Жанр: Любовные романы
Синдром Фауста
..., а я всегда ощущала почему-то необходимость что-то
объяснять и оправдываться.
В ночном клубе я была впервые. Чарли по-хозяйски похлопал по плечу
здоровенного негра-вышибалу и провел меня через черный ход. Руди выступал
здесь с оркестром. В коридоре назойливо пахло духами, кремом и еще чем-то
приторно-сладковатым. На нас с любопытством оглядывались болтающие полуголые
девицы. Когда подошел Руди, одна из них игриво повисла на нем:
— Котик! Не смей мне изменять! Я этого не выдержу...
Две другие, оценивающе глядя на меня, о чем-то между собой переговаривались.
Руди улыбнулся, поцеловал в щечку повисшую на шее девицу и осторожно
отставил.
— Ну как, нравится? — спросил он.
Я отрицательно покачала головой.
— Это потому, что вы еще не привыкли.
Во время представления мы сидели с Чарли в первом ряду. Я никогда не была
ханжой, но представить себя вот так, как эти девицы, вертящей попкой и
отстукивающей ногами в чулках до лобка перед зрителями-мужчинами, даже не
посмела бы. Руди заиграл соло, и играл очень славно. Ему от души хлопали.
Когда Руди нас провожал, одна из танцовщиц, пробегая мимо и уставившись на
меня, кинула ему:
— Ну, после Лолы она не смотрится...
Я не знала, кто такая Лола. Но во всех случаях такая выходка была наглостью,
и я покраснела от обиды. У меня было такое чувство, словно кто-то плеснул
мне в лицо помои... Кто такая Лола, я узнала позже, когда Руди стал за мной
ухаживать.
Не могу сказать, что меня к нему особенно влекло, но исходящее от него
ласковое тепло и доброжелательность вызывали желание прикрыть глаза и
замурлыкать. Я не испытывала ни особо страстного влечения, ни порочного, но
неотразимого любопытства. С Руди было приятно и легко — как плыть в лодке по
водной глади. Он не зажигал, а грел, согревал. А в двадцать четыре девица
моего склада уже не могла не думать о чем-то серьезном. Тем более что мой
опыт общения с мужчинами был ограничен.
Однажды Руди привел меня в крохотную квартирку, которую они снимали вдвоем с
Чарли. Сам Чарли был на дежурстве в больнице. Мы полулежали на широкой тахте
и болтали, попивая слабое калифорнийское вино.
Внезапно Руди втянул в себя с силой мои губы, и я чуть не задохнулась.
Я понимала, чем это все кончится, и должна была решить про себя: дать ему
продолжать или прекратить? И, словно он был волной, а я — унесенной ею
лодкой, я перестала сопротивляться.
Раздевал меня Руди долго и со вкусом. Я ему нравилась, и он сам себе тоже. В
его движениях и шепоте было столько шарма и ласки, что я прикрыла глаза и
слушала Шопена, которого он включил до этого. Мне казалось, я стою под
душем, а кто-то ласково и заботливо меня купает. Руди явно хотел вызвать во
мне ответный взрыв страсти, но, убедившись, что у него ничего не выходит,
решил, что на этот раз обойдется. Слабо застонав, он полностью отключился.
Я смотрела на него снизу вверх и думала: как все же странно, когда вчера еще
далекий и совершенно чужой тебе человек вдруг становится интимной частью
тебя самой. Секс с ним не был тогда ни физиологией, ни любовью: все это
пришло потом. Для себя я решила, что с моей стороны это благодарность за его
теплоту и нежность.
Через пару дней Руди повел меня к Розе домой — знакомиться, и мы с ней не
понравились друг другу сразу. Хотя ей было уже за пятьдесят, она все еще
выглядела великолепно. Глаза у нее были темные, живые, на мой взгляд даже
слишком живые и, как мне показалось, обещающие. А чувственные и подвижные
губы и весь низ лица — как у Руди. Не принято, конечно, так говорить о
человеке, которого нет, но на всем ее облике лежал незримый отпечаток
вульгарности, а манеры и повадки напоминали о ее прошлом в кордебалете
бухарестского кабаре. Не сказать об этом значило бы погрешить против истины.
Роза чересчур весело смеялась, слишком театрально и даже бесцеремонно себя
вела и явно ждала того же от меня. Но я была сделана из другого теста, и к
концу вечера на ее лице четко обозначилось разочарование.
— Детка, — сказала она, подвигая мне кофе и блюдце с
пирожными, — вы слишком серьезно относитесь к жизни. Это ведь так
скучно...
На стене у нее в квартире висела увеличенная, а потому не очень четкая
фотография какого-то мужчины в смешном, допотопном мундире. И так как Роза
до этого рассказывала о своей театральной карьере в Румынии, я спросила, не
партнер ли он по спектаклю?
Наступила колкая тишина, и я окончательно смутилась. Мне хотелось только
одного: убежать и больше здесь никогда не появляться.
— Его высочество, — прозвучал напряженный голос моей будущей
свекрови, — был моим большим поклонником. У нас были очень нежные
отношения...
Я сидела красная, словно меня ошпарили кипятком. Лицо горело, спина стала
холодной от пота и прилипла к платью.
Позже я много раз проигрывала в воображении эту сцену и ругала себя: может,
если бы я ей подыгрывала, наши отношения сложились иначе?
— Твоей матери я пришлась не по вкусу, — сказала я потом Руди,
когда он пошел меня провожать.
— Вы еще подружитесь, — легкомысленно махнул он рукой.
Сейчас я думаю, что он не верил в это сам...
Позже я узнала, что это Роза настояла на разрыве между Руди и Лолой, которая
пела в том же ночном клубе. У них был роман, и до тех пор, пока их отношения
не очень отличались от тех, что были с другими девицами, Роза не
вмешивалась. Но когда запахло чем-то серьезным, она стала давить на Руди.
Свою роль в этом сыграл и Чарли, которого она обожала: это ведь он
познакомил нас...
ЧАРЛИ
Шел уже пятый месяц комы. Абби появлялась в больнице не каждый день, а через
два — на третий. Я приезжал по вторникам и пятницам. Все превратилось в
рутину: привязанность, больничный уклад, вопросы и ответы.
В тот послеполуденный час Абби в палате не было. Я подошел к Руди. Он по-
прежнему лежал без движения. Не помню что и почему привлекло мое внимание.
Спроси меня тогда кто-нибудь, я бы не смог ответить. Просто ощутил
мгновенный импульс в мозгу. Тихий такой, никому не слышный щелчок инстинкта,
благодаря которому ты осознаешь, что постиг вдруг то, к чему всем другим
обычно нет доступа. Сигнал из другого мира.
Я замер. Не в состоянии понять, что происходит, насторожился и пригляделся.
Внезапно мне стало казаться, что волосы Руди стали чуть темнее, а морщины...
Морщин — меньше...
Не дури, — сказал я себе. — Ты — не баба и суеверным никогда не
был. Все это — чепуха. Эффект освещения. Обычно ты приезжал, когда
электричество было уже включено. А на этот раз приехал днем
.
Но тень сомнения все же вилась за мной по пятам. О чем бы я ни думал, где бы
ни был, я всегда и везде ощущал ее смутный след. Меня это раздражало. В
конце концов, чтобы избавиться от наваждения и убедить самого себя, что все
это — игра воображения, я решил взять с собой видеокамеру. Объектив острей и
надежней человеческого глаза.
Странное дело — чувства. Они стесняются своих прародителей — инстинктов, и
уверяют тебя, что они куда цивилизованней и богаче. Мало того — утонченней.
Но порой те все равно прорываются через семь шкур лоска и воспитания. Вот
скажите, что заставляло меня, как будто это была часть принятой церемонии,
упрямо снимать на пленку неподвижное, обесцвеченное комой лицо?! Ведь, в
отличие от инстинктов, желания и стремления подаются осмыслению. А что я мог
постичь или осознать, если, копаясь в себе самом, даже слабого намека на
объяснение не обнаруживал? Спроси меня кто об этом, я бы лишь иронично
махнул рукой: да ладно уж! И продолжал бы, слегка посмеиваясь над своей этой
странностью, снимать.
Но что еще удивительней, я на протяжении нескольких недель подолгу, упрямо и
тщательно сравнивал отснятые в разное время кадры на экране телевизора. И
чем дальше я это делал, тем осторожней и настойчивей приходил к
поразительному, да что там — невероятному открытию: Руди молодеет.
Ну, Чарли, — говорил я себе, — теперь ты уже не скажешь, что это
— фантазия! Еще чуть-чуть, и твой дружок станет настоящий медицинской
сенсацией. Приведет в профессиональный раж всех ученых моржей страны!
В чудеса я верил не больше, чем во второе пришествие. Но не заметить, что
Руди выглядит лет на пять-шесть моложе, чем полгода назад, было невозможно.
На экране компьютера разница настолько очевидно бросалась в глаза, что
учащался пульс. Между фотографиями, сделанными до того, как он впал в кому,
и теми, что нащелкал в последнее время, лежали годы. Я представлял себе лица
своих коллег, когда я все это перед ними выложу, и ухмылялся.
Заикнись я о чем-то подобном еще пару недель назад, мне бы предложили
обследоваться у психиатра. Сейчас же в моих руках было неопровержимое
доказательство: я смонтировал целый двадцатиминутный фильм. Что они все
вокруг, ослепли, что ли? Не видят? Не хотят замечать? Или все это — леность
ума, слепота, рожденная склонностью к стереотипам? А может, каждый из них
боится сказать вслух о своих подозрениях первый?
Мне вдруг позвонила Абби.
— Чарли, — сказала она несколько смущенным голосом.
Впечатление было такое, словно она там оглядывается.
— Ты... ты ничего не заметил?.. Совсем?.. Не обратил внимания?..
— О чем это ты? — сделал я вид, что не понял, о чем идет речь.
Она немножко помолчала и, словно извиняясь, заосторожничала:
— Понимаешь, не думай, что я свихнулась, но я... Мне кажется... Я
думаю...
— Смелее, смелее! — подбодрил я, испытывая невольное
удовлетворение от того, что еще предстоит.
— Руди стал как-то моложе...
Я выдержал паузу и постарался сказать как можно более обыденным голосом:
— Абби, согласись, есть вещи, которые... Ну, как бы это точнее
выразить... Лучше, чтобы их вначале увидели другие... Я имею в виду,
специалисты... Ты не думаешь?
— Так ты знал об этом?
В ее голосе прозвучал оттенок раздражения. Опять я не оправдал ее доверия.
Не поделился с ней своими наблюдениями...
Мне пришло в голову созвать на консилиум специалистов-нейрологов из разных
больниц. Не могу сказать, что мое предложение было принято с энтузиазмом. Но
сделать они ничего не могли: я был лечащим врачом Руди.
В палате собралось девять человек. Я подключил к телевизору видеокамеру.
Возясь с нею, я исподлобья наблюдал за тем, что происходит вокруг. Коллеги
вели обычные для такого рода сборищ вялые разговоры. Я предпочел в них не
участвовать.
Через десять минут на экране зачастили, сменяя одно другое, лица больных
прогерией детей. Необъяснимый синдром раннего старения был им знаком и
никого не трогал. Маленькие уродцы с морщинистыми лицами глубоких стариков
никакого впечатления на моих коллег произвести не могли. На лицах
присутствующих отражались лишь скука, недоумение и немного — насмешка.
Тогда я внезапно включил кадр, сделанный мной в день рождения Руди. На нем
была дата полугодичной давности, которую я подчеркнул. Задержав его секунд
на пятнадцать — двадцать, я сменил его на кадр, сделанный два дня назад.
— Вы обратили внимание на даты? — глуховатым голосом спросил я.
Звуковой фон вокруг стал постепенно глохнуть и утихать. Я повторил этот
прием еще несколько раз, резко сопоставляя то, что было, с тем, что есть.
За моей спиной нависло недоброе, может быть, даже испуганное молчание. Ведь
после этого я мог задать напрашивающийся вопрос: что же все это, по-вашему,
дорогие коллеги, значит? Как вы там все это объясните?
Различие было настолько разительным, что промолчать было просто нельзя.
— А что вы сами об этом думаете, доктор Стронг? — раздался голос
одного из приглашенных консультантов.
Я сделал вид, что вожусь с техникой.
— Пока — ничего, — откликнулся я в порыве технического
энтузиазма. — Мне бы хотелось услышать ваше мнение.
Я оглянулся. Теперь лица у всех были такие, словно я взял и осквернил
священный алтарь науки. Вместо препарированного органа положил на него какую-
то гадость. Что-то вроде дохлой кошки.
Молчание становилось тягостным, и продолжаться дальше так не могло. Наконец
раздался голос старичка-профессора, корифея нейрологии, который явно
чувствовал себя, как угорь на сковородке.
— Ничего определенного пока сказать нельзя, доктор Стронг. Вы не могли
бы снова показать нам все эти кадры в еще более медленном темпе?
Я стал прокручивать фильм снова.
— Может, это — оптический эффект? — вдруг не к месту легкомысленно
откликнулась молодая врачиха.
Та самая, которую мы с Абби встретили в первый день.
— Если да, то мы на пороге великого открытия в физике и должны его
запатентовать, — ухмыльнулся я.
За нее вступился ее шеф, заведующий отделением. Я покусился на его и его
подчиненных авторитет. Вальяжный пятидесятилетний мужчина с выражением
извечного превосходства на лице, он, по-видимому, хотел уколоть меня своим
скептицизмом.
— Надеюсь, у вас у самого есть какое-то объяснение, доктор
Стронг? — спросил он голосом, в котором самодовольства было больше, чем
любопытства.
Меня это позабавило, и я ответил с откровенной усмешкой.
— Разумеется. Но кое для кого оно может звучать слишком крамольно.
— Что вы говорите?! — обрадовался он моей мнимой
оплошности. — И о чем же идет речь, позвольте узнать? Неужели о
прогерии? То есть как бы о прогерии наоборот?
Он явно играл на публику. Я увидел полуиспуганные улыбки на лицах
приглашенных. Самое главное для них было не показаться шарлатанами или
дураками, а поди знай, кто из нас обоих прав?
— Невероятно, — выдохнул искательно молодой консультант.
Я разозлился: это стадо ученых обезьян стало меня раздражать.
— Приходит время, и невероятное становится вероятным, — бросил
я. — Боюсь, даже сам Господь Бог бессилен в этом случае что-нибудь
изменить.
— Но ведь больной — не ребенок, — сказала, преданно глядя в глаза
шефу, молодая врачиха, — а пожилой человек.
— Доктор Стронг намекает нам, Нэнси, — язвительно откликнулся ее
шеф, — что прогерия может дать в этом случае обратный эффект:
антипрогерию. Человек попал в аварию и проснулся Фаустом.
Мне это надоело.
— Ценю вашу эрудицию, — оборвал я его. — Но мы — не на
конкурсе конферансье.
Консультанты из других больниц сдержанно улыбались.
— Да, но гипотезы обычно строятся на реальности, — поиграв
желваками на висках, провозгласил заведующий отделением. — Вас не
смущает, что за несколько последних тысячелетий никто ни о чем подобном не
слышал?
— Смущение — самое низкокалорийное топливо в науке, — отбил я его
подачу. — И в медицине тоже...
— Вы считаете причиной черепную травму? — решил прекратить наш
петушиный бой корифей.
С ним я не хотел цапаться:
— Участок мозга, который ответственен за старение, мог перепутать
программы...
Все неловко молчали. Ты видишь, что не знаешь, но сознаться в этом не дает
тебе гордость.
— Нечто подобное происходит всякий раз и в организме тоже, —
нарушил я гнетущее молчание. — Разве при жизни человека старые клетки
регулярно не отмирают и не появляются новые? Почему же тогда не
предположить, что вместо одной программы была задействована другая?
— Странно! Очень странно! — развел руками корифей.
Но я не сдавался:
— В конце концов, в свое время наука считала, что драконы — область
доисторических мифов. А потом вдруг те же ученые открыли, что семьдесят
миллионов лет назад основным населением земли были динозавры.
Корифей звучно прочистил горло. Не давая никому опомниться, я с
мефистофельской улыбкой на лице закончил речь торжественной тирадой:
— В эпоху клонирования я лично не стал бы ручаться, что за сказками о
живой воде тоже не кроется какой-то нам пока не известный сюрприз...
А через три дня раздался давно ожидаемый мною звонок из больницы:
— Доктор Стронг, не могли бы вы срочно приехать?
Звонила секретарша заведующего отделением.
— А что случилось? — невинно спросил я.
— Профессор Грин пришел в себя...
Позвонил Чарли:
— Руди пришел в себя!
Он застал меня врасплох. Конечно, в глубине души у меня всегда жила надежда,
что все образуется. В особенности после того, как стали заметны происходящие
в Руди изменения. Но здравый смысл объявлял надежды фантазией и отталкивал в
подкорку. Куда — то в самый дальний угол подсознания, В таких случаях обычно
срабатывает инстинкт самосохранения: разочарование, пришедшее на смену
надежде, страшнее безнадежности.
Едва Чарли произнес первые слова
ты знаешь, Руди...
, у меня сразу же
вырвалось:
— Я знаю! Вернее, догадываюсь.
Чарли помолчал и сказал, стараясь говорить как можно более обыденно:
— Я еду сейчас туда, но тебе сегодня приезжать не надо...
Теперь замолчала я: стало трудно дышать и онемели пальцы. Но мозг, теребя
цепенеющие чувства, реагировал по-своему: целым роем видений.
Сознание как бы раздвоилось. Вернее, оно существовало теперь в двух
измерениях. В одном: окружающая меня привычная домашняя обстановка — стол,
рояль, занавески на окнах. В другом, как голограмма в воздухе, шарахались в
своем трехмерном ужасе образы и картины одна другой страшнее.
Я вдруг поймала себя на том, что думала не столько о Руди, сколько о самой
себе и о том, что станет теперь со мной. Мне не давала покоя мысль: а что,
если Чарли знает что-то, о чем не хочет пока говорить? Уж слишком он
вымучивал каждое слово и явно старался меня успокоить. Затылок долбила тупая
боль, сердце превратилось в огромный воздушный шар.
— Абби, пойми... Я как врач... Ты же знаешь, бывают такие случаи...
обстоятельства... Специалисты менее восприимчивы, чем родственники... Я сам
еще ничего не знаю...
— Поклянись! — протолкнула я через себя тонну воздуха.
— От этого тебе станет легче? — спросил он и продолжил тут же, не
задумываясь: — Если бы мне было что сказать, я бы не стал скрывать... Больше
того — я, наверное... Понимаешь, открыть глаза или начать двигаться — это
еще не прийти в себя.
— Что ты имеешь в виду? — спросила я в недоумении.
— Ты не знаешь, помнит ли он что-то или нет? Реагирует ли адекватно на
действительность? Способен ли сразу ответить тебе, как отвечал тридцать два
года подряд.
— Ты хочешь сказать, что...
— Я хочу сказать, что травма, которую он перенес, была нисколько не
легче, чем паралич или инсульт. А ведь ты знаешь, какие бывают у них
последствия.
— Ты хочешь меня испугать?
— Нет. Подготовить к самому худшему. Чтобы потом лучшее показалось тебе
подарком судьбы.
Я понимала, что он прав, но успокоиться уже не могла. Как не могла заставить
себя не думать о том, какой окажется моя встреча с Руди. А что, если кома
оставит на нем свое трагическое клеймо? Если человек, которого я увижу
лежащим на больничной кровати, будет только внешне тем, к кому я так
привыкла, а все остальное в нем — новым и чужим? Если двигаться он сможет
лишь с помощью коляски или еще хуже — поврежденный мозг возвратит его в
пеленочное младенчество? Мне стало страшно, но я знала одно: каким бы он ни
вернулся ко мне из того мира — благословенен тот момент. Я посвящу Руди все
оставшиеся мне годы и останусь прежней верной и заботливой Абби.
Чтобы окончательно не зациклиться на страхах о всевозможных осложнениях, я
пыталась вспоминать давно забытые сцены из нашей с Руди жизни. Но как я ни
старалась этого не допустить, память, словно тыча меня носом в роковую
ошибку, все время упрямо возвращалась в тот вечер после похорон Розы, когда
мы с ним не на шутку поссорились...
Руди двигал стулья, швырял газеты и гремел посудой. Его вывело из себя, что
я напомнила ему о дне рождения через неделю. О предстоящих через месяц
выборах декана, о приглашенных гостях. Но я не чувствовала за собой вины: в
конце концов, получить эту должность было его заветной мечтой. Ведь я думала
не о себе. Но я понимала, что неприятный осадок от этого мог в душе
остаться: ведь покойная была его матерью. Но мертвые не уносят с собой
проблем оставшихся в живых.
Случилось то, чего я больше всего боялась: Руди воспринял все так, словно я
совершаю нечто кощунственное. Меня это не на шутку задело. К тому же еще в
ту ночь я не сочла возможным заниматься с ним сексом. Но ведь это я сделала
это из уважения к памяти Розы. Смерть и игра плоти несовместимы.
Как всегда в таких случаях, все быстро забывается. Тридцать два года я жила
его жизнью, была его опорой и верной помощницей. И за все это время никаких
шумных столкновений и скандалов между мной и Розой никогда не было. Как же
можно после всего этого, пусть даже в ответ на мелкие ошибки, платить грубой
бестактностью?
После ссоры мы весь следующий день и вечер не сказали друг другу ни слова.
Ночью он даже повернулся ко мне в постели спиной. Но я достаточно хорошо его
знала. Придвинув к его бедру свое, я осторожно положила руку ему на плечо.
Руди не пошевелился, но я была уверена: так долго продолжаться не будет. Я
просовывала свои бедра между его ногами все дальше и дальше, пока не
почувствовала его руки на своей груди. В шею било учащенное дыхание, спина
ощущала нарастающий пульс мужского желания.
Поза была неудобной, внутри у меня все жгло — по торопливости, он даже не
подумал о геле, который необходим в нашем возрасте. Но хотя секса мне совсем
не хотелось, я включилась в его ритм и даже симулировала оргазм. Казалось,
это была кульминация нашего примирения.
Я всегда умела управлять не только своим телом, но и желаниями. Против моей
воли никто не мог навязать мне ни порыва, ни удовольствия. Руди обмяк,
успокоился и заснул, крепко меня обняв...
А я не могла уснуть и думала о том, что, к сожалению, отношения с Розой у
нас не сложились с самого начала. Она была нетерпима и чересчур
эксцентрична, а манеры ее иногда просто шокировали. Она не всегда к месту
громко хохотала, могла вставить сальное словцо или вульгарно и двусмысленно
подмигнуть. На всем, что бы она ни делала и ни говорила, присутствовал налет
цыганщины и беспардонности.
Разумеется, Роза считала, что сын ее достоин лучшей пары, чем я. И что
именно я виновата в том, что он не сделал блестящую карьеру. Но если бы
только это... На ее взгляд, куда хуже, что я объегорила его эмоционально.
Женившись на мне, он, видите ли, не получил в ответ той любви, в которой так
по своему характеру нуждался. Откуда в этой женщине было столько высокомерия
и жалкого европейского снобизма, я не знаю. Ведь сама она тоже была всего
лишь разбитной девицей из кордебалета, а не графиней.
На взгляд Розы, мною всегда и во всем руководил холодный расчет. Меня это
глубоко возмущало: да кто дал ей право судить о моих чувствах к Руди? Ни
разу ему не изменявшая, всю себя ему посвятившая, в любой момент готовая
оградить его от любой беды — я не достойна ничего другого, кроме порицания?
Неужели баллы в конкурсе на лучшую жену дает только вагина? У Розы она
работала как разменный аппарат: и что, ей это что-то принесло?
Я не собираюсь утверждать, что была без ума от Руди. Но я не Джульетта, а он
не Ромео. И даже если я и не пылала к нему страстью вначале — утверждать,
что я легла к нему в постель, лишь бы получить какую-то выгоду,
бессмысленно. Выгоду — от тапера в ночном клубе?
Все это неправда: Руди мне нравился. Был приятен мне как своими немножко
вычурными манерами, так и нерезким запахом тела и почти женской привычкой
следить за своей внешностью. К тому же он был ласков, мягок и полон какого-
то завораживающего оптимизма Постепенно я так к нему привыкла, что сама не
могла бы разделить, где любовь, а где привычка.
Попытки Розы повлиять на наши с Руди отношения ни к чему не приводили. Я
пресекала их в самом начале: просто замыкалась в себе и не отвечала на ее
бестактные выходки. В конце концов, ее решимость испарялась до следующего
раза. Но Руди ее обожал, и все начиналось заново...
Мне стоило немалых усилий избавить его от приобретенных дома дурных
привычек. Он унаследовал от Розы две достаточно скверные черты:
озабоченность сексом и легкомысленность. В их отношениях с Розой вообще
присутствовал налет чего-то недопустимо интимного и чувственного. Я не р
...Закладка в соц.сетях
