Жанр: Любовные романы
Синдром Фауста
...чка! Такие похвалы действуют как виагра, — хмыкнул
я, продолжая свое путешествие.
Я поднес ее руку к губам и, поглаживая, продвинулся чуть-чуть вперед, к
локтю, а потом еще и еще дальше. Лизелотта не реагировала, словно ее это
абсолютно не касалось. Ее глаза были прикованы к морскому пейзажу Тернера.
По-видимому, он очень взволновал ее, пробудив чувство прекрасного.
Все это попахивало дешевкой, и я едва сдерживался, чтобы не улыбнуться. В
нравах современной молодежи я не очень разбирался.
Вскоре я заключил ее в свои объятия. Она вела себя как истинная женщина: то
есть давала себя завоевать.
— Вы действительно уверены в нашем успехе? — отвлеклась она от
моих настойчивых ласк.
Весь ее вид говорил, что она не сомневается в моей порядочности и испытывает
ко мне, как к мэтру, абсолютное доверие. Ну разве может он не быть
платоником с изнанки до последней пуговицы?
— Поверь мне — абсолютно. Я сделаю все, чтобы квартет преуспел! Ты еще
меня вспомнишь...
— Вы не похожи на мечтателя... И вы... вы такой обаятельный,
Руди, — теперь она повторила это уже другим тоном: менее восторженным,
но зато более интимным.
Когда моя рука проникла уже почти в святая святых, голос Лизелотты стал еще
глуше и прерывистей:
— Ничего не боитесь, Руди... Ни в чем не сомневаетесь...
О господи! Как слепы мы порой...
Она обмякла настолько, что мне ничего не стоило перенести ее на кровать. Я
погасил свет и включил ночник. Кстати, раздевать себя она помогла мне сама.
Причем делала это так естественно, что мне оставалось лишь замереть от
восторга.
Повернувшись боком, она довольно ловко взобралась на меня. Тазом она двигала
словно гребец, при взмахе весел прижимающийся к скамейке. От гребка к гребку
энергия и скорость возрастали. Пару раз она нагибалась ко мне, тыкалась мне
в лицо. Пыталась сделать засос, но я увертывался. В ней бурлила юношеская
жадность, желание, не дожидаясь долгожданного десерта, набить поскорее
живот. Но я не сердился на нее за это и продолжал ласкать.
— Сколько в вас нежности, — промурлыкала она, обмякнув. —
Станешь пьяной...
— Рад за тебя, Маргарита... К счастью, в твои годы женщины испытывают
оргазм в постели, а не в ювелирных магазинах.
— Я не Маргарита — Лизелотта, — поправила она меня.
Я похлопал ее по попке.
— Догадываюсь, но ничего не могу поделать: чувствую себя Фаустом.
Теперь она прижалась ко мне снова:
— Меня воспитывала мама, Руди. Она была матерью-одиночкой. Мужчины,
которые к ней приходили, были вежливы и равнодушны.
— Скажи спасибо, что так, — хмыкнул я.
— Не смейтесь, Руди. Я всегда так мечтала об отцовской ласке...
— Ты попала в самую точку, — усмехнулся я. — Извечная беда
женщин: мечтают об одном, а спят с другим.
— Руди, — приблизила она ко мне свои голубые глаза, в которых
начинала закипать буря, — не думайте, я пришла к вам не из-за этого...
— Ты обиделась?
— Такого, как вы, у меня еще не было... Вы обволакиваете...
Поднимаете... С вами летишь... Как на воздушном шаре...
На этот раз лодка опрокинулась на меня вместе с девчонкой, взмахивающей
веслами...
ЧАРЛИ
В последнее время Селеста стала есть слишком много соленого и острого.
— Это очень вредно, — заметил я глубокомысленно.
Она посмотрела на меня сверху вниз. В настороженной латиноамериканской
зелени ее глаз сверкнул пламенный язычок неприятного сюрприза. Но тревога
оказалась ложной. Ничего не произошло.
А на следующий вечер, когда Селеста была на занятиях в колледже, мне
позвонила Абби. Удар был нанесен сразу и в самое болезненное место. Она в
этом плане — боксер-профессионал. При этом еще и любуется самой собой.
— Селеста беременна.
— Что? — ошарашенно спросил я. — Ты шутишь?!
— Не очень, — хмыкнула Абби. — Уже больше двух месяцев.
В ее голосе я не уловил даже тени колебания. Ощущение было
головокружительным. Так, наверное, чувствует себя будущий астронавт, впервые
попавший в сурдокамеру. Пищеварительный тракт действует в обратном
направлении. Еще немного, и ты выложишь все назад, не сходя с места.
— Почему она не сказала мне это сама? — выдавил я хрипло.
— Скорей всего, хотела тебя унизить...
Я готов был себя убить: как это я, опытный врач, и проморгал?! Только потом
вспомнил, что нескольких месяцев она пудрила мне мозги со сроками месячных.
Значит — врала!..
Не хватало мне только в шестьдесят два года стать новоиспеченным папашей! От
одной лишь этой мысли у меня высохло во рту и запершило в горле. Будь здесь
Руди, мы обдумали бы это вдвоем, но он в Нью-Йорке. Нежится с малолетками...
Впервые я встретил Селесту лет десять назад. Она тогда мыла парадные. И в
моем доме тоже. Оказалось — бежала с Кубы, Встречаясь на лестнице, мы
перебрасывались с ней шуточками. По-английски она тогда говорила довольно
скованно.
Вначале я предложил ей убирать у себя в квартире. Потом — пару раз в неделю
готовить. Она тут же согласилась. Делала все это Селеста безмолвно и рьяно.
Я стал замечать, что, когда она со мной разговаривает, ее непроницаемые
зеленые глаза начинают светиться, а на губах появляется улыбка. Довольно
долго для меня это оставалось игрой. Такое не может не понравиться любому
мужику. Как-то утром я пораньше уехал в клинику. Мне кое-что надо было
сделать. А моя очередная пассия все еще продолжала нежиться в постели.
Открыв своим ключом дверь, Селеста устроила ей скандал.
Эй ты, лахудра!
Больше не смей здесь появляться! Я — моложе, красивей и могу трахаться в
десять раз лучше!
Селеста стояла, уперев руки в бока, с пылесосом в руках,
и еще специально приоткрыла входную дверь. По-видимому, чтобы любой, кто
находился в парадной, мог это слышать.
Взбешенная таким поворотом, капризная Афродита вызвонила меня. А я... я еле
сдержался, чтобы не расхохотаться в ответ на поток ее женской ярости.
— Ты — козел, Чарли, дешевка в штанах! Это же надо — пугаться с такой
нахальной и вульгарной бабенкой?! Имей ее до отвала...
Самое смешное, что с Селестой на тот момент у меня ничего еще не было.
Вечером, открыв дверь своей квартиры, я увидел на пороге потрепанный
чемодан.
Расставив посреди комнаты гладильную доску, Селеста гладила мои рубашки.
Пахло паром и недосушенным бельем.
— Эй, а у меня ты спросила?
— Сначала попробуй, а потом реши, — ответила она.
Селесте исполнилось тогда двадцать шесть, мне — пятьдесят два. Я был вдвое
старше: в возрасте ее отца. Тот всю жизнь рыбачил и брал ее с собой в море.
Жизнь их не баловала: Селеста была старшей из пятерых детей.
Глядя, как она наклоняется, чтобы взять из таза очередную рубашку, я не мог
оторвать глаз от ее бедер. Они у нее были крупные, загорелые, без единой
вены и неровности. Видно, она это заметила, потому что, повесив рубашку на
спинку стула и отставив в сторону утюг, спросила:
— Хочешь сейчас или ночью?
Я усмехнулся. Селеста, окинув меня оценивающим взглядом, стала деловито
раздеваться. Сняв с себя все и оставшись обнаженной, она села на кровать,
ожидая меня.
У нее не только бедра — все тело было плотным, упругим и сильным. Никаких
жировых складок или вмятин. Сексом она занималась охотно, без
интеллигентских штучек-дрючек. В ней подкупало что-то очень нормальное,
здоровое. Не испорченное изысками и комплексами. Селеста отдавалась так же
естественно, как дышала, ела, пила и ходила. А, кроме того, она избавила
меня от изрядно наскучившего мне жеманства и корыстной неискренности
партнерш по постели.
Через год она сама устроилась в колледж. По утрам и днем помогала мне в
клинике, а несколько раз в неделю вечерами ездила в колледж. Быстрая,
ловкая, схватывающая все на лету, она не теряла время на подруг, не болтала
с соседками и никогда ничего не требовала. Одевалась со вкусом, но скромно,
а хозяйство вела так экономно, что я иногда над ней подтрунивал. Позволь
себе Селеста хоть раз что-нибудь лишнее, я бы быстренько ее выпроводил. Но
она зарекомендовала себя не только как опытная экономка, но и как идеальная
любовница. Следила за моим настроением, мгновенно под него подлаживалась. И
если чувствовала, что я хочу побыть один, старалась не попадаться на глаза.
В тот вечер, когда мне позвонила Абби, Селеста вернулась из колледжа поздно.
У нее была контрольная. Ни слова не говоря, я стал накрывать на стол.
Расставил тарелки, положил ножи с вилками и два бокала для вина. Селеста
возилась на кухне. Я видел, как она включила печку-микроволновку и положила
туда разогреваться ужин. Но почему-то отошла сразу и как-то странно и
неловко прислонилась к холодильнику. Но длилось это очень недолго.
Я открыл бутылку австралийского вина и подождал, пока она вытащит из
микроволновки паштиду. А когда она села, как ни в чем не бывало спросил:
— Выпьешь немножко?
— Нет, устала, — сказала она, вздохнув. — Пей сам, если
хочешь.
Ковыряя вилкой в тарелке, я приглядывался к ней, стараясь не обращать на
себя внимание. Есть мне вовсе не хотелось, но показывать ей это я вовсе не
собирался. Если бросала на меня взгляд, отводил глаза. Порой она еле заметно
сжимала губы, но тут же возвращала лицу прежнее выражение. И как это я
раньше не замечал? Муж всегда все узнает последним. Но я не был ей мужем...
— Звонила Абби, — произнес я будничным голосом.
Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Лишь звякнула о тарелку, судорожно
замерев в пальцах, вилка. Я помолчал и добавил:
— Сказала, что ты беременна...
Селеста облизала губы и отставила тарелку. На меня она не смотрела. Я
продолжал делать вид, что ем. Жевал, не чувствуя ни вкуса, ни желания.
Наступила гнетущая тишина. Она так и не двинулась с места, поджидая то ли
пока я кончу есть, то ли когда я продолжу говорить. Своим молчанием она, по-
видимому, испытывала меня. Но я не хотел давать ей преимущества по очкам.
Наконец, сочтя, что молчание сказало уже больше, чем все возможные слова,
бросил буднично:
— Ты должна сделать аборт...
Селеста встала из-за стола. Крупная, вся налитая решимостью. Непроницаемая
зелень ее глаз вспорола меня ножом, но сама она не проронила ни звука. Я
знал одно: главное — не взорваться. Не дай бог, не дать ей почувствовать,
что она меня достала. И, что не менее важно, — ни в коем случае не
унизить ее женского достоинства. Она ведь была на хорошо ей знакомой стороне
поля. А у меня — никаких, ну абсолютно никаких шансов на выигрыш.
Единственно, на что можно было надеяться, в лучшем случае, — не
победить, а добиться ничьей.
— Посмешищем я становиться не собираюсь, — произнес я спокойным и
не терпящим возражения голосом.
Она хмыкнула.
— Садись! — показал я на стул.
Но она и не подумала сесть. Продолжала стоять рядом, нависая, как стены
грозной крепости на легкомысленного пришельца.
— Не хочешь — не садись! — равнодушно пожал я плечами.
В глазах ее по-прежнему царил штиль. Но это был зеленый штиль тропиков. На
горизонт уже наплывала черная туча.
— Я хочу ребенка и рожу его...
— Ты полагаешь, что имеешь на него исключительные права?
И тут разразилась буря. Шторм! Ураган! Цунами!
— Блядун и эгоист! Можешь катиться к чертовой матери! Не нужны мне ни
твои алименты, ни твоя квартира, ни ты сам! Понял?
— Чего же не понять? — хладнокровно оборвал я ее. — Это твое
решение, и ответственна за него только ты.
Она повернулась ко мне спиной и пошла укладывать свои вещи в чемодан. Если и
надеялась, что я ее остановлю, — просчиталась. Я уселся перед
телевизором и не обращал на нее никакого внимания. Краем глаза заметил, что,
собрав чемодан, она почему-то уселась перед компьютером. Что-то напечатав и
расписавшись, она протянула мне два листа. Это было ее заявление —
неизвестно кому, неизвестно зачем:
Я, Селеста Фигейрос, сожительница доктора Чарльза Стронга,
находясь в трезвом уме и доброй памяти, заявляю, что беременность моя была
моей личной, против его воли, инициативой, и сама по себе никоим образом
указанного доктора Стронга ни к чему не обязывает. Соответственно, доктор
Чарльз Стронг не несет передо мной никаких обязательств. По рождении ребенка
ни алиментов, ни другого рода помощи я просить не буду. Вышесказанное
относится и к наследству тоже...
— Какая пошлость! — скривился я. — Тебе надо еще хорошо
поработать над твоим английским.
Все так же не произнося ни слова, она подошла к двери и, выставив наружу
чемодан, хлопнула ею так, что чуть не сорвались петли. Через минуту я
услышал звук остановившегося лифта...
С Селестой Фигейрос Чарльз Стронг покончил навсегда. Каждый делает свой
выбор. И переигрывать нельзя, даже если ты получил в башке травму, от
которой полгода провел в коме бедный Руди.
Я давно пришел к выводу, что все в этом мире случайно и все основано на
законе бинарности: плюс — минус, день — ночь, черное — белое, радость —
горе. Только вот распоряжается, что сменит что, не кто иной, как Его
Прохиндейство Случай. Иногда — добрый ангел, иногда — злой дух. Отчего это
только зависит? Неужели только от настроения?
Гениальный английский физик Стивен Хоукинс, вырвавшись из ада полной
изоляции — ни двигаться, ни говорить он не в состоянии, — создал
собственную систему связи с внешним миром. Это он с точностью математической
формулы сформулировал власть случая над человеком:
Бог, — провозгласил
он, — любит играть в кости...
Я думал об этом, глядя на свернувшуюся в клубок и посапывающую во сне свою
новую подружку. Весь вечер перед ее приходом я провел под впечатлением
мрачного предзнаменования: исчезнувшая родинка была симптомом ускользающего
времени. И вдруг — только подумать! — все изменило цвет: сквозь тьму
безнадежности пробился проблеск неожиданного везения, а жалость к себе
рассеяло дыхание молодости. В моей мрачноватой берлоге появилась молоденькая
ундина. Что ждет меня в следующий раз, спрашивал я себя, суеверно сплетая
пальцы? Вновь — какая-то гадость? Приятный сюрприз? Но оба мои
проницательных двойника на этот раз предусмотрительно промолчали...
Оказалось — сюрприз...
— Добрый вечер, профессор Грин! — прозвучал в телефоне высокий
голос. — Боб Мортимер — ваш бывший ученик... Видел вас по телевизору и
с великими трудами нашел...
Сначала я ощутил досаду — мне совсем не хотелось встречаться с теми, кто
знал меня в моей прошлой жизни. Память услужливо подсовывала бодрствующему
сознанию голограмму долговязого малого с томными манерами и тоненьким
голоском, который учился у меня лет пятнадцать назад. Вряд ли он знал о моей
метаморфозе.
— Привет, Боб, — сказал я, — рад тебя слышать...
— Нам надо встретиться, профессор... Хочу вам кое-что предложить.
— Руди, — поправил я его. — Мы — не в университете.
— Скажу вам, в чем дело, Руди, — после короткого молчания вновь
зазвучал тоненький голосок, — мы здорово оконфузились: через два месяца
в Европе начнется фестиваль студенческих ансамблей старинной музыки, а я в
числе его организаторов. Но наши кандидаты неделю назад попали в аварию.
Представляете?
— Сочувствую тебе, — со скорбящим оттенком в голосе произнес я.
— Спасибо! — вздохнул он.
Я понимал: он позвонил мне вовсе не в поисках сочувствия. Но выказывать
явный интерес я не хотел, поэтому осторожно спросил:
— Полагаешь, я могу тебе чем-то помочь?
— Я думаю о вашем квартете, — томно ответил он. — Мы бы не
могли с вами встретиться? Я живу в Манхэттене. Можно выбрать неплохой
ресторанчик...
В свое время про Боба говорили, что он — гомик. Но намекать ему на это и
уточнять, что за ресторанчик он предлагает для встречи, я не стал...
Ладно, — решил я, — если это и будет райский уголок для голубых,
то ничего со мной не случится. Там публика обычно интеллигентная
.
Мы встретились на следующий день, и мои сомнения развеялись. Он выбрал
местечко, где я со своим потертым кошельком сразу почувствовал себя
бесхозным найденышем, но зато — на редкость гетеросексуальное.
В полусумраке, декорированном свечами и скрытыми светильниками, мелькали
лица, которые обычно видишь только на телеэкране. Впечатление складывалось
такое, словно кто-то перенес тебя в модный телесериал.
Я давно обратил внимание: присутствие других, незнакомых тебе людей в
полутьме, пряные запахи и тихая музыка подстегивают возбуждение. В атмосфере
начинает вибрировать сексуальность. Женщин это делает более томными и
податливыми, мужчин — более развязными и настойчивыми.
Но Боб сразу же отвлек меня, огорошив своим предложением. В руки плыла не
просто удача — Большая Удача.
— У вас уже почти готовый коллектив, и если вы согласны обговорить с
нами репертуар и подготовить его... Вы бы уложились в сроки, о которых я вам
говорил?
К нему подскочил темноволосый красавчик с серьгой в ухе и в блестящем
костюме из мягкой кожи. Он что-то интимно шептал ему на ухо, а я делал вид,
что рассматриваю висящую на стене добротную абстрактную картину.
— Боб, — сказал я, когда красавчик удалился, — если серьезно
засесть за репетиции — думаю, что два месяца нам хватит.
— Договорились, — проследил он взглядом за малым в блестящем
костюме.
Но я его тут же возвратил к делу:
— Проблема в том, что мы тогда выбьемся из финансовой колеи...
Боб Мортимер — сто восемьдесят семь сантиметров в высоту на восемьдесят
килограмм веса, лощеный щеголь с мышцами боксера и манерами капризной
дамочки, изобразил на лице нечто вроде обиды:
— Руди, неужели вы думаете, что я не взял это в расчет? Вы спасаете
национальную честь, и я готов все оплатить даже из собственного кармана.
Он произнес это тоненьким голоском взрослеющего подростка и недоуменно
приподнял брови. Я протянул ему руку, и он ее манерно пожал...
Итак, с раздолбанной, в ямах и колдобинах колеи мы вывернули если и не
магистраль, то на вполне приличное шоссе успеха. А ведь это было только
началом. К счастью, жесткий режим репетиций, который я ввел в норму, не
прошел даром: девочки чувствовали себя уверенно и понимали меня с полуслова.
В маленьком зальчике, отданном нам Бобом, мы вкалывали по восемь-десять
часов в день.
— Девчонки, — соблазнял я их, — если мы займем одно из первых
мест, вам светит куча гастролей, слава и денежки...
А вечерами мне не давала скучать Лизелотта. С энергией молодой спортсменки,
рвущейся поставить рекорд, она проскальзывала ко мне в студию и гребла,
гребла, гребла... Только вот той мистики, того магнетизма, которые
превращают физиологию в страсть, а разных людей — в единое существо, во всем
этом не было.
К моему удивлению, в один прекрасный вечер она не появилась. Вместо того
чтобы прийти, Лизелотта позвонила по телефону:
— Руди, вы не будете ревновать, если меня пригласит Джимми Роберте?
— Что ты меня спрашиваешь о том, кого я не знаю?
— Но вы его зреете, Руди! Это — тот самый телевизионщик, который
подкатил к нам тогда в Центральном парке и сделал о нас репортаж...
— Искренне за тебя рад, — сказал я как можно приветливей.
— О'кей! — услышал в ответ беззаботный щебет.
Кажется, ее это порадовало. В молодости однообразие приедается быстро...
Могло ли мне в голову прийти, какую мину мне подложила хорошенькая ундина из
Германии?
Дня через два после этого в моей берлоге, явно смущаясь и покусывая губы,
появилась пухленькая темноволосая японочка с миндалевидными глазами.
Двадцатидвухлетняя нимфеточка, она выглядела такой несчастной, что я
погладил ее по голове и усадил в кресло.
— Знаешь что, — сказал я ей, — послушайся папашу Руди, сейчас
я сооружу что-нибудь легонькое, и ты пригубишь, чтобы стало легче.
Мне было искренне жаль ее. Что же могло так огорчить эту симпатичную
японскую Барби?
Соорудив коктейль, я поднес его ей прямо к губам. У меня и в мыслях не было
никакой похоти.
— Пей! — приказал я. — Пей, тебе говорят!
Но Сунами не двигалась с места.
— Эй, девочка, что с тобой? Может, объяснишь?
Но она по-прежнему лишь кусала губы.
— Да алкоголя здесь — кот наплакал! Это что-то вроде бодрящего
лекарства, понимаешь?!
Она отпила глоток, потом еще один.
— Вот так! — удовлетворенно отозвался я. — Что же все-таки
случилось, а? Хочешь рассказать?
Она тяжело вздохнула, я понял: она вот-вот расплачется снова, и хлопнул в
ладоши:
— А ну, держись взрослее, крошка!
Теперь Сунами всхлипнула, но успокоилась:
— Мои родители звонили в академию и не нашли меня там. Им сказали, что
я взяла годовой академический отпуск. Они ищут меня уже несколько дней. Ведь
они не знали, что после того, как мы с вами встретились, я переехала к
Лизелотте.
— Вот в чем дело?! — присвистнул я. — Родители, Дети...
Воистину — извечная проблема! Человек не смог разрешить ее, даже испробовав
запретный плод познания.
Она заплакала:
— Они всегда от меня чего-то ждали... Даже если этого не говорили... Я
знала это. Чувствовала... На меня это так давило...
Я гладил ее по лицу, осторожно смахивая слезы...
— Я ведь их так люблю... А иногда — ненавижу, — сверкнула гримаса
гнева на ее таком еще детском личике.
Я кивнул и издал сочувственный вздох.
— Понимаете — я не оправдала их доверия... Они ведь столько вложили в
меня. Денег, терпения, надежд...
Я вздохнул: уж здесь-то я ничем не мог ей помочь. С моими детьми все было
иначе. Меня всегда пугало, что то чувство вины, которое я испытываю по
отношению к Розе, посвятившей всю себя мне единственному, Джессика и Эрни
перенесут на меня. Ведь, по правде сказать, я никогда идеалом отца не был:
Абби уделяла им куда больше времени и внимания. Поэтому я и напоминал им
частенько слова их собственной бабушки, которые она, в свою очередь,
услышала от своего отца:
— То, что я не получила от тебя, ты отдашь своим детям. А то, что они
не вернут тебе, перейдет твоим внукам. Это — закон жизни...
Моя не очень счастливая в жизни теща считала, что во мне говорит еврейский
фатализм, а это плохо повлияет на Джессику и Эрни. Не знаю, может быть...
Везде одни и те же заботы и проблемы.
Меня возвратил в студию голос Сунами:
— Они так не хотели, чтобы я уезжала по обмену студентами в Нью-Йорк.
Словно чувствовали, что сначала я познакомлюсь с Лизелоттой, а потом с вами,
и вся моя жизнь изменится.
— Если ты ждешь от меня ответа, то я тебя разочарую. Есть вопросы, на
которые не может ответить не только отдельный человек — все человечество
вместе взятое.
И тут ее прорвало. Я даже подумал, что, будь на моем месте столб, она бы
точно так же выложила бы все перед ним. Ей было совершенно безразлично, кому
открыть все свои горести.
— Я только и слышала: ты должна, ты обязана! Быть лучше всех. Не терять
времени... Посмотри на своих сокурсниц! Ты можешь с ними сравниться?
— О господи, — вырвалось у меня, — я и не знал, что японцы —
скрытые евреи!!! Может, они просто боятся в этом сознаться?
Сунами чуть-чуть успокоилась:
— Вы не представляете, что вы для меня значите...
Я от изумления распахнул глаза:
— В тебе играют гормоны, девочка!
— Не говорите так. Это неправда. И я не девочка...
Я развел руками:
— Ну, предположим, и что дальше?
Но Сунами ничего не ответила. Чем дальше, тем более дурацким и несносным
становилось молчание. Она от меня чего-то ждала, а я сидел и не знал: ни что
сказать, ни что сделать. Нелепость...
— Да у меня дочка старше тебя... — пролепетал я.
Она сильно закусила губу. Было в этом движении что-то страдальческое, и я
подумал — а что, если ей действительно нужна сейчас грубоватая мужская
ласка?
Я положил руку на ее бедро. Сунами не
...Закладка в соц.сетях
