезно? О чем, интересно, мне с ней разговаривать? У нас с ней
нет ничего общего.
— Почему?
— Потому что она значительно старше меня!
— А ведь я тоже намного тебя старше.
— К тому же, она местная!
— Я тоже местный, но не в этом дело. Кэт Энн, например, много читает.
Насколько я знаю, она прочла почти все, что находится в списке бестселлеров
на сегодняшний день. Ты могла бы с ней поговорить о книгах. Если,
разумеется, ты их вообще читаешь. — Питер получил немалое удовольствие,
увидев, что щеки Джули вспыхнули, причем, на этот раз ее смущение не имело
ничего общего с сексом.
— Я слишком много занимаюсь, — огрызнулась Джули. — У меня
нет времени на чтение художественной литературы.
— Тогда поговори с ней о музыке. Кэт Энн слушает радио, и ты могла бы
обсудить с ней некоторые модные песенки. И, конечно, ты можешь поговорить с
ней о ее самочувствии. Спроси также, не хочет ли она изменить положение
своего телевизора или сменить простыни на кровати, ведь она почти ничего не
в состоянии делать сама. Поэтому всякую помощь примет с благодарностью.
Пойдем, я покажу тебе, что и как делать. — Взяв Джули за руку, Питер
прошел с ней в палату. Но когда он подошел к постели больной, то выпустил
руку Джули.
— Привет, Кэт Энн, — сказал он и обрадовался, увидев, как радостно
засветились глаза больной. — Как ваше здоровье?
— Ничего себе.
— Что вам сегодня давали на обед?
Кэт Энн
...Закладка в соц.сетях
