Жанр: Любовные романы
Синдром Фауста
...ило куда больше,
чем что-нибудь другое: я верю в астрологию, и она меня подводила очень
редко.
Я почти не сомневалось в том, что могло привлечь Селесту к Чарли. У таких
дамочек влюбленностей не бывает, потому что не может быть. Чувства замещают
интересы, а сантименты — цель, А кроме того, между ней и Чарли — почти три
десятка лет разницы. Селеста, как и Лола, сбежала с Кубы в утлом суденышке и
едва не утонула вместе с другими беглецами. И хорошенько после этого
намыкалась в Штатах в роли нелегальной эмигрантки. И вдруг — ей удается
привлечь внимание старого и блудливого павиана. Причем павиан этот не только
прекрасно обеспечен, но и, что куда важнее, — одинок. Почему бы тогда
не попытаться прибрать его к рукам? И не бросить надежный якорь в хорошо
защищенной и комфортабельной гавани?
Правда, позже из некоторых оговорок и замечаний своего муженька и его
похотливого дружка я убедилась, что такое объяснение страдает некоторой
однобокостью. Как это ни парадоксально, но даже такие сильные и
целенаправленные натуры, как Селеста, порой устают от собственной диктатуры.
Бремя власти и ответственности оказывается для них слишком тяжелым, и они
невольно попадают в сети ловких и безжалостных шовинистов. В ее случае — в
образе доктора Чарльза Стронга. Так мечта обручилась с выгодой.
— Что будете пить? — спросила я.
— Джин с тоником, — пожала Селеста плечами. — Если можно, с
ломтиком лимона.
Мы довольно долго обменивались пустяковыми замечаниями и, слегка улыбаясь,
разглядывали друг друга. Наконец, резко повернувшись ко мне, она ошарашила:
— Я беременна, Абби...
— Что? — почти вскрикнула я. — Не может быть...
Она посмотрела на меня испепеляющим взором, но взяла себя в руки. В конце
концов, я была нужна ей, а не она — мне.
— Почему вы считаете, что не может быть? — сузила она свой прищур.
— Чарли всегда и слышать не хотел о детях, — пожала я
плечами. — Ребенок стеснил бы его мужскую свободу. Да вы, наверное, и
сами это знаете.
Селеста отпила из бокала глоток джина и неприязненно на меня уставилась. Я
попыталась занять оборонительную позицию:
— Во всяком случае, насколько я знаю, он всегда говорил, что ему хватит
тех двоих детей, которых он оставил в Йоханнесбурге.
— Я это уже слышала, — кивнула Селеста.
Так она и не пообтесалась в Америке: отсутствие такта и невоспитанность
бросались в глаза. Впрочем, винить в этом надо только Чарли: ведь он всегда
относился к ней как султан — к одалиске в гареме. А ей как-то надо было себя
защищать. Ведь когда она кипятилась, он обращал на нее не больше внимания,
чем на капризничающего ребенка. В лучшем случае — позволял себе по-монаршьи
ухмыльнуться и снисходительно подождать, пока она кончит. Среагировать
значило бы для него встать с ней на одну доску.
Селеста словно угадала мои мысли. Изобразив на лице сморщенную улыбку, она
тут же напомнила мне, с кем я разговариваю.
— Единственная проблема — у меня экзамены в колледже. Я делаю вторую
степень по организации медицины.
Я кивнула, как бы принимая во внимание полученную информацию. Она хотела
таким образом не только повысить свой статус в моих глазах, но и заставить
меня первой выйти из укрытия с белым флагом. Но я не позволила ей этого
сделать, ответив на ее демарш долгим молчанием.
— Конечно, он не хотел этого, — вынуждена была она
продолжить. — Но это мое собственное решение. Мне — вот-вот тридцать
шесть. И это — последняя моя возможность.
— Вы правы, — сказала я. — На вашем месте я сделала бы то же
самое.
Она посмотрела на меня, как экзаменатор, услышавший слишком хороший ответ от
плохого ученика: а не припрятал ли тот шпаргалку?
— Спасибо! — возникла в уголках ее рта высокомерная улыбка.
Но я продолжила в полном соответствии с выбранной для себя к этому случаю
ролью:
— И какова же была его реакция?
Селеста усмехнулась:
— Он еще не знает...
Я невольно вздрогнула: ситуация обещала стать неуправляемой. Рискованная же
ты баба, подумала я. Ну и ну!
— И сколько же уже прошло времени?
Она чуть скривилась:
— Два месяца.
В душе я ей вполне искренне, по-женски, сочувствовала. Селеста пригубила
бокал с джином и сделала вид, что слегка отпила. Но меня не обманешь: игра!
Поняла, что я представила себя на ее месте.
— Вы собираетесь ему об этом сказать?
Она кивнула, чуть прикрыв от досады глаза. Видно, сама мысль об этом
давалась ей нелегко.
— Но хочу, чтобы сказали ему об этом вы...
— Я?! — вырвался у меня возглас удивления. — Но почему — я?
— Мне будет легче защищаться, чем нападать, — прозвучало в ответ.
Ну и цинизм!
Легче защищаться, чем нападать
... Я даже не знала, как и что
ей ответить. Боевой бабец, надо вам сказать! Чарли еще знать не знает, что в
его голубятне свил себе гнездо коршун.
Но если честно, я вдруг ощутила странное удовлетворение. Больше того — что-
то вроде мгновенного торжества. Месть и злорадство — чувства, конечно,
низменные, но поделать с собой ничего не могла. Наконец-то этот наглец будет
посрамлен — колоколом било у меня в голове. Унижен и растоптан! Только
представить себе: Чарли Стронг, старый сноб и гордец, — с детской
коляской.
Какой прелестный у вас внучок, доктор Стронг!
—
Нет, это — мой
сын!
— Вы думаете, это что-то изменит? — собралась я с мыслями, чтобы
ответить.
— Нет, — вздернула она брови кверху и снова отпила глоток
джина. — Просто мне не хочется звонить ему по этому поводу.
— Но что вы собираетесь делать сами потом?
— Растить ребенка сама, Абби! — В ее словах прозвучал вызов.
Словно она говорила не со мной, а с ним. Но я понимала: она просто готовит
себя к этому разговору.
— А если...
— А если — что?
Я была уверена, что все это неспроста: она пыталась использовать ситуацию
лишь для одной цели — возвыситься самой в собственных глазах и унизить меня
в моих. Ведь я всегда была зависима от Руди и много лет подряд не работала.
Меня это разозлило.
— А если он откажется помогать?
Она расхохоталась, словно заранее знала, что я скажу, и уже обдумала ответ:
— Чарльз Стронг может быть спокоен: я не собираюсь просить у него ни
цента. И не хочу, чтобы он мне помогал. Это мой ребенок, а не его. Если надо
будет, я скажу, что он вообще не от него.
— Что ж, — посмотрела я на нее внимательно, — вы — смелая
женщина.
Селеста сидела в кресле, положив одну ногу на другую.
— Как вы думаете: как он к этому отнесется?
Все-таки не выдержала. Выдала себя с головой.
Впрочем, вполне естественно: ей хочется предупредить возможный поворот
событий. В любом случае, она будет знать, как себя вести.
— Вы имеете в виду, какова будет его первая реакция или?..
По выражению ее лица я поняла, что она все-таки пожалела о заданном вопросе.
Видимо, решила, что мы с ней не настолько близки, а сомнения — всегда
признак слабости.
— Впрочем, это мне тоже безразлично, — пожала она плечами. —
Насчет квартиры я уже побеспокоилась. Что же касается работы, оставаться у
него в роли секретарши и помощницы я не намерена.
Предусмотрительная натура
, — заставила я себя не ухмыльнуться.
— Конечно, если моя просьба в какой-то степени вас стеснит... Или
поставит в неловкое положение...
Я посмотрела не нее долгим взглядом и слегка вздернула брови?
— Что вы, что вы?! Когда вы хотите чтобы я это сделала?
Она ответила, не задумываясь:
— В ближайшие дни. Я вам позвоню, ладно?
— Да-да, пожалуйста, — ответила я. — Чтобы я сделала это в
удобный для вас момент.
Она откинулась на спинку стула:
— Что-нибудь известно о Руди?
У меня от злости окаменело лицо: еще одно доказательство ее переходящей все
границы бестактности. Уж дурой она никогда не была...
— Нет, — развела я руками, — пока он молчит. Если ему что-то
понадобится, он свяжется...
— У Чарли от него тоже вестей не густо. Недавно позвонил, кажется, из
Нью-Йорка.
Селеста встала, чуть отодвинув ногой журнальный столик. Бокалы на нем
дрогнули, но не издали ни звука.
— Я должна попросить у вас прощения за вторжение, — неожиданно
услышала я. — Просто я подумала, что никто лучше вас и Руди Чарли не
знает.
Хотела ли, вспомнив о Руди, она уколоть меня или нет — не знаю. Попрощались
мы с ней довольно сдержанно.
— Жду вашего звонка, — кинула я ей в спину.
Она не оглянулась.
Только позже, вспоминая в деталях весь разговор — все, что было сказано и
чего не было, — я догадалась о настоящей причине ее визита. Селеста
хотела унизить Чарли, но сделать это так, чтобы он как можно болезненней
ощутил удар по своему самолюбию. Если она все же догадывалась о нашем давнем
с ним романе и о том, что я сама его бросила, унижение этого шовиниста
должно было быть двойным: старый и никому не нужный гордец и Казанова
получил еще от одной бабы вторую оглушительную оплеуху.
РУДИ
Впервые за всю мою жизнь я испытывал освобождающее, необыкновенное чувство.
Слово
Я
, еще недавно вызывавшее во мне смутные колебания, вдруг обрело
совершенно иной смысл и значение. Новое
Я
уже не получало советов, а
давало их. Не соглашалось, а выговаривало. Не сомневалось, а решало и
требовало. Именно
Я
. Не ты не она, не мы, не вы, не он —
Я
. Только
Я
...
Видела бы меня Роза!
Мама! — прошептал я неслышно. — Мамочка!
Роза была моим стыдом и болью. Такая беспомощная, такая одинокая! Думая о
ней, я всегда чувствовал себя свиньей: не мог воздать ей ни за ее доброту,
ни за преданность. Ведь я был единственным и горячо любимым, но таким
неблагодарным сыном...
Увидь Роза меня сегодняшнего, она бы заплакала от гордости за своего
непутевого Руди. Я вдруг так растрогался, что у меня защипало в горле. Сама
мысль об этом вызывала блаженное ощущение счастья.
Я лежал на тахте, подперев ладони под голову, и представлял себе своих
девчонок. Да уже за одно то только, что они так робко и покорно ждут каждого
твоего слова, можно было забыть обо всех неудачах. Впервые за много лет
голова кружилась от хмеля и упоения, а в крови барабанил адреналин азарта.
Руди-Реалист, довольно и покровительственно улыбаясь, излучал
снисходительную уверенность:
Ты уже — не задрочениый профессор, Руди. Не
жалкий и послушный муж своей жены. У тебя новое амплуа. Его достойны лишь
избранные: ты свободен. Обрел, наконец, самого себя. Никакой опеки и
комплексов
.
Вот как? — со злой иронией в голосе прервал его Руди — Виртуальный
Двойник. — Тогда спроси у него, не кто ты не
, а кто ты да
?
Делец! Ловкий! Проницательный! Предприимчивый!..
— вселял в меня силу духа
Руди-Реалист.
Согласно теории Чарли, кокетничанье с самим собой — ах, какой я благородный,
какой возвышенный и самоотверженный! — это цепи, в которые ты сам даешь
себя добровольно заковать. Сначала даже не замечая этого. Зато потом, когда
прозреваешь, вдруг с ужасом осознавая: нет уж, дружок, так легко и быстро ты
не отделаешься!
Кроме того, как только ты в чем-то отказываешься от своих прав, их тут же
присваивают другие. И тогда все: ты уже полностью в их власти! Ничего, по
сути, не меняется, даже если речь идет о близких тебе людях. Каждое твое
нет
все равно будет выглядеть если не бунтом, то уж во всяком случае —
капризом и неблагодарностью. Но, что еще страшней — ты уже сам не найдешь в
себе сил бороться. Слово
Я
— не просто местоимение и персональный признак:
оно также является символом изначальной человеческой свободы.
Конечно, идеальный вариант, когда моя свобода не ограничивается твоей, и
наоборот. Но такое бывает крайне редко. В основном все вокруг построено на
двух противоположных началах: плюс и минус, свет и тьма, добро и зло,
мужчина и женщина, эгоизм и альтруизм. Приближаясь к любой из границ, мы
наносим вред или себе, или другим. В первом случае превращаемся в жалкую и
безвольную тряпку, во втором — в чудовище без стыда и совести.
Так было и в моей жизни: вначале надо мной довлела Роза, хотя я и обожал ее,
потом — учителя, профессора, чиновники и, наконец, — Абби. Природа не
терпит пустоты даже в отношениях между людьми. Теперь-то уж меня никто и
никакими просьбами или угрозами не сломит. Я с удовольствием встал и принял
холодный бодрящий душ. Тугая струя била в кожу, которая в последнее время
стала куда эластичней. Я сидел на унитазе и пел.
Начинался новый день. Новый день — новые надежды, новые открытия...
Мы уже прошли стадию подземных переходов и перебрались поближе к
Центральному парку. Он раскинулся с севера на юг чуть ли не на три мили — на
шестьдесят одну улицу. Зеленое и ухоженное легкое Нью-Йорка, он привлекает к
себе спортсменов и туристов, молодых и стариков, мамаш и нянечек с детьми,
студентов и школьников. Было время, когда сюда опасно было нос сунуть,
особенно в сумерки. Но сейчас полиция прочесывает его вдоль и поперек. На
патрульных машинах и на своих двоих.
Обычно мы устраивались где-нибудь на Пятой авеню неподалеку от Метрополитен
Музея или музея Соломона Гугенхейма. Я приносил с собой небольшую деревянную
подставочку для чистки туфель и превращал ее в своего рода миниатюрную
трибуну. Привстав на ней, я обращался к публике с прочувствованным призывом:
— Леди и джентльмены! Вы услышите сейчас старинную колыбельную в
исполнении квартета
Раритет
. Дирижер — профессор Руди Грин... Забытые
мелодии... Зов генов... Возвращение к истокам... Будущее в прошлом...
Здесь уже собиралось куда больше народа. Кучка любопытных сравнительно легко
может перерасти в толпу. Срабатывает древнейший инстинкт подражания.
Мы играли, а в открытый футляр от моего доброго кларнета сыпались деньги.
Когда кончалась одна мелодия, нам хлопали, и мы переходили к другой. Я
превзошел самого себя. Выступал в одновременной роли конферансье и
профессионального зазывалы.
— Музыкальная старина, господа, — это ласковая рука бабушки...
Старинный портрет на стене... Последняя молитва матери... Растроганная
улыбка отца...
Мы приходили сюда несколько дней подряд, и мне показалось, что люди начинают
к нам привыкать.
Возможно, сказывалась занозистая приставка —
профессор
. Человек тщеславен:
еще не так давно в кумирах ходили обладатели аристократических титулов,
потом их сменили писатели и художники, но в середине прошлого века на сцену,
решительно всех расталкивая, вырвались напористые звезды эстрады и кино. И
все же иногда, пусть на самый короткий миг, вдруг начинает мелькать
пообтершаяся тень научного престижа.
В ближайшую субботу к нам подкатили двое парней с профессиональной
телекамерой.
— Джимми Роберте, нью-йоркский канал, — довольно беспардонно
представился один из них, рыжий, и, не теряя времени, продолжил: — Можете
познакомить нас с вашими музыкантшами, профессор?
— С удовольствием, — расплылся я в улыбке, которую собирался превратить в торговую марку.
Показывая пальцем и кивая при этом, я представил ему своих девиц:
— Лизелотта... Сунами... Ксана...
Камера застрекотала: нас снимали во всевозможных ракурсах. А я тем временем
пытался привлечь еще больше внимания публики:
— Мы сами этого не осознаем, леди и джентльмены, но старинная музыка
дремлет у нас в крови. Она делает нас мягче, отзывчивей, добрее...
Рядом деловито командовал телевизионщик.
— Лизелотта — сюда!.. Сунами, чуть правее... Ксана, почему вы исчезли
из кадра?
Кончив с ними, рыжий перешел ко мне. Но я, скромно потупившись, показал на
публику: дело есть дело. Реклама — потом...
Уже через пару дней мы могли увидеть себя на экране.
Профессор-оригинал,
автор многих трудов по фольклорной музыке, организовал с тремя студентками
квартет старинной музыки Раритет
, — интригующе улыбаясь, сообщил
диктор...
Мои девицы визжали от восторга, и мы договорились отпраздновать это событие
вечером в ресторане. Но все мое праздничное настроение улетучилось, когда
перед выходом из дома я взглянул на себя в зеркало.
Увы, я стал еще моложе и эффектнее! Подросла косичка, еще больше потемнели
волосы, но еще сильнее испугало исчезновение родинки, появившейся на шее
больше полутора десятков лет назад.
Меня стремительно уносило в прошлое. Я кожей чувствовал, как песок в моих
персональных песочных часах не пересыпается из одного сосуда в другой, а
невозвратно исчезает. Мне стало не по себе. Минут пять я стоял перед
зеркалом в белесом свете флюоресцентной лампы, не в состоянии собраться с
мыслями. Рука автоматически, повинуясь инстинктивному порыву, достала из
заднего кармана брюк сотовый и набрала номер Чарли.
Он так обрадовался моему звонку, что мне стало легче.
— Ну-ка, рассказывай! — потребовал он.
— Знаешь, все ничего, только лучше, наверное, когда ты не знаешь,
сколько времени у тебя в запасе.
Он помолчал.
— Руди! — Его голос зазвучал теперь мягко и успокаивающе. — И
к этому тоже можно привыкнуть. Надо просто сменить сетку масштабов. Вчера
она была очень крупной, сегодня стала помельче. Но все остальное осталось
прежним.
— Иногда мне кажется, что время проносится где-то рядом, — глухо
произнес я. — Свистит, дышит, подвывает. Я чувствую его дыхание: за
шиворотом, чего там — в паху.
— Пусть свистит. А ты продолжай свое. И не соперничай с ним в скорости.
Оно — само по себе, а ты — сам по себе.
— Тогда я ничего не успею...
— У тебя есть что-то конкретно?
— Помнишь, я говорил тебе о студентках, игравших на улице?
— Хочешь их трахнуть?
— Нет... то есть да, но кроме того — найти себя!
— Ну и задачку ты себе поставил, — хмыкнул Чарли.
— Ты же знаешь: я всегда мечтал быть дирижером, но так и не стал им.
Искал, как псих, любовь и тепло и не получил. Надеялся прославиться, а
пришлось...
— Не жми слишком сильно на клавиши тоски и печали. Мелодия вместо
печальной становится плаксивой.
Но мне было так жаль самого себя, что я пропустил его слова мимо ушей.
— И даже сейчас, когда я пытаюсь создать свой квартет...
— А что тебе собственно, мешает, пожилой юноша?
— Время... На это потребуются месяцы, а для меня они — годы, —
ответил я.
— Поменьше спи и не жалей себя. Все в твоих руках, — сказал он не
очень убежденно.
— Сегодня у меня исчезла родинка на лице. А еще совсем недавно — выпали
две пломбы: сколько лет назад мне их поставили? Десять? Двенадцать?
В моем голосе билось отчаяние.
— Руди, мы остаемся самими собой только до тех пор, пока способны
находить себе занятие. Неважно, кстати, какое. А даст ли оно тот результат,
который бы тебе хотелось, или не даст, — это уже другое дело.
— Ты успокаиваешь меня или действительно так думаешь? — сморкаясь
в платок, спросил я.
Чарли обдал меня холодным душем здравомыслия:
— Если думать иначе, надо либо запить, либо повеситься.
Конечно, он прав, но со стороны все всегда выглядит легче.
— Что тебе известно сегодня о моей болезни?
— Ровно столько же, сколько и тебе, — жестко ответил он.
— Негусто...
— Ты прав. Но в том, что с тобой сейчас происходит, есть свой глубокий
философский смысл. Все, что тебе предстоит, — подарок. Не вышвыривай
его в помойку.
Он был прав, и я поспешил в этом сознаться:
— Наверное, все зависит от настроения. Иногда я чувствую прилив сил и
энергии, а иногда...
— Если тебе плохо, Руди, я все брошу и прилечу в Нью-Йорк.
— Нет. Я должен справиться сам...
Окончив разговор, я бросил взгляд на часы. Черт возьми, — девять
вечера! Девчонки в ресторане ждут меня... Чтобы скрыть свое настроение, я
повязал ворот рубашки ярким цветастым платком и надел новые, сверкающие
белизной перчатки. Когда я переступил порог ресторана, девчонки устроили мне
овацию. Темнолицые официанты снисходительно улыбались. В воздухе витал
аромат свечей и острых пряностей. В блюдцах, наполненных водой, плавали
цветы.
— Руди, вы... вы такой обаятельный! — кинулась целовать меня
Лизелотта.
Она буквально повисла на моей шее, и я не мог не ощутить ее крепко
прижавшееся ко мне тело. Оно было упругим, как пружина, и вместе с тем
удивительно податливым.
— В вас чувствуется настоящий мужчина, — дала мне поцеловать ей
руку Ксана, — решительный и такой элегантный...
— Спасибо, спасибо! — стал я немножко оттаивать.
Сунами стояла чуть в стороне: она была моложе всех. А может, японский этикет
не допускает подобного рода вольностей?
Я подошел к ней и по-отечески погладил по волосам.
— Детка, — сказал я ей, — ты когда-нибудь станешь известной
скрипачкой. У тебя очень хороший звук...
Она залилась краской.
Мы выпили вместе полторы бутылки терпкого австралийского вина. Я и Ксана —
вдвое больше, чем Лизелотта. Сунами только пригубила бокал, но пить не
стала.
— Дорогие мои девчонки, — сказал я голосом Руди-Реалиста, — я
рад, что наше с вами знакомство оказалось таким успешным. И я обещаю вам,
что папаша Руди, Руди Грин, профессор Руди Грин сделает все, чтобы
Раритет
приобрел такую же известность, как какая-нибудь рок-группа...
На выходе я почувствовал на своем плече руку Лизелотты.
— Руди, — услышал я ее тихий голос, — вы сегодня свободны?
— Для тебя — всегда...
В первый момент я как-то даже не сообразил, что уже половина одиннадцатого
вечера и
сегодня
довольно скоро кончится. Усадив их в такси, я подозвал
следующее.
А через час, когда я, развалившись в кресле в шортах и футболке, смотрел
телевизор, раздался звонок в дверь. Я пошел открывать...
В первое мгновение я не поверил самому себе: да возможно ли такое? В дверях
стояла Лизелотта. Слегка тряхнув головой, словно для того, чтобы
удостовериться, что это не сон, я потянул ее за руку:
— Входи, девочка! Рад тебя видеть. Хочешь что-нибудь выпить?
Она чувствовала себя довольно неловко. А может, играла?
Я потер щетину на подбородке — надо было бы побриться — и сказал
проникновенным голосом:
— Ты правильно сделала, что пришла именно в такой день.
Она, естественно, не поняла, что я имею в виду, и отнесла это на свой счет.
— Руди, — слегка лизнула она нижнюю губу, — вы ведь не будете
спрашивать, почему я здесь, правда?
Я изобразил на лице удивление, смешанное с искренним возмущением:
— Это ведь не очень неприлично, правда?
— Что за глупость! Твой приход для меня — неожиданный и приятный
сюрприз. Неприлично лишь то, что неискренне и фальшиво.
Оглядываясь, она смущенно прошлась по комнате. Остановилась перед
телевизором, погладила его лакированный бок, чуть поправила висящую на стене
дешевую репродукцию Тернера. В общем, изображала живейший интерес к месту
моего обитания.
Было ясно: так она пытается переключить мое внимание с ее несколько
неожиданного визита на бытовые мелочи. Не мешая ей, я хлопотал возле бара:
— Кампари? Мартини? Коктейль?
Болтая без умолку, я нес какую-то чепуху.
Лизелотта же, якобы рассеянно, — бывают же случайные встречи и неловко
быть невежливой — присела на краешек кресла. Сооружая коктейль, я плеснул в
ее бокал из разных бутылок, бросил туда льда и лимон, протянул ей.
— Это
Северный олень
. После него не страшен никакой холод.
Она отпила глоток, потом еще один и еще. Моя стряпня ей явно понравилась.
— Сколько тебе лет, ундина? — взял я ее руку в свои ладони.
— Двадцать три.
— Не могла найти никого помоложе?
— Вы вовсе не старый, Руди, — возразила она живо.
— Спасибо, дето
...Закладка в соц.сетях
