Жанр: Любовные романы
Синдром Фауста
...а
сказала:
— Да-да, я с тобой свяжусь, — потом улыбнулась мне и достала
тонкую дамскую сигарету, — не возражаете?
Я не возражал.
— Мистер Грин, — вдохнула она в себя тоненькую струю дыма, которую
тут же выпустила через тонкие, чуть вспухшие от этого ноздри. — Я
понимаю, что деньги вам очень нужны...
Я сморщил физиономию в кислую гримасу:
— Полагаю, не только мне...
Но она сделала вид, что не расслышала:
— Есть верный способ повлиять на его высочество: я дам вам номер его
личного телефона. Позвоните ему и скажите, что вам надоело ждать, и вы
решили обратиться в прессу...
— Милочка, — просверлил я ее фирменным взглядом истязателя, —
я терпеть не могу врать и стараюсь никогда этого не делать. Даже если мне
что-то очень и очень нужно.
Она усмехнулась:
— Тогда — счастливо ждать и дождаться...
Что-то нехорошее почудилось мне в ее тоне. Можно было голову отдать на
отсечение, что она знает о моей болезни.
— Вы ведь, кажется, не очень в ладах со временем?
Она уже вставала из-за столика, и я подумал, что вместе с ней навсегда
исчезнет моя последняя надежда. Проглотив в горле тяжелый комок, я кашлянул
и остановил ее:
— Подождите! Если это сделает кто-то другой, я лично не буду иметь
ничего против.
— Ах так! Ну что ж! — сверкнул в ее орехово-влажных глазах огонек
издевки. — Мистер Грин, ваше благоразумие позволит нам действовать
более решительно. От вашего имени его высочеству позвонит корреспондент
бульварной газетенки и начнет задавать не очень приятные вопросы. Я говорю
вам это так, на всякий случай. Чтобы позже не возникло недоразумений.
Она ушла, чуть постукивая тонюсенькими каблуками. А я еще долго сидел,
рассеянно допивая большую чашку подкрашенного молоком кофе. Думал о том, что
время ускользает из рук так же незаметно, как песок...
Уже через несколько дней она позвонила мне снова. Сомнений не было: моей
внучатой племяннице деньги нужны не менее срочно, чем мне.
— Мистер Грин, вы — счастливчик! Чек у адвоката Пачелли. Мы будем там
послезавтра и покончим со всеми формальностями. Да-да, я даже заказала
билеты на самолет...
— Ну да!.. И куда же вы летите? — для порядка спросил я.
— О, далеко, мистер Грин! — отозвался приглушенным тромбоном ее
грудной голос.
— Маршрут держится в тайне, не так ли? — поддел ее я.
— Нет, почему же!.. В Бангкок...
— Куда-куда? — обалдел я.
— В Бангкок, мистер Грин. Это Таиланд. Там все так экзотично! Иногда
хочется сменить обстановку... Хотите с нами?..
Я не колебался ни секунды.
Если бы вдруг возникла у меня в тот момент такая возможность, я бы
согласился бежать даже на Луну. Можно было не сомневаться: тандем румынских
заговорщиков постарается отравить мне жизнь как можно эффективнее.
— А что?.. Почему бы и нет?
— Вы — всерьез? — вспыхнул в ее тоне оттенок внезапного
интереса. — Если так, могу заказать еще один билет на тот же рейс. Но
не уверена, что вы будете сидеть в самолете рядом с нами...
В тот же вечер все трое мы появились в кабинете у Пачелли. Лицо моей
родовитой племянницы было бесстрастным и холодным, зато ее подружка была
оживлена и лучилась хорошим настроением.
Сам мэтр Пачелли довольно потирал руки. Он выглядел так, словно его ждал
праздничный ужин. На нем была темно-синяя тройка и желтый галстук. Еще бы,
прикарманить полмиллиона, не приложив никаких усилий?!
— Руди, — позволил он себе обратиться ко мне фамильярно по
имени, — наконец, ваша мечта сбылась.
— Оседлав ее, вы неплохо нагрели себе руки, мэтр, — зло
откликнулся я.
Но судейский крючок, как я и ожидал, пропустил мою колкость мимо ушей. Он
достал из сейфа чек на полтора миллиона, выписанный на его имя моим сводным
братцем, и слегка помахал им, а потом спрятал обратно. После этого — вытащил
из ящика свою чековую книжку.
— Надеюсь, ваше высочество, — игриво обратился он к Софи, —
вы и ваш благоприобретенный родственник, я имею в виду профессора Грина,
останетесь довольны результатами, которых мы достигли.
Когда мы вышли, я не удержался и спросил:
— Но почему именно Бангкок?
— Вы же теперь полумиллионер, — откликнулась Мишель.
— Не завидуйте, — посоветовал я, — зависть скверно влияет на
цвет лица.
Мишель хохотнула:
— Там неплохие казино...
Принцесса неодобрительно молчала. По-видимому, мое присутствие не вызывало у
нее особого восторга.
— Вот как?! — присвистнул я. — Но почему не Монако или Прага?
— Может, еще пригласить папарацци? — весело отреагировала ее
подруга. — Билет заказан, мистер Грин...
Я изобразил радость конкистадора, увидевшего берега Эльдорадо:
— А что?! Честно говоря, никогда не пробовал. Но вообще?! Стук риска в
крови! Надежда и отчаяние! Кипяток выигрыша, лед проигрыша! Я — за...
Это было мое третье по счету бегство ниоткуда и в никуда. Амплуа
решительного и преуспевающего дельца с треском провалилось. Надо было думать
и изобретать какое-то новое.
Кого ты будешь изображать теперь, Руди
Грин, — тоскливо спрашивал я себя, — ведь смена ролей пока ничего
тебе не дала?
Но когда боишься одиночества как огня, для компании подойдет даже роль
прожженного авантюриста и игрока.
АББИ
— Ты не знаешь, где сейчас отец? — позвонил по телефону мой
старший сын Эрни.
— Кажется, все еще в Швейцарии. А что случилось?
— Ах, вот оно что... И что он там делает?
— Понятия не имею, — пожала я плечами. — Может, ты все-таки
будешь любезен объяснить, почему ты спрашиваешь?
Эрни кашлянул, видимо раздумывая, сказать или нет.
— Ты что-нибудь слышала о Бобе Мортимере?
— Кто это? — спросила я, начиная раздражаться от того, что он что-
то скрывает.
В таких случаях всегда жди неприятностей.
— Боб был учеником отца лет пятнадцать назад, — пояснил Эрни.
— Дорогой мой, — жестковато бросила я, — если ты не считаешь
нужным посвятить мать в курс дела, то лучше ни о чем ее не спрашивай.
Эрни слегка замялся. Но я не собиралась ему помогать и молчала.
— Отец взял у него деньги в Нью-Йорке. На какой-то квартет... Ничего не
понимаю...
— Он звонил тебе?
— Угу, — ответил Эрни.
— И что сказал?
— Что отец сбежал из Нью-Йорка куда-то за границу. Говорил о какой-то
мафии...
Я зажмурилась: этого только не хватало.
— Надо позвонить Чарли. Может, ему что-нибудь известно?
— Лучше бы ты сделала это сама, мама. Он ведь колюч, как дикобраз. А
тебя он побаивается.
В этом — весь мой сын...
— Ты хочешь сказать, отец не вернул ему деньги? Какие деньги, Эрни? На
что он их, собственно, брал?
— Я же сказал: на какой-то квартет, который должен был ехать на
фестиваль в Европу. В общем, отец позвонил Бобу из аэропорта и сказал, что
через пару месяцев во что бы то ни стало вернет свой долг.
— Значит, вернет...
— Откуда, мам? Из своих пенсионных?
— Не знаю, — ответила я, ощущая, как немеют пальцы: Руди всегда
щепетилен в таких вопросах. — Думаешь, мы должны возвратить их за него?
Тебе известно, о какой сумме идет речь?
— Насколько я понял — о десяти тысячах... — Эрни вздохнул: — Как
ему помочь?
Даже в тридцать для своих родителей дети все еще остаются детьми. А может
быть, инстинктивно по отношению к нам родители такими себя чувствуют всю
жизнь?
— Не знаю, я отвечу тебе на вопрос только после разговора с Чарли.
Эрни чмокнул меня в трубку:
— Ты всегда была умницей-разумницей...
Что действительно делал Руди в Швейцарии? Насколько я знаю, у него там не
было никаких знакомых, но спрашивать у Чарли я ни за что бы не стала. Он бы
еще заподозрил, что мне для чего-то это надо, и из чувства ложной дружбы
никогда бы ничего не сказал. Сам факт, что Руди в Европе, вызывал у меня
недоумение и множество вопросов, но ни на один из них ответов не находилось.
Вечером я связалась с Чарли. В трубке слышался плач младенца. Неужели она
вернулась к нему? А я-то думала...
— Не сочти это за назойливость и излишнее любопытство, но что Руди
делает в Швейцарии?
— Разве ты не получила его согласие на развод? Такой уж он — Чарли:
таким был всегда и таким останется до конца своих дней.
— Чарли, — постаралась я смягчить свой голос, — меня это
интересует с другой точки зрения.
— Вот как?! И с какой же?
— Скажи, что это за квартет, которым он занимался?
— Абби, я ведь не влезаю в твои личные дела. Представь себе, если бы я
спросил тебя про твои отношения с судьей Роджерсом?
Я еле сдерживалась, потому что иначе разговор надо было бы тут же закончить.
— Дело в том, что он задолжал своему бывшему ученику. Это некий Боб
Мортимер.
— И что же? — обдала меня холодом трубка.
— Ну, его, наверное, можно понять: он пытается выяснить, насколько Руди
платежеспособен.
— Вот как?! — мрачновато откликнулась трубка. — Он тебе
звонил, этот Боб Мортимер?
— Нет, не мне, — ответила я. — Эрни...
Чарли присвистнул:
— Ах, так! Сынок решил выяснить, не придется ли ему платить за отца?
— Эрни только спросил, должны ли мы возвратить долг!
— Ты знаешь, сколько он должен?
— Эрни думает, порядка десяти тысяч долларов.
— Тогда тебе нечего беспокоиться, — хмыкнул Чарли.
— Ну, если есть такой преданный и благородный друг... — съязвила
я.
И Чарли вдруг заткнулся.
— Скажи, — осторожно спросила я, пытаясь нащупать, что за этим
скрывается, — ты ведь знаешь Руди: даже если ты заплатишь, он все равно
постарается вернуть тебе долг. А как и на что он собирается жить?
— Создаст еще один квартет, — слишком поспешно хмыкнул Чарли.
Но его насмешка была не к месту, и надо было об этом ему намекнуть.
— Чарли, тебя, кажется, можно поздравить? — спросила я.
— С чем? — спросил он настороженно.
— Вернулась Селеста... Как вы назвали малышку?
— Роза, — низкой гитарной нотой провибрировал его голос.
— Я так и думала, — улыбнулась я. — Если родится еще и
мальчик, он ведь будет обязательно Руди, правда?
Бангкок подавляет своей уродливой, какой-то варварской красотой. В нем
несовместимо сплелись изящество старины и мускулистый напор современности.
Многоцветные крыши пагод и бетонные кандалы транспортных развязок. Сумерки
храмовой прохлады и электрическая сперма реклам. Бритоголовые монахи в ярких
хитонах и малолетние проститутки обоих полов — рабы одряхлевшей западной
похоти.
Столица конвейерного секса и подозрительных игорных домов подобно
гигантскому удаву вызывает острое любопытство и загадочный страх. Нужда
живет здесь за счет гениталий, а сыпь притонов жиреет на ввозимой валюте.
Жуликоватые маклеры дурят туристов, а вчерашние крестьяне, продавая тело,
спасают душу. Бензиновый чад заглушает запах специй, а небоскребы
глобализации выдавливают наивные остатки старины.
— Это что, отель для коронованных особ? — придуриваясь, спросил я
своих дам, когда такси остановилось.
По роскошному лобби бесшумно скользили служители. Их сиамские шапочки как
две капли воды напоминали головной убор Железного Дровосека, а короткие, до
колен, штаны — давнишних китайских рикш. Но вышколенные молоденькие портье
были одеты в европейские костюмы и механически кланялись при первом же
намеке на обращение. Когда они говорили между собой, казалось, щебечут
птицы.
Софи окатила меня холодом взгляда, но ее подруга с удовольствием объяснила:
— Нет, в основном, — для богатых японцев. — Я кивнул. —
Три номера рядом, — бросила она склонившейся в заученном поклоне девице
за стойкой.
Я спал как сурок. Больше чем полсуток полета вымотали меня окончательно. А в
девять утра раздался звонок.
— Руди, — разбудила меня Мишель, — пора вставать. Спускайтесь
в лобби. Завтрак в ресторане только до десяти... Через полчаса — внизу,
ладно?
Знакомство с дальневосточной экзотикой началось для меня с храмов. В
прохладной, пьянящей благовониями тишине изумрудный Будда с филигранной
мачтой из золота на голове сосредоточенно решал загадку мироздания. Под его
взглядом глуше и в то же время пронзительней звучали удары гонга и
непривычные звуки храмовой музыки.
Кажется, я понимаю, чем вызваны страх и неприязнь Дальнего Востока к
европейским колонизаторам. Ни один готический собор не сравнится в своей
ажурности с буддистскими пагодами. Никакой изыск — с витиеватостью местного
вкуса. Кстати, — взмывающий ввысь контур Эйфелевой башни в Париже тоже
появился на свет лишь через тридцать лет после того, как французы
обосновались на индокитайском полуострове.
Европа еще писала на телячьей коже, а в Китае уже пользовались бумагой. Во
дворцах Парижа и Лондона ели из керамической посуды, а тут в простых домах
насквозь просвечивал изящный красавец фарфор. Разве не отсюда выкрали
европейцы секрет производства шелка? И не здесь ли были изобретены порох и
бумага? И вдруг — вся эта культура была объявлена примитивной?! Унижена и
растоптана? И только потому, что, оседлав промышленную революцию, Европа
вырвалась вперед? Ведь История могла сложиться и совсем иначе... И — более
справедливо...
А через полчаса прогулки по городу мы обнаружили, что нас обчистили. И как —
всех троих! Где это случилось? В любопытной толпе туристов? В одухотворенных
сумерках храма? Возле одной из многочисленных палаток, продающих сувениры?
Мои спутницы злились, но мне было смешно: хрупкая сказка в очередной раз
обернулась грубым розыгрышем...
Вечером мы отправились в казино. Царящие в казино сумерки ничем не
напоминают полумрак храмов. Над игорными столами ярко пылают задрапированные
в стенах и на потолке светильники. Воздух напоен не благовониями, а острым
настоем риска, надежды и глубинного страха. Мне казалось, не только я, но и
мои спутницы обрели какую-то сверхчувствительность. Стало острее зрение,
тоньше слух, ощутимей осязание.
Минут через десять к нам подошел крупный дородный европеец-распорядитель.
Очки в золотой оправе, элегантный костюм, импозантные жесты и движения. Судя
по акценту — должно быть — немец. Он провел нас по залу и помог выбрать
стол.
— Вам должно повезти, — нервно шепнула Мишель, — вы —
новичок.
И я, правда, выигрывал, но суммы были небольшими. Интересовал меня не
столько выигрыш, сколько бесшумно и незримо мельтешащие вокруг волны азарта,
бурлеск вызываемых им страстей. Такого количества электричества, которое
скопилось здесь в воздухе, хватило бы на целую электростанцию.
Появилась приветливо улыбающаяся девица в мини-юбке с коктейлями на подносе.
Я выпил, закружилась голова. Мочевые пузыри моих спутниц довольно быстро
отозвались. Когда они вернулись из туалета, их глаза еще больше блестели
адреналином авантюры. Если бы не я, они бы оставались здесь и после двух
ночи тоже...
Я был настолько возбужден, что, едва вернувшись, сел за письмо к Чарли.
Еще раз привет, дружище! Решил записывать для тебя все, что со мной
происходит. Не знаю, зачем это нужно, поможет ли это понять симптомы моей
болезни, и что ты со всеми этими записями сделаешь, но это уже твое дело.
Что касается меня, то я сижу сейчас в номере отеля, и не где-нибудь, а в
Бангкоке, и отстукиваю тебе на ноутбуке свои впечатления. Боюсь, правда,
тебе это покажется многословным и бессмысленным и ничем не поможет...
Пожалуйста, выясни, получил ли Боб Мортимер деньги. Я перевел их на днях из
Швейцарии. А за тебя радуюсь всем сердцем. Ты ведь, как и я, начинаешь новую
жизнь... Постой, там кто-то стучит в дверь...
Когда я, натянув халат и повернув ручку замка, открыл дверь, то увидел
Мишель.
— Удивлены?
— Если даже да, то приятно, — ответил я дежурной любезностью.
— Софи умаялась, а мне не спится...
— Бывает, — вздохнул я, — хотите что-нибудь выпить?
— Виски, — сказала она. — Бедолага! Всю жизнь в тисках
условностей: это запрещено, того нельзя. Правила приличия требуют...
— Не очень приятно, — налил я в два бокала. — Лед? А как
насчет лимона?
— Куча обязанностей и почти никакого удовольствия, — скорчила она
гримасу. — Пока не нашли достойного жениха — блюди Самое Дорогое и
Самое Чистое...
— Надеюсь, вы ей в этом помогаете? — заинтересовался я.
Мишель презрительно сморщилась:
— Не будьте больше циником, чем вы есть, Руди... — Мы
помолчали. — Я — ее единственная отдушина. У нее ведь нет никого, кроме
деда. А он не дает ей дохнуть. Сын и невестка погибли в автокатастрофе,
когда Софи было двенадцать, а с наследниками в этой семье всегда было туго.
— Скажите, а идея так удачно выдоить его высочество принадлежала вам
или мэтру Пачелли?
— Фи, — скорчила она шаловливую рожицу, — не демонстрируйте
плохого воспитания...
— Я ведь, между прочим, рос не во дворце. Гувернеров и нянек у меня не
было.
— Мы с вами одного поля ягоды, Руди. Я тоже — дитя неофициальной связи
и, как и вы, вынуждена заботиться о себе сама.
— Что вы говорите?! Вот как?!
Она наставительно улыбалась:
— С Софи мы познакомились в колледже. Я была там инструктором по лыжам.
— Надеюсь, обороняя династические интересы, вы себя не обижаете...
— Руди, вы, кажется, забыли: если бы не этот финт со стариком, вы бы в
лучшем случае получили свою долю в младенческом возрасте. А так вы еще
можете наслаждаться.
— Я просто пытаюсь догадаться, сколько вам за это перепало, —
рассмеялся я.
— Вы — привлекательный мужчина, Руди, хотя и пытаетесь ерничать. А я —
не совсем лесбиянка.
— Готов ручаться, что это — единственное искреннее признание, которое
вы себе за последнее время позволили.
— Заткнитесь, Руди! — закрыла она мне рот ладонью и потянулась к
выключателю.
Ее прикосновения были быстрыми и нервными, а тело — легким и гибким. В
темноте я мог разглядеть только вспухшие соски крохотных грудей и почти
вдавливающийся внутрь корсет живота.
Сколько же мучительных диет и выматывающих спортивных упражнений было
выдержано, чтобы изгнать последний грамм жира! А когда, наконец, желанное
было достигнуто, от женственности не осталось и следа.
Узкие, изнуренные жестокой самодисциплиной ягодицы по-птичьи скользили по
моим бедрам. Казалось, под ней не мужчина, а вибратор. Тихонько постанывая,
Мишель ритмично вибрировала: мазок — отскок, мазок — отскок! Что-то не
позволяло ей нормально нырять: вагинизм, что ли?
Внезапно вздрогнув и замерев, она чмокнула меня в губы.
— Хочешь продолжить? Нет?.. Хорошо, тогда в другой раз... —
Вибратор сделал свое дело: теперь его можно выключить и спрятать в
коробочку.
Пружинисто спрыгнув с меня, Мишель смешными кукольными шажками проскакала в
душевую. Я, кажется, догадался, в чем дело. Нисколько не сомневаясь, я
открыл ее сумку и нашел там маленький несессер. Щелкнув замочком, обнаружил
там пудреницу со стеклышком и маленькую лопаточку: кокаин! Теперь мне не
надо было объяснять, что делали мои девицы в туалете и почему так блестели
их глазки.
Я вдруг вспомнил Чарли: на короткое время наркотики обостряют либидо, но
потом их действие притупляется. Нужны уже более сильные раздражители.
Наркоман не замечает этого, пока не обнаруживает, что секс стал для него
бледным и анемичным.
Минут через десять Мишель вернулась. Она была в халате, а волосы — закутаны
в полотенце. По лицу, поблескивая на свету, сползала капелька воды. Сев на
кровати, она поджала под себя ноги и, приоткрыв сумочку, достала пилочку.
— Мы с тобой оба — жулики, Руди, — кинула она, ловко орудуя
пилочкой. — Нет-нет. Ты меня не понял! Мы хоть и мошенничаем, но делаем
это интеллигентно: не оставляем жертву голой и босой.
— Кого это я, прости, обжулил? Династическую семейку? Тебя? Пачелли?
Она обезоруживающе улыбнулась и вернула пилочку в несессер:
— Ты не должен обижаться. Я ведь не сказала
ты
, я сказала
мы
...
Разве ты не жулишь со Временем, дорогуша?
Я скривился:
— Француз Шампольон в девятнадцатом веке разгадал египетские иероглифы,
а больше чем через полтора века ты пытаешься понять клинопись моей души.
Она довольно хмыкнула:
— Неуклюже, но впечатляет.
Пилочка в ее руках мелькала, как бабочка. Ноздри плотоядно вздрагивали. Ей
было хорошо.
— Софи повезло, — оглядев ее с голых лодыжек до полотенца на
голове, сказал я. — У нее опытная учительница.
— Не язви, Руди. Я и вправду учу Софи блефовать. Иначе она всегда была
бы в проигрыше. Ведь вчерашние короли давно уже стали рядовыми гражданами, а
сокровищ у них осталось не так уж много. Посмотри, сколько принцев и
принцесс женятся на простых смертных...
Она положила назад пилочку и вытащила из сумки пачку сигарет. Достав одну и
чуть помяв ее трепетными пальцами, она щелкнула зажигалкой:
— Хочешь?
Я бросил взгляд на пачку. Она покачала головой:
— Не беспокойся. Это не травка...
Внезапно она снова раздвинула ноги и, приоткрыв полы халата, оседлала меня.
Но теперь я держал ее крепко и действовал сам. Пару раз вздрогнув и тихо
взвизгивая, она вдруг заметила, что на меня накатывает волна оргазма. Тогда,
резко оттолкнувшись, она отскочила в сторону. Корчась от судорог, я видел,
как она за мной наблюдает широко расширившимися глазами.
— Сучка! — глухо выдавил я. — Пошла вон!
— Руди, — вздрогнула она, — прости, у меня не было таблеток.
Не успела купить. Больше этого не будет...
Я кипел от бешенства.
Весь день потом я делал вид, что ничего особенного ночью не произошло.
Мишель с радостью мне подыгрывала. А вечером, увидев дверь в комнату Софи
приоткрытой, я зашел туда без стука.
— У этих таблеток — превосходное качество, — услышал я голос
Мишель.
— Можно не сомневаться, — громко произнес я.
Мне показалось, что сидевшая на стуле Софи съежилась.
— Как вы вошли? — ошарашенно спросила моя внучатая племянница.
— Если не ждут гостей, то закрывают двери, — сказал я, стараясь
подчеркнуть беззаботность тона.
Из туалета вышла Мишель. На ней был халат, а на голову намотано полотенце.
Смерив меня взглядом, она прошла к зеркалу.
— Между прочим, в приличном обществе, перед тем как войти, принято
стучать, — голос у Мишель был ровный и спокойный.
— Я бы на вашем месте покраснел, — зло отрезал я.
— Хотите присоединиться? — как ни в чем не бывало спросила
она. — Так и быть: мы — добрые. Поделимся...
— Вы — настоящий друг, милочка..
— Конечно! А вы сомневались?.. Кстати, с тех пор как я вас увидела, вы
помолодели еще лет на пять...
Она сняла с головы полотенце и швырнула его на подоконник. Лицо Софи сковало
от внутреннего напряжения.
— Не удивляйтесь, племянница, — хмыкнул я. — Ваша подруга
принадлежит к избранному дамскому обществу. Для таких, как она, сказать
гадость — все равно, что глотнуть пару таблеток.
В руке Мишель появилась расческа. Чуть наклонившись, она стала расчесывать
волосы, глядясь при этом в зеркало.
— Тоже мне — дистиллят добродетелей. Духовный оборванец!..
— Даже у духовных оборванцев есть свои принципы, — рассмеялся я.
Я смотрел на загнанное выражение на лице Софи и чувствовал прилив острой к
ней жалости. Всю с
...Закладка в соц.сетях
