Жанр: Любовные романы
Над бездной
...ой из таких девушек была Сара. Ее результаты постоянно
улучшались, равно как и степень раскованности. Этому в немалой степени
способствовало и то, что большинство учеников уже знало о родственных
отношениях между Сарой и директором школы, так что отягчающего ее душу
секрета не существовало. Кроме того, по мнению Пейдж, уровень популярности
Ноа среди учащихся стал расти, и он уже пользовался некоторым уважением,
хотя вряд ли бы победил в конкурсе
Кого мы больше любим из наших
преподавателей
.
Что же касается лично Пейдж, то, когда Ноа остановился рядом с ней, чтобы
понаблюдать за тренировкой, максимум, на что она была способна в тот
момент, — не подать виду, как она взволнована. Ей по-прежнему казалось,
что более красивого мужчины на свете не сыщешь. Что греха таить, он наконец-
то стал нравиться ей по-настоящему. Кроме того, ее постоянно одолевали сны
определенного свойства, где Ноа являлся главным действующим лицом.
Поэтому она постаралась свести общение с Ноа лишь к обсуждению результатов
тренировки, поскольку в сущности это было единственной официальной причиной
ее пребывания на территории Маунт-Корта. Правда, ей было о чем поговорить,
особенно принимая во внимание особу Джули Энджел.
Девушка была похожа на настоящую черную овцу среди начинающих светлеть
овечек Маунт-Корта. Она ушла без разрешения с уроков и была наказана. Она
сбежала из общежития после отбоя и тоже была наказана. Она курила в спальне
и заработала несколько дней домашнего ареста. В то время как другие
постепенно поддавались влиянию Ноа, она оставалась равнодушной к его
усилиям. Более того, приключения на
Лезвии ножа
, заставившие многих
учеников уверовать в свои силы, вызвали у Джули не более как раздражение.
— Мне это было не по силам, — пожаловалась она Пейдж, когда та
поинтересовалась, как прошел поход в горы.
— Но ты все-таки прошла по
Лезвию ножа
, у тебя получилось.
— Лучше сказать, меня по нему протащили.
— Но ведь ты добралась до вершины, а это главное, Джули. Хватит уже
говорить о наполовину полном стакане как о полупустом. Он наполовину полон —
таковы факты, и от тебя зависит, будет ли заполнена вторая половина. Нужно
только очень захотеть этого.
К сожалению, больше всего на свете Джули интересовали отношения с
противоположным полом. Из всех девочек выпускного класса она единственная
смотрела на себя как на уже состоявшуюся женщину.
Питер, к счастью, проявил тонкое понимание возникшей проблемы, и теперь,
когда им звонили из больницы Маунт-Корта, посылал туда Цинтию, а сам не
ездил. Когда обстановка в их лечебном корпусе нормализовалась, он, как и
Пейдж, стал больше времени проводить в больнице Таккера, помогая
пострадавшим в кинотеатре.
Пейдж была приятно удивлена и отметила этот его порыв к добрым делам. Раньше
она думала о Питере не слишком хорошо. Когда в разговоре она обратила
внимание на его неожиданную преданность долгу, он вдруг разразился весьма
эмоциональной тирадой:
— Но это еще не все, что я мог бы для них сделать. Разве не так?
Согласен, что пожара, о котором говорила Мара, не произошло, но Джимми Кокс
не имел никакого права собирать такую кучу людей под крышей своего
кинотеатра. Он ведь об этом знал лучше, чем кто-либо другой, и я знал об
этом не хуже Мары, но из-за трусости и лени не довел дело до конца. Кто
знает, если бы я начал баталию с Джимми Коксом, то катастрофы, возможно, и
не случилось бы.
Пейдж почувствовала, что она вполне солидарна с Питером.
— Я виновата не меньше тебя. Я ведь тоже ничего не предпринимала.
— Да, конечно. Зато ты взяла на себя воспитание девочки, которую хотела
удочерить Мара. А это непростое дело.
— Если ты думаешь, что ребенок меня обременяет, то это не так, —
ответила его собеседница. — Бремя — это то, что давит и гнетет, а разве
такое можно сказать о Сами?
— Неважно. Ребенку требуется уход и внимание. Это большая
ответственность.
— Но никак не бремя. К тому же, ответственность эта временная.
Пейдж не уставала напоминать себе об этом. Временный статус пребывания Сами
подчеркивал также еженедельные посещения чиновника агентства Джоан Феликс, а
также встречи с семейными парами, готовыми взять в свой дом приемного
ребенка. На этих встречах обсуждались проблемы усыновления, так сказать, в
общих чертах, но особое внимание уделялось проблемам приемных детей,
принадлежавших к иной, нежели приемные родители, расе. Такие встречи не
слишком волновали Пейдж из-за ее временного родительского статуса, они
скорее напоминали ей о реальном положении вещей. Без таких собраний у Пейдж
могла возникнуть иллюзия, что Сами навсегда останется с ней.
Девчушка, впрочем, оказалась настоящим сокровищем, маленьким душистым
цветком, запах которого будил Пейдж по утрам. Из-за нее она заезжала домой в
течение дня, и с ней же садилась за ужин вечером. Как педиатр Пейдж
прекрасно знала, насколько быстро развиваются и растут дети. Но одно дело
наблюдать за их развитием у себя в офисе, и совсем другое — дома. Каждый
день Сами демонстрировала что-нибудь новенькое, что приводило Пейдж в
абсолютный восторг и вызывало чувство гордости. Ребенок и в самом деле
развивался на диво быстро; Сами хорошо набирала вес и догоняла по своему
физическому развитию своих сверстников. У Пейдж появилась уверенность, что,
когда девочка пойдет в школу, она ничем не посрамит своей воспитательницы и
даже окажется способнее многих.
Одно угнетало Пейдж — необходимость нанимать новую сиделку. Она знала, что
сделать это необходимо, но всячески откладывала решение проблемы на потом.
Она испытывала также чувство вины перед Нонни за то, что навалила на нее
кучу обязанностей, и в то же время оправдывала себя, что не доверила бы
никому на свете, как доверяла Нонни. Бабушка, исходя из практических
соображений, теперь полностью перебралась жить к Пейдж. Она поселилась во
второй спальне на втором этаже и привезла с собой массу всевозможных вещей,
включая красный с белым ковер, огромное стеганое ватное одеяло и белое кресло-
качалку. Она великолепно обжилась в комнате, которая стала почти полной
копией ее собственной.
Так в доме Пейдж жила самая настоящая семья — Нонни, Сами и Пейдж. Они
вместе ездили кататься на машине, ходили за покупками и делали визиты, что
Пейдж чрезвычайно нравилось. В минуты, когда она испытывала ощущение вины за
то, что слишком хорошо устроилась, она напоминала себе, что все это
временное, и чувство вины уходило. То же самое происходило, когда их
приглашал на обед Ноа. Он, как Нонни и Сами, был в Таккере всего лишь
постояльцем, временным жильцом, а это тоже служило определенной гарантией
душевного равновесия Пейдж.
Настолько отличной оказалась эта временная жизнь от того стабильного
существования, которое Пейдж вела прежде, и так хорошо укрывала она ее от
реальности, что, когда подоспел ноябрь, а вместе с ним и день рождения
Пейдж, она решила — опять же временно — изменить традициям. Обычно этот день
она старалась заполнить по возможности делами, чтобы вернуться домой как
можно позже и сразу же лечь в постель, стараясь не думать ни о чем. На
следующее утро она просыпалась и с удовлетворением сознавала, что самый
дурной день в году кончился.
Сейчас она чувствовала себя куда храбрее.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
День рождения Пейдж пришелся на четверг. На работе она договорилась, что
возьмет один свободный день, а поскольку время спортивных состязаний подошло
к концу, то ехать в Маунт-Корт ей тоже было не нужно, так что она
располагала днем, свободным от всех забот, и рассчитывала провести его дома
с Сами и Нонни.
Мне приходилось встречаться с подобным явлением в жизни моих
пациентов, — писала в одном из своих писем Мара, словно адресуясь
непосредственно к ней. — Существуют такие счастливые семьи, которые
находят удовольствие лишь в том, что пребывают все вместе. Для этого
требуется полное приятие другого человека, даже его недостатков. А также,
разумеется, любовь. Любовь, ничего не требующая взамен
. Пейдж рассматривала свои отношения с Нонни и Сами во многих аспектах именно
под этим углом зрения. Во время катастрофы в кинотеатре она была благодарна
Нонни и Сами просто за сам факт их существования. И за то, что они ждали ее
дома.
Ей хотелось провести у себя дома роскошный завтрак, затем спокойно почитать
газету. А потом... Выбраться на воздух и совершить прогулку по городу,
запустить Сами в манеж для малышей в парке, чтобы та пообщалась со
сверстниками. А вернувшись домой, послушать музыку и засесть за вязание,
пока Сами будет спать. В завершение дня она собиралась на автомобиле отвезти
Сами и Нонни в Хановер и устроить в ресторане тамошней гостиницы праздничный
обед.
С самого утра, не успела Пейдж доесть вкуснейшие бельгийские вафли, зарядил
снегопад — первый в этом году.
К тому времени, как газета была прочитана от корки до корки, хлопья снега
стали падать реже. Она извлекла Сами из манежа и пошла с ней к Нонни,
которая из кухонного окна смотрела на двор.
— Красиво, правда? — спросила Нонни.
— Очень. Смотри, Сами, — снег. — Повернувшись к бабушке, она
добавила: — Самый первый.
Сами приложила свою крохотную ладошку к окну.
— Ты видишь снежок, Сами? — спросила Пейдж. Не услышав никакого
ответа, добавила. — Ну-ка скажи — сн-еж-ок... Не хочешь? Тогда попробуй
сказать
Нонни
, вот так: — Н-о-нн-и. Ну же, попробуй. Нет? Тогда попробуем
слово
Мама
. Ма-ма. Ма-ма.
Нонни вопросительно выгнула бровь.
— Это просто так, для тренировки, — поспешила уверить ее Пейдж.
— А может быть, тренироваться в таком деле не стоит? Ведь ты и в самом
деле можешь удочерить девочку.
— Не-а. Ей требуется настоящая мать, которая смогла бы уделять ей все
свое внимание.
— Между нами говоря, у нее уже есть самая настоящая мать. Плохо только,
что ты осознаешь это, когда девочка пойдет в школу. Тогда уж тебе никто не
понадобится — даже я. Ты сможешь поступать, как Энджи, — работать, пока
ребенок в школе, и забирать его, когда занятия закончатся. Как, ты думаешь,
собиралась решить этот вопрос Мара?
— Думаю, именно так она и хотела поступить, — подумав ответила
Пейдж, — только я не Мара. У нее материнство — призвание. Она всю жизнь
только об этом и мечтала.
Глубокая внутренняя связь
— вот как она называла
взаимоотношения матери и ребенка. У меня же потребностей к такого рода связи
нет.
— Ты хочешь сказать, что более независима?
— Скажем, я привыкла полагаться только на себя.
— Ерунда. Тебе нужна семья, как и любому человеку.
— Может быть. Но не такой ценой, которую готовилась заплатить за
семейную идиллию Мара. И мне не требуется столь глубинного проникновения в
другого человека. До смерти Мары я была вполне довольна собственной жизнью.
— Но тебе нравится, что Сами рядом.
— Гм. Просто я испытываю своего рода удовлетворение, зная, что в
состоянии дать девочке любовь и заботу, пока агентство подыскивает ей
настоящую семью.
— А если они так никого и не подыщут?
— Подыщут. Это всего лишь дело времени.
— А тем временем ты еще больше к ней привяжешься. Меня не проведешь,
Пейдж. Я-то вижу, как ты тихонько пробираешься к ней в комнату, когда она
засыпает.
— Я просто хочу убедиться, что с девочкой все в порядке.
— Временами ты простаиваешь над ее кроваткой по пятнадцать, двадцать
минут без движения. Признайся, дурочка, ведь она тебя зацепила, эта крошка?
Пейдж поднесла ладошку Сами к губам. Она поцеловала ее маленькие пальчики, а
потом приблизила ручку девочки к своему подбородку.
— В своих письмах Мара писала о том, что значит быть приемной матерью.
Она, в частности, высказала мысль: есть риск, что приемный ребенок от тебя
уйдет или найдутся его настоящие родители. Но она также заметила, что
удовлетворение, которое получает приемный родитель то того, что помогает
ребенку, стоит любого риска. Я помогла Сами. С моей помощью у нее получится
неплохой старт в Америке. Мне вполне достаточно и этого.
— А боль от разлуки? Или ты гарантирована от нее?
— Когда настанет время прощаться, мы об этом узнаем. Нонни ничего не
ответила Пейдж, а та решила не поддерживать разговор на эту тему. В конце
концов, сегодня день ее рождения. Пейдж хотелось, чтобы сегодня все прошло
гладко, а главное — без ссор.
Она поиграла с Сами, затем отнесла ее наверх в спальню, где умыла ее и
переодела, но когда она собралась с девочкой на прогулку, снег повалил с
новой силой.
Вместе с Нонни они снова подошли к окну.
— Похоже, что погода ухудшается.
— Так ты говоришь, толщина снежного покрова достигает двух
дюймов? — спросила Пейдж.
— Пожалуй, тут целых три. Вряд ли ты сможешь катить коляску по такому
снегу.
— Да уж. Жаль, что у нас нет санок. Может быть, закутать девочку в
одеяло и вынести на руках?
— Тогда она ничего не увидит.
— Можно время от времени открывать капюшон и давать ей оглядеться. А
еще лучше залезть в машину и поехать в Хановер прямо сейчас. В машине снег
для нас не помеха.
Нонни посмотрела на нее и выразила согласие взглядом. Потом неожиданно в ее
взгляде появилась печаль.
— Ах, Пейдж, Пейдж. Что ты делаешь! Ты повторяешь все то же, что и
раньше, — ну, может быть, с известными изменениями. Только твои уловки
не изменились. Ты всегда предпочитаешь находиться вне дома, зная, что
телефон не зазвонит. — Нонни выглядела в этот момент постаревшей и
опечаленной. — Родители не позвонят, Пейдж. Разве через две недели. Или
через пять. Боюсь, они просто-напросто забыли дату твоего рождения. Вот так.
Пейдж смотрела, как за окном падал снег.
— Вот уж чего я никогда не могла понять. Было бы у них восемь детей —
тогда понятно. Тогда простительно перепутать даты. Но я — их единственный
ребенок. Моя мать дала жизнь только одному существу. Одному-единственному.
Неужели для нее это ничего не значит?
— Значит. Только они воспринимают все по-своему. Скажем, не так, как я
или ты, если бы у тебя было существо, которому ты дала жизнь.
— Я бы начала готовиться к этому дню заранее. Я устроила бы вечер и
продумала все до мелочей. Что мой ребенок любит больше всего? И он бы
получил все это.
— Потому что ты — это ты. Но Хлоя, твоя мать, — совсем другой
человек, и вряд ли она переменится.
Пейдж обдумала слова бабушки, потом улыбнулась и потрепала ее по плечу.
— Значит, ты все-таки надеешься? — спросила та. Улыбка Пейдж
приобрела иронический оттенок.
— Возможно, как-нибудь, из-за причудливого поворота судьбы, что-то
случится, и они вдруг вспомнят, что у их дочери день рождения. — Она
снова взглянула на снег за стеклом. — Но ты права. Нет нужды убегать из
дому. Тем более в такую погоду. Как ты смотришь на то, что я зажгу камин и
достану карты? Может, сыграем? — Игра отвлекла бы Пейдж от
бессмысленного ожидания звонка от родителей.
Нонни скорчила гримаску.
— Ты все время выигрываешь.
— Я специально для тебя проиграю кон или два.
Нонни согласилась. Равно как и Сами, которой доставляло большое удовольствие
разглядывать яркие картинки.
Пейдж, как обычно, выиграла, но, признаться, мысли Нонни были заняты уже
другим. Она подумывала, что подать на полдник.
После еды Сами отнесли в спальню, а Нонни прикорнула на диванчике в
гостиной.
Устроившись в кресле рядом с горящим камином, но так, чтобы ей не было видно
телефона, Пейдж принялась за вязание. Она решила довязать крошечный свитерок
из ангоры, который Мара начала делать для Сами. Вполне красивая вещь,
которую будет не стыдно отдать в виде приданого вместе с ребенком, когда для
девочки найдется хорошая семья. Так сказать, подарок от Мары с участием
Пейдж.
В гостиную неслышно вошла кошка. Как обычно, Китти провела утро, обследуя
дом. Во время своего обхода Китти иногда дремала на подоконниках или играла
с какими-либо предметами, хотя бы отдаленно напоминавшими птичку или мышь.
Кошка уселась у ног Пейдж и принялась внимательно смотреть, как движутся у
нее в руках спицы и разматывается нить из клубка. Время от времени, когда
нить провисала, Китти бросалась на нее и начинала играть. Получив легкий
шлепок от Пейдж, она выпускала шерстинку из зубов и снова смотрела, как
вращался клубок и разматывалась нить.
Пейдж отложила в сторону вязание и взяла Китти на колени. Та определенно
выросла, и шерсть стала гуще и мягче. Пейдж нравилось чувствовать тепло,
исходящее от этого пушистого комочка, когда она по вечерам укладывалась в
кровать. Стоило погладить кошечку, как в ответ раздавалось мурлыканье. Это
действовало успокаивающе.
— От нее ты тоже собираешься избавиться? — спросила Нонни. Она уже
проснулась, но так тихо, что Пейдж не заметила этого.
Пейдж почувствовала, куда клонит ее бабушка, задавая вопрос. Особенно ее
покоробило слово
тоже
.
— Вопрос не в том, чтобы избавиться от кошки, а в том, чтобы найти для
нее нормальных хозяев, любящих животных.
— Значит, ты все еще ищешь?
— Чисто теоретически. Все время забываю спросить у людей, не нужен ли
им котенок. Она так мало требует заботы.
— Хочешь оставить ее себе?
Пейдж погладила кошечку по шее. Китти закрыла глаза и подняла мордочку,
ожидая продолжения.
— Может быть, так и следует поступить. Ведь она у меня прижилась.
Думаю, может, действительно проще оставить ее у себя, чем подыскивать людей,
готовых ее взять. — Тут она пристально взглянула на Нонни. — Знаю,
о чем ты сейчас думаешь, только учти, что все сказанное не имеет никакого
отношения к Сами. Ребенка нельзя заводить по недоразумению. Сами — хоть
маленький, но человек. Чем больше она становится, тем больше возрастает
ответственность ее близких.
Нонни промолчала, но и не отвела взгляд.
— Я педиатр, по горло загруженный работой. — Протестующим жестом
Пейдж подняла руку.
— Сейчас не по горло, коль скоро вы нашли четвертого врача.
— Значит, на три четверти. Плюс Джилл. Плюс помощь в организации
социальной службы на добровольных началах в Маунт-Корте. Плюс дежурства, как
только лыжники начнут кататься с гор. Плюс чтение. Плюс вязание. Как
видишь, — я нарасхват, Нонни. И в мои планы не входит заводить ребенка.
По крайней мере, пока. Не навсегда.
Нонни продолжала лежать на диване, рассматривая Пейдж во все глаза, словно
никогда ее раньше не видела. От ее пристального взгляда Пейдж стало не по
себе. Она даже опустила котенка на пол.
— Понимаю, что ты мне хочешь сказать: что, дескать, женский век
короток. Ну что ж, если мое время закончилось, значит, так тому и быть, но я
не собираюсь очертя голову кидаться в воду, если не умею плавать.
Нонни продолжала хранить молчание. Пейдж вздохнула.
— Послушай, я знаю, что отвечаю не совсем так, как бы тебе хотелось;
кроме того, мне очень жаль, что я вынуждена затруднять тебя, навязывая тебе
Сами и все заботы, связанные с ней...
— Не смей употреблять этого слова! — воскликнула Нонни, неожиданно
вскакивая на ноги.
— Но это и в самом деле означает, что я перекладываю свои заботы на
твои плечи.
— Черт бы тебя побрал, Пейдж! Иногда ты совершенно непереносима. Ты
ужасно умная и авторитетная, когда дело касается большинства серьезных
проблем, но стоит завести разговор о материнстве и родительских заботах, как
ты начинаешь твердить несусветную чушь. — Бабушка в возбужденном
состоянии зашагала по комнате, с легкостью перемещая свое сухонькое
тело. — Но дело в том, что это не твоя вина. Это твои родители создали
у тебя комплекс нежеланного ребенка. Подрастая, ты становилась все лучше и
лучше — просто агнец божий, а все потому, что тебе не хотелось обременять
еще и меня. Ты словно все время извинялась передо мной за то, что
существуешь на свете. Ты и сейчас продолжаешь извиняться, стоит тебе
попросить меня о ничтожной услуге. Ты все еще продолжаешь извиняться...
Она остановилась напротив Пейдж, уперев руки в бока.
— Ради Создателя, Пейдж. Неужели ты не понимаешь, что люди, которые
тебя любят, хотят тебе помочь! И это так на самом деле. Разве я когда-нибудь
жаловалась? Я хоть раз говорила тебе, что предпочитаю партию в бридж тому,
чтобы посидеть с Сами. Сами для меня — не бремя, и забота о ней — приятное
времяпрепровождение. Радость, если хочешь. Да, это работа, но настоящая
любовь всегда деятельна. Не бремя. Не обязанность. Да пойми ты наконец! Я
хочу сидеть с ребенком! И если ты попробуешь быть честной до конца, то
скажешь, что ты без ума от Сами и хочешь оставить ее у себя. Ведь ты ее
обожаешь. А она обожает тебя. У тебя есть все возможности воспитать девочку
в довольстве и комфорте. Но ты боишься себе в этом признаться. Потому что ты
боишься привязанностей. Тебе кажется, что привязанности любого рода
опутывают человека, лишают его свободы. Ты — признанная мать всех детей
города, но это в счет не идет, поскольку в конце дня ты можешь
преспокойненько их оставить и укрыться у себя дома. И позволь мне сказать
тебе еще одну вещь. — Нонни разошлась, как никогда ранее. — Помимо
всего прочего, ты отвергаешь и удовольствия, а ведь недаром говорят, что
удовольствие — обратная сторона горести. Ты возвращаешься после работы в
пустой дом, который тебе еще больше покажется пустым, когда в нем не будет
Сами.
Она отвернулась было от Пейдж, но неожиданно снова повернулась к ней лицом.
— И вот еще что. Пустой дом окажется трижды пустым, когда тебе стукнет
пятьдесят, четырежды, когда тебе исполнится шестьдесят, а уж потом считай,
что жизнь прожита. Я точно знаю. — Повернувшись на каблуках, Нонни,
излучая негодование, покинула комнату.
Пейдж некоторое время ждала, что бабушка вернется. Так и не дождавшись ее
возвращения, она отправилась на кухню и заварила свежего мангового чая,
надеясь, что Нонни, привлеченная запахом свежей ароматной заварки,
смилостивится и спустится вниз. Когда и это не помогло, она одна уселась за
стол и налила себе чашечку.
Снег продолжал идти. Пейдж смотрела на его крупные хлопья, пила чай и
думала: в том, что сказала Нонни, много здравого смысла, но, что бы та ни
говорила, старые привычки умирают с большим трудом. Одно дело сказать себе,
что ничего особенно тяжелого она на плечи Нонни не перекладывает, совсем
другое — этого не чувствовать. Всю жизнь она старалась быть самостоятельной,
чтобы ни на кого не перекладывать собственной ноши.
Что же касается Сами, то Пейдж все еще не пришла к какому-нибудь выводу. Она
просто не знала, как поступить, — и все. С одной стороны, у нее было
все, что требуется настоящей матери. Время — до определенной степени,
интеллект и средства. И еще она любила Сами, это вне всякого сомнения. Но,
Боже, какая же это ответственность быть матерью! Куда большая, чем
врачевание или временное удочерение. Для себя она давно решила, что не
создана быть матерью. Это, кстати, одна из причин, почему она решила стать
врачом.
Или она стала врачом именно для того, чтобы избежать ответственности куда
большей?
Телефон все не звонил. Кажется, в Сиене сейчас ночь. Или вечер? Если он не
зазвонит в ближайшее время, то не зазвонит вовсе.
Она допила чай, вымыла чашку и поставила ее в сушилку. Потом она снова
взглянула на заснеженные окрестности, и вдруг ей захотелось, словно
маленькой, побегать под мягкими снежными хлопьями. Надев спортивный костюм,
легкую куртку, шерстяную шапку и кроссовки, она оставила на кухонном столе
записку для Нонни и вышла на улицу.
Улицы были пустынны, и Пейдж свободно устремилась вперед, избирая, согласно
собственному желанию, то тротуары, то проезжую часть улиц. С первой машиной
она столкнулась, только добежав до центра, обогнув больницу и последовав
бегом по главной улице. Машиной управлял Норман Фитч.
— Не самая лучшая погода для пробежек! — крикнул он Пейдж из окна,
притормозив машину.
— Не скажите, — на бегу поравнявшись с машиной, ответила
Пейдж. — Лично мне такая погода нравится.
— По прогнозам, снегопад будет п
...Закладка в соц.сетях
