Жанр: Любовные романы
Синдром Фауста
...не бы не пришлось ехать на заработки за границу. — И перевел
разговор на другую тему: — Вы говорили, что собираетесь сегодня ехать? В
Лозанну?
— Нет, — выдавил я из тюбика на палец мазь, которую втирал после
бритья, — сегодня — во Фрибург...
На следующее утро, перед тем как отправиться на вокзал, я позвонил Пачелли. Трубку сняла секретарша.
— Если вы не соедините меня с ним немедленно, — зловеще произнес я
в трубку, — я появлюсь в вашем офисе сам и устрою скандал.
Представляете, какое впечатление это произведет на ваших клиентов?
И через полминуты услышал голос Пачелли.
— Мистер Грин, импульсивность в нашем деле — злейший враг
успеха, — едва поздоровавшись, поспешил он поставить меня на место.
Я решил сыграть ва-банк.
Накануне вечером, просматривая в телефонной книге Цюриха адреса адвокатских
контор, я выбрал самую красочную рекламу:
— Месье Пачелли, я разговаривал с адвокатом Гальдером в Цюрихе, и если
вы ничего сделать не в силах...
Меня пощекотал мелкий смешок:
— Милый друг, я делаю все не только возможное, но и невозможное. Вы
просто себе не представляете. Я даже созванивался с его высочеством...
— Устройте мне с ним встречу. Я его быстро уломаю.
Пачелли помолчал секунду-другую, по-видимому, чтобы я лучше представил себе
свою собственную наивность. Затем, кашлянув, задумчиво произнес:
— Да, но его высочество наотрез отказывается с вами встречаться...
Голос судейского крючка звучал жестче, даже злорадней, чем следовало бы.
— Какого черта?! — обозлился я.
— Повторить вам, что он сказал? — Сталь в голосе Пачелли стала еще
острее и теперь могла порезать. — Наверное, все же лучше своими
словами, вы не думаете?
— Да скажете вы, наконец, или нет? — гаркнул я.
— Конечно-конечно, — вдруг тихо зазвенел в его голосе веселенький
колокольчик. — Его высочество говорит, что вы — бастард, а таких в
королевских конюшнях всегда было навалом...
Меня обожгла волна ярости:
— Дайте-ка мне его номер телефона. Я пытался его разузнать, но он
засекречен.
— Вы только все испортите, — уже спокойнее, увещевая меня, сказал
Пачелли.
— Из какого нафталина вы только вытащили этого червяка?
— Он ведь, если я не ошибаюсь, — ваш сводный брат, — хмыкнула
трубка.
— Ладно, — буркнул я, — что вы предлагаете?
Ловкий крючкотвор помолчал — я даже представил себе, как он почесывает
подбородок, — и раздумчиво произнес:
— Вначале подпишите генеральную доверенность на мое имя. Если к тому же
вы гарантируете, что будете держать себя в рамках приличия, я дам вам номер
сотового телефона ее высочества принцессы. Софи — внучка его высочества.
Учтите: это ваш главный экзамен, и от него зависит весь наш успех...
— Гарантия, я полагаю, — ваша честь адвоката...
Но его мои колкости не пронимали. Если бы не толстая кожа, он бы не смог
работать адвокатом.
Во Фрибурге я купил на книжном развале книгу о генеалогии европейских
монархов. На обратном пути, в поезде, я, давясь втихую проклятиями и
ругательствами, пытался прорваться через надолбы имен и родственных связей.
Они, как и сами династии, уходили в черную дыру истории. От скуки и
нетерпения рот сводило зевотой, но я упрямо помечал маркером все, что
относилось к моим родичам.
Зато уже назавтра я мог позволить себе позвонить своей титулованной внучатой
племяннице. Мне ответил мелодичный женский голос:
— Хеллоу!
— Привет, Софи! Я получил ваш телефон от адвоката Пачелли. Знаете
такого? Я — ваш сводный дедушка. Звоню вам по поводу
Ля Шери
. Хотите со
мной встретиться?
— Мистер... Грин, если не ошибаюсь?
— Он самый, — галантно отозвался я.
— Могу вам предложить встретиться послезавтра.
— Согласен, — тут же откликнулся я.
— В три дня возле фигуры динозавра в Базеле. Это — в зоопарке.
— Что? — повысил я голос. — У вас что, крыша поехала? Из
Женевы ехать в Базель? Почему тогда не в Цюрих?
— Потому что я возвращаюсь из Франции, мистер Грин, и туда мне ближе.
Но если вас это не устраивает, я через месяц буду в Женеве.
Я заскрипел зубами от ярости, но ничего другого делать мне не оставалось,
кроме как согласиться.
— А какого черта зоопарк? Вы что, издеваетесь?
— Мистер Грин, я вовсе не заинтересована, чтобы за мной увязался кто-
нибудь из папарацци. Итак, вы будете послезавтра в базельском зоопарке возле
динозавра или нет?
— Буду, — буркнул я.
АББИ
Стив Роджерс был полной противоположностью Руди: знал не только чего он
хочет, но и как этого достичь. Всегда спокойный, ровный, не просто
сдержанный, а уверенный в себе и своих силах, он каждый день часами
проделывал сложный и утомительный комплекс физических упражнений. Наверное,
поэтому в теле его не было ни жиринки, а руки казались отлитыми из стали.
Я была у него пару раз в Малибу, в большом и просторном доме, обставленном
мебелью в стиле шестидесятых. За аккуратно ухоженным садом следит пожилой
садовник-мексиканец, а хозяйство ведет — готовит, убирает и делает покупки —
его жена.
Стив показывал мне старые фотоальбомы: вот он — малыш рядом с отцом и
матерью, вот — школьник, студент, член университетской сборной по регби. А
вот — Стив и Сьюзен, его покойная жена: их сфотографировали где-то в гостях
на барбекю. Дальше шли фотографии Стива с детьми, Стива в судейской мантии,
на работе, а отдельно — Стива на приеме в Белом доме...
Он не позволил себе ни единого двусмысленного намека или жеста. Но в его
чувствах невозможно было усомниться.
— Абби, — попросил он меня, ласково коснувшись моей руки, —
вы можете мне абсолютно доверять...
— Что случилось, Стив? Почему вы в этом усомнились?
— Я хочу, чтобы вы знали: у меня — самые серьезные намерения. Но вас
все время что-то давит, тяготит. Если вы поделитесь со мной, я постараюсь
вам помочь.
— Стив, — сказала я, — вы спрашивали меня, замужем ли я, и я
сказала, что нет. Это — правда, но не вся. Мой муж уехал и никогда больше не
вернется. Но мы с ним не разошлись.
— Что-то такое я и подозревал, — сощурившись, кивнул он.
Тогда-то я и рассказала ему про Руди, про аварию полтора года назад, которая
изменила всю нашу жизнь, и про мое странное — ни туда ни сюда — положение.
Стив слушал внимательно, чуть прикрыв глаза. Я обратила внимание: лицо его
все время оставалось бесстрастным. Наверное, — привычка, приобретенная
за много лет сидения в судейском кресле.
— Вы знаете, где он сейчас?
— Где-то в Швейцарии, — ответила я.
— Может, ваши дети знают больше?
— Нет, Стив. Они бы мне сказали.
— Но остался же у него здесь кто-то, кому он доверяет. К кому может
обратиться в случае необходимости?
— Да, конечно, — сказала я, — его друг — Чарльз Стронг. Он —
врач, проктолог...
Стив, мягко улыбнувшись, заверил меня:
— Абби, я думаю все утрясется...
Мы довольно часто ездили с ним по окрестностям Лос-Анджелеса. Стив был
прекрасным кавалером: веселым, общительным, даже обаятельным. В ресторанах
он выбирал для меня такие блюда, о каких я раньше и не слышала, но себе
заказывал что-нибудь диетическое. Вместе со мной он пил только вино.
Однажды мне пришло в голову смотаться с ним, как когда-то с Руди, в Лас-
Вегас. Мне нравилось вдруг очутиться в этом насквозь искусственном,
придуманном, но по-своему ярком и привлекательном городе-балагане.
Американский китч там навынос, но этого никто и не скрывает.
Наоборот, — все вокруг словно бы подчеркивает: ни о чем не думай, мы
позаботимся обо всем сами. Ты, дружок, в сказке, в выдуманной и
отлакированной реальности. А раз так — и веди себя как в сказке: будь
веселым и бесшабашным, трать деньги и дурачься, как ребенок.
Но Стив, улыбнувшись, отказался:
— Простите меня, Абби. Но я туда не езжу.
— Это потому, что вы — верующий католик? — спросила я, но,
взглянув на него, почувствовала себя последней идиоткой.
— Нет-нет, — покачал он отрицательно головой, — к религии это
не имеет отношения. Я просто не хочу становиться на одну доску с теми, кто
сидел передо мной на скамье подсудимых. А там сейчас некоторые из этих людей
— преуспевающие бизнесмены.
И я кивнула: конечно, я его понимаю... А через пару дней услышала на
автоответчике голос разъяренного не на шутку Чарли...
— Свяжись со мной, когда бы ни пришла. Неважно, в котором часу. Днем,
ночью. В любое время...
Я набрала его номер.
— Это я, Чарли...
Он угрожающе помолчал, а потом произнес незнакомым скрипучим голосом:
— Какого черта ты даешь мой номер телефона людям, о которых я ни разу
не слышал и слышать не хочу?
— Но я никому его не давала...
— А судье Роджерсу?
— И ему тоже...
— Не морочь голову, Абби. Он вызубрил наизусть всю мою биографию...
— Чарли, мы встретились в кантри-клабе и от одиночества подружились.
Он издевательски хмыкнул:
— От одиночества... Подружились... Ну, еще бы...
— Прекрати! — гаркнула я. — У него серьезные намерения. Он
спрашивал меня про Руди. Я сказала, что он где-то в Швейцарии, что ты — его
единственный друг, и связь у него — только с тобой.
— Дурой ты никогда не была, Абби. А значит, инстинктивно не против, чтобы он меня шантажировал.
— Успокойся, Чарли. Никто тебя шантажировать не собирался. И вообще — я
устала и не хочу с тобой ругаться.
Но он уже завелся, и остановить его было нельзя:
— Сначала я подумал, что это ты ему все про меня выложила. Но
оказалось, знает он куда больше, чем ты. И в частности, о том, о чем ты и не
догадываешься. Такие сведения могут быть только оттуда...
— Это откуда же?
— Назвать тебе организацию? Или ты сама сообразишь?
— Что он хотел?
— Тебе лучше знать...
— Мне очень жаль, Чарли...
Он цинично хмыкнул:
— Ты, однако, не очень долго тужила в своем одиночестве, Абби.
Признаюсь, я и не ждал, что в тебе столько прыти. Вот тебе и еще одно
доказательство того, что ты самая обычная женщина.
Чарли так меня взбудоражил, что я сразу же связалась со Стивом. Он был уже в
постели.
— Завтра мы встретимся, и я вам все расскажу...
— Я хочу сейчас, — сказала я упрямо. — Иначе я не засну.
— По телефону? — спросил он буднично.
— По телефону, — повторила я.
И услышала легкий вздох.
— По телефону я не могу...
В этом был весь Стивен Роджерс: человек старой закалки, для которого долг и
принципы — священная скрижаль. И никто на этом свете его с этого фундамента
сдвинуть не смог бы.
Когда мы на следующий день встретились, он выглядел очень расстроенным.
— Абби, — сказал он, — поймите меня. Есть вещи, о которых
говорить по телефону просто немыслимо. — Он осторожно коснулся моего
плеча и, вздохнув, продолжал: — Сначала — немножко предыстории.
Я думала, он станет рассказывать о Чарли или Руди, но ошиблась.
— Уже в тридцатых годах наша политическая элита пришла к выводу, что
расовая сегрегация — пережиток прошлого. Но для ее отмены созреть должны
были обе стороны...
— Но причем здесь Чарли? — не очень вежливо прервала я его. —
Его тогда и на свете не было. И вообще — он родился в Южной Африке.
— Я знаю, только дайте мне вам объяснить, — терпеливо улыбнулся
Стивен.
Он чуть приподнял указательный палец, обращая мое внимание на еще не
высказанный им смысл своей мысли.
— Расовая проблема была на руку большевикам. И тогда, по подсказке из
Кремля, американские коммунисты вдруг заговорили о вынужденной необходимости
автономии черных граждан в южных штатах. Дело не выгорело: началась Вторая
мировая война. Но семена сепаратизма были уже посеяны...
Я закрыла глаза. У меня было странное ощущение: будто все это мне кажется
или снится.
Стив продолжал так же терпеливо и, как ему казалось, убедительно:
— Вот почему в шестидесятых, когда расовая сегрегация стала сходить на
нет, началось брожение среди черного населения. Ведь, кроме призывавшего к
взаимной терпимости доктора Мартина Лютера Кинга, были еще экстремисты:
Малькольм Икс и его поклонники, черные мусульмане... — Слова судьи
Роджерса доносились до меня, словно он говорил через толстый слой
ваты. — Одно время Чарли Стронг и был связным между коммунистами, с
одной стороны, и черными радикалами, с другой. Сейчас, когда прошло почти
сорок лет, я могу вам это рассказать.
В правом моем виске сверлила боль. Мне хотелось убежать, но я заставила себя
дослушать до конца.
— Один из арестованных по делу убитого шерифа...
— Он был расист, Стив...
— Я знаю, но это абсолютно ничего не меняет, — судья Роджерс
подчеркнул смысл своих слов долгой паузой.
А потом продолжил:
— Так вот, арестованный этот показал, что в преступлении участвовал и
мистер Чарльз Стронг тоже.
— Чарли отказался принимать участие в этой расправе...
— Абби, дорогая, с точки зрения закона, даже если бы вы были правы,
Стронг должен был понести заслуженное наказание. Он ведь его не
предотвратил... — Я исчерпала все свои доводы, и судья Роджерс
удовлетворенно вздохнул: — А мать вашего мужа, как и сам он, потом
утверждали, что в ту ночь мистер Стронг ночевал у нее. Им, кстати, не очень
поверили: уж слишком велика у них разница в возрасте.
Вид у меня был, наверное, настолько потерянный, что он с беспокойством
спросил:
— С вами все в порядке, Абби?
Но я уже справилась со своими чувствами. Мне вдруг стало ужасно обидно за
Чарли: даже если все, что говорил судья Роджерс, — правда, Чарли
никогда преступником не был и не мог быть уже по самому своему характеру.
— Доктор Стронг, — продолжил мой собеседник, — из племени
извечных бунтовщиков. Ему совершенно неважно из-за чего или против кого
бунтовать. Главное — всегда быть по другую сторону баррикад. Ну а уж если он
на стороне справедливости...
— Стив, — возразила я, — я знаю Чарли много лет и могу
ручаться, что идеология была для него только романтикой. А когда он понял,
что его товарищи по борьбе думают совсем иначе...
— Это совершенно неважно, — мягко настаивал судья Роджерс.
— Поймите, — не сдавалась я, — он ершист, циничен, любит
шокировать, но, уверяю вас, не больше того.
Но я понимала, что переубедить его не смогла. Тогда я сказала, что
тороплюсь, и стала собираться. Судья Роджерс покачал головой и настороженно
улыбнулся:
— Во всех случаях он должен был сесть в тюрьму, но избежал
справедливого наказания.
Я позвонил ей на следующее утро.
— Галатея?.. Руди Грин... Я насчет концерта, помните?
— Да, конечно. Звякните-ка мне вечерком, я свяжу вас с нужными
людьми...
— Так не пойдет, — перебил я ее, — я вызвался вам добровольно
помогать, а вы со мной играете в бюрократию.
Она слегка опешила, а потом спросила:
— О'кей, а что вы можете предложить?
— Терпеть не могу официальности. Могу я к вам заехать? — Она
колебалась. — Галатея, я — враг условностей. И классовых перегородок...
— Хорошо! — сказала она, помолчав немного. — Я живу на авеню
де Франс. Но больше чем кофе я ничего вам не обещаю, профессор Грин...
— Это уже другое дело, — с воодушевлением ответил я, не обращая
внимания на намек.
Видно, ей показалось, что она как-то должна объяснить мне это свое решение:
— Моя босс и по совместительству приятельница уехала на две недели в
Лондон. Обычно я занята допоздна.
До авеню де Франс я добрался за пятнадцать минут на такси. Дом, где она
жила, даже для Женевы был слишком буржуазен. Бросался в глаза не шиком, а
какой-то сытой и самодовольной добротностью.
В холле возлежал тяжелый ковер. Справа и слева чопорно поглядывали две
массивные, из дорогого дерева двери. Я вызвал лифт. Он тоже был задрапирован
и поблескивал зеркалами на стенах. Едва вздрогнув, пахнущая дезодорантом
кабина бесшумно подняла меня на третий этаж.
В квартире, где я оказался, все было французским: элегантный овальный стол,
стулья с высокими, украшенными резьбой спинками, игривые маркизы на окнах.
Галатея поймала мой взгляд и улыбнулась:
— Мы обе — франкофилки...
Она посадила меня на старинное и не очень удобное канапе и поправила цветы в
вазе на столе.
— Чай? Кофе?
— Если не трудно — кофе. Он у вас хороший?
— Колумбийский, — в медовых ее зрачках сквозили любопытство,
легкая усмешка и, как мне показалось, даже шаловливый вызов.
Кожа у нее была белая-белая, и медные завитки волос лишь подчеркивали это. В
нежных ушах висели крупные, от хорошего дизайнера, серьги. Они колыхались
при каждом ее шаге. Галатея прошла на кухню. Я, не отрываясь, глядел на ее
ноги. Она появилась минут через пять с подносом в руках. На нем стояли две
музейного вида просвечивающие темным кофе чашки в таких тонких блюдцах, что
казалось, они сделаны из папиросной бумаги.
— Вы делаете для земляков великое дело, — поспешил я отдать ей
должное и перевел взгляд на ее ноги.
От их длинной и стройной наполненности я почувствовал резь в глазах.
— Когда страна и все мы в таком положении...
Ну не могла она не заметить моего взгляда. Он, как ртутью, был налит либидо.
По-моему она чувствовала это далее не глядя на меня. Ногами. Бедрами. Низом
живота.
Расставив на столе чашки с кофе, Галатея села сама, спрятав ноги под стол. В
общем, мне даже стало как-то неудобно, и я стал оглядывать комнату: приличия
есть приличия.
— Довольно удачная репродукция, — кивнул я в сторону
противоположной стены. — Писарро?
Галатея улыбнулась и кончиком языка облизала нижнюю губу. Резь в глазах не
проходила.
— Да нет — оригинал, — слегка улыбнулась она.
— Ничего себе! — присвистнул я.
Она задорно вздернула брови:
— Тетка моей приятельницы, она же и босс — фрау Гастнер, —
француженка. Обожает импрессионистов и терпеть не может швейцарцев. У нее
еще шесть полотен в банке.
— Фантастика! — воскликнул я. — Где я нахожусь?
— У фрау Гастнер, — улыбнулась Галатея, — для этого есть свои
основания. Ее муж был банкиром. А детей не было. И когда он умер,
родственники решили прибрать все к рукам. Они объявили фрау Гастнер
недееспособной и стали добиваться опеки над ней.
— И как же она отвертелась, если не секрет?
Галатея насмешливо пожала плечами:
— Швейцарцы — скуповаты, а фрау Гастнер отвалила адвокатам столько, что
уже просто невозможно было не выиграть дела. И к тому же вызвала свою
единственную племянницу.
Мы отпивали густой и тягучий кофе. Но вкуса я почти не чувствовал.
— Старая истина — скупость всегда самый ненадежный вклад, —
откликнулся я.
— Пожалуй, месть — понадежней, — бросила на меня быстрый взгляд
Галатея. — Фрау Гастнер прожила еще восемь лет и только и делала, что
портила кровь родственникам своего покойного мужа.
— Ей это удавалось?
— Еще бы! Она каждый месяц-полтора летала по всему свету первым
классом, останавливалась в самых дорогих отелях и не забывала про казино. И
всегда с племянницей...
— Догадываюсь, что стало с наследством, — добавил я в чашку
немножко сахара.
Кофе был ужасный. Эта женщина была создана для другого.
Галатея рассмеялась:
— Часть все-таки отошла к ним. Но кое-что, а этого бы вполне хватило на
десятерых, осталось и племяннице.
Чуть отпив кофе, Галатея взялась за телефон. После двух звонков она положила
трубку и обратилась ко мне:
— Руди, когда бы вы могли начать репетиции, если не очень откладывать?
— Только не завтра. Мне надо съездить по делам на день в Базель...
— Вы ведь на машине? Это всего двести пятьдесят километров.
— Нет, — ответил я, — предпочитаю поездом. У меня нет прав...
— Лихач? — зыркнула она на меня озорным взглядом.
— Вроде, — отозвался я.
— Если вы поедете утренним поездом, к вечеру вернетесь.
Я улыбнулся. Мне вдруг, как мальчишке, захотелось смутить ее. Увидеть, как
краска заливает ей лицо. Я уставился на ее бюст и стал представлять себе,
как в цепенеющую полусферу моих ладоней вкатываются ее налитые жаром и
нетерпением груди. По-видимому, телепатия подействовала: Галатея поджала
нижнюю губу и произнесла глуховатым, не терпящим возражения голосом:
— Буду ждать вашего звонка...
— А до этого? — спросил я жалостным тоном. — Вы ведь не
оставите мужчину голодным, правда?
В ее взгляде мелькнул блик настороженности.
— Нет-нет, — поспешил я заверить, — я это к тому, что хочу вытащить вас в ресторан...
— Давайте отложим это на следующий раз, — ответила она с некоторой
неуверенностью.
— Никогда не оставляю на завтра то, что могу сделать сегодня. Это мой
принцип...
Мальчишеская дерзость привела к неожиданному результату: медовые зрачки
заблестели озорством и насмешкой.
— У вас что, день рождения? — попыталась она отыграться.
— Нет, — притворно пожал я плечами, — просто чувствую себя
здесь чужим и нуждаюсь не только в ужине, но и в сочувствии.
Она снова посмотрела на меня, но уже более снисходительно и неожиданно
согласилась:
— О'кей...
— Тогда я туда и обратно на такси, и мы с вами отправимся в
гастрономическое Эльдорадо.
Выскочив на улицу, я просигналил первому же таксисту и помчался к себе в
пансион.
Сборы заняли всего полчаса: я летел как на крыльях. Наскоро побрившись
электробритвой, я протер заново выбритую физиономию душистым кремом. Заказал
по телефону такси и, надев легкое пальто, из открытых бортов которого
бросался в глаза пышный белый платок, выскочил на улицу.
Шофер уже ждал. Галатея появилась через десять минут. Когда она села рядом
со мной, ноздри защекотал терпкий, чуть горьковатый запах — так пахнут чуть
залежавшиеся цветы.
— Вы предпочитаете французскую или швейцарскую кухню? — сразу же
спросила Галатея.
— Со швейцарской я просто не знаком...
— В получасе езды отсюда есть забавное местечко. Там, в
основном, — туристы. Но шале — очень уютное...
В деревянном, а-ля деревня, домике, где со стен свисали охотничьи трофеи —
муляжи птиц и зверей, — чинно ужинали немецкие туристы.
Мы сели за столик для двоих у окна.
В сумеречном зале светили свечи в крупных тяжелых шандалах. В широком окне
мерцала дальняя россыпь огней, теряющихся где-то в горах. Красота. Правда,
как всегда в Швейцарии, — все слишком прилизанное.
Минут через десять подошел официант в охотничьем костюме.
— Фирменное фондю, — попросила Галатея.
Официант многозначительно закивал: гости знают, конечно, сами, что
заказывать.
Вскоре он появился снова. Теперь — с давно вышедшей из употребления
спиртовкой в одной руке и подставкой — в другой. Несколько ловких движений,
и на столе возник настоящий натюрморт. Большие керамические тарелки,
длинные, с двумя зубчиками вилки, бутонообразные бокалы для вина.
Что-то загадочное чудилось мне во всей этой полусказочной обстановке.
Тусклые лучи света в глазах чучел. Синевато-желтые голограммы огня,
переливающегося в спиртовке. Острое шипение расплавившейся магм
...Закладка в соц.сетях
