Жанр: Любовные романы
Синдром Фауста
...задние лапки... Хочешь колбаски, дружок? Ну-ка послужи! Вот так... Так...
Молодец!..
Но Чарли словно не слышал меня.
— Знаешь, в чем твоя проблема? — тяжело обвел он меня
взглядом. — Я скажу тебе. Только не обижайся.
Он прибавил газу и включил кондиционер. Видимо, я его достал.
— Ты чувствовал себя мужиком только в постели. А во всем остальном...
Боялся идти на конфликт. Прятался от сцен и упреков. А где надо было
настоять на своем, шел на уступки. Вот Абби и привыкла ездить на тебе, да
еще и понукать.
Он надавил на больную мозоль, но в этой боли я почувствовал какую-то
противоестественную сладость. Словно знал, что именно она должна принести
мне долгожданное избавление.
Я закрыл глаза. Чарли потер лоб и, продолжая вглядываться в световой пожар
вечернего часа пик, встряхнул головой:
— Даже изменяя ей, ты подчинялся ее капризу. Наставлял рога потому, что
вынуждала физиология. И еще грыз себя за измену. Ты ведь преступником себе
казался. Вором, который забрался в чужое окно, не так ли? Стыдился и съедал
самого себя.
Я слушал его и думал, как неразрывно связала нас судьба. Никогда и ни с кем
не было у меня таких отношений, как с Чарли. Никогда и никому я не разрешил
бы того, что позволял ему.
Порой мне приходило в голову, что в моей жизни он — своего рода зеркало, в
котором я могу видеть себя. Таким, какой я есть на самом деле, без уступок и
послаблений. Но я не мог не понимать: возможно, это только потому, что такое
же зеркало для себя он нашел во мне, Кости и ткани можно просветить
рентгеном. Мысли и желания — только полным и абсолютным доверием.
Он мог не говорить мне о моей слабости. Я знал о ней сам куда больше, чем
он, и страдал. Почти столько же лет, сколько живу на свете, я пытался
понять, откуда она? С чем она связана? Неужели виной тому генетическая
усталость отцовской крови? А может, причина куда глубже? И сама эволюция с
помощью естественного отбора делит людей на хищников и жертв, а я — жертва?
Но тогда — что меня ею сделало? Недостаток силы воли? Изнеженность, которую
с раннего детства лелеяла во мне мать? Жестокая непримиримость эпохи?
Слабость — как капля крови в море: она привлекает к себе акул. Но есть в ней
и своя положительная сторона, потому что среди акул большинство — нелюдоеды.
Просто такова их акулья суть: они иначе не могут. А в их окружении и
благодаря их протекции ты можешь чувствовать себя защищенным. Уж такая
отгонит от тебя прилипал — будь спок! Все возьмет на себя...
— Разве ты не хотел стабильности? — прибавил Чарли газу, обгоняя
молодого негра в дрянной консервной банке, изрисованной, как старый
уголовник татуировкой. — Чтобы все мелкие и досадные заботы взял на
себя кто-нибудь другой? — Чарли искоса бросил взгляд на отставшего
малого и продолжил: — Ты готов был ждать, стиснув зубы? Терпеть и
выкладываться? Да ни в коем случае! Тебе хотелось, чтобы все шло само собой.
Как по маслу. И за Абби ты ухватился только поэтому...
Я чувствовал, как накапливается во мне злость.
— Так уж устроен мир, Руди, — нравоучительно изрек Чарли и
наморщил лоб. — Выигрываешь в удобстве, но проигрываешь в свободе. Это
— как закон физики...
Уж этого я не мог снести.
— Эй-эй-эй! — подпрыгнул я на сиденье. — Ты что, в пророки
подался, что ли? Не будь ханжой, Чарли! Тоже мне — нашел с кем блудить: с
моралью?! Да эта блядь подмахнет любому, кто больше даст...
— Обиделся! — усмехнулся он.
— Нет, — успокоился я сразу: не мог я на него злиться. — Это
так, ради справедливости... Скажи, а тебе самому не хотелось бы стать
молодым, красивым, обаятельным?
Чарли вздохнул и включил дворники, хотя не было никакого дождя.
— Видишь ли... Я, конечно, совсем не против комфорта. И спокойствие
тоже любою. Но менять реальность на мираж не собираюсь... Ладно, хватит
пререкаться. У меня камень с души свалился, что ты выбрался...
Тут перед нами снова появилась изукрашенная в немыслимые цвета консервная
банка на колесах, и молодой негр перекрыл нам дорогу.
— Ты только посмотри на себя, клоун сраный! — заорал он,
пританцовывая на своем сиденье. —
Ягуар
у тебя белый, но рожа все
равно черная. Хочешь, я трахну твою лакированную любовницу в жопу?
Чарли, не моргнув глазом, пропустил наглеца, и тот, горделиво жестикулируя,
обдал нас облаком вони и дыма.
— Можно подумать, у тебя нет комплексов, — напомнил я
Чарли. — Да посмотри ты только на свой
Ягуар
... На этот твой
бриллиантовый перстень... На костюм от Версаче...
Он сокрушенно вздохнул:
— Наверное... Но на самом деле все куда проще: когда растешь в трущобе, дороже ценишь комфорт.
Это было уже слишком:
— Неужели? — подыздевнулся я. — Нищета, в которой рос ты,
была обычной, понял? Банальной! Как у всех! А вот та интеллигентская нужда,
которой я нажрался до отвала, в тысячу раз унизительней и хуже...
Ему надоел наш спор:
— Все, хватит, Руди! Отбой, баста!
Но меня обуяло какое-то словесное буйство. Словно внутри внезапно начал
извергаться слезливый вулкан.
— Знаешь, что это такое? Когда стесняешься самого себя... Кладешь кусок
хлеба в рот, как деликатес, а о тряпке мечтаешь, как о чем-то несбыточном...
Чарли не знал, как меня остановить, и призвал на помощь Розу:
— Но ведь Роза обшивала в Румынии партийную элиту...
Мне было так жаль себя, что я чуть не всхлипнул:
— А что это меняло? На тебя когда-нибудь смотрели как на лакея?
— У лакея тоже есть свое собственное достоинство, — поднялся Чарли
над окопом с белым флагом примирения в руках. — Но он не демонстрирует
его, когда на службе...
Слава богу, мы уже были на стоянке, и он затормозил. Мы вышли из машины, и
Чарли скрежетнул ключом дистанционного управления. Одетый, как лорд-канцлер,
клубный швейцар перед входной дверью склонился перед нами так, как если бы
мы были двумя монархами. Чарли сунул ему в карман банкноту и небрежно прошел
мимо. Я решил нанести ему внезапный элегантный удар. Тогда ведь победа по
количеству очков будет присуждена мне.
— Во сколько тебе обходится в год это пижонство? — с невинным
видом спросил я.
— В семьдесят пять тысяч, — недовольно буркнул он.
Я заржал в полный голос. Чарли даже обернулся проверить: как на мое ржание
среагировали старые клубные жопы, привыкшие к тишине и благопристойности.
— Ублажаешь свое эго? Память о том, что в дни твоей молодости тебя бы не пустили сюда на порог?
— Ну, и тебя тоже: ты ведь наполовину еврей, — парировал он
мгновенно.
И, пользуясь случаем, добавил:
— С этой точки зрения — не так дорого...
Внезапно перед нами возник метрдотель во фраке и белых, как у меня,
перчатках. Встав в позу скрипичного ключа, он что-то зашептал Чарли на ухо.
Тот согласно кивнул головой.
Я с любопытством оглядывал зал. Дизайн подчеркнуто старомодный. Мебель
слишком массивна. Рамы с пейзажами на стенах так же тяжеловесны, как и
живопись. Чарли заметил мой взгляд.
— О'кей, оставим все это: у тебя есть какие-то планы?
— Нет, — честно признался я.
— Желания?
Я оживился:
— О, этого в избытке, Чарли...
— Тогда не так страшно, — усмехнулся он. — Поделишься?
— Почему же нет? — пожал я плечами. — Плюнуть на опостылевший
университет. Забыть о семье, которой фактически давно не существует. И
заняться тем, что профукал.
— Ты что, и впрямь собираешься стать за дирижерский пульт?
Я пожал плечами и театрально вздернул брови:
— Неважно. Просто хочу гореть, а не тлеть. Летать, а не ползать.
Выразился ясно?
— Уж куда ясней, — усмехнулся он. — Только ты чего-то
недоговариваешь...
— Не придумывай.
Подоспел официант с бутылкой вина и плеснул на донышко бокала. Чарли
сосредоточенно зажмурился и втянул глоток. Чуть прополоскав рот, он, немного
подождав, кивнул:
— Порядок!.. Какого года?
— Девяносто пятого, — ответил официант учтиво.
Он еще немножко поколдовал с бокалами, полюбовался на них издалека и отошел.
Откинувшись на спинке неуклюжего и громоздкого стула, Чарли поскреб лоб:
— Ничего я не придумываю. Просто хочу понять: ты что, собираешься
возвратиться туда, в те наши далекие годы?
Мне стало неприятно: он угодил в точку. Я взял со стола свой бокал с вином и
слегка звякнул им по его бокалу.
— Чир!
Он кивнул.
Но неприятное ощущение исчезло, когда он проказливо качнул головой и
улыбнулся.
— А знаешь, если бы тогда не ты и не твой кларнет, никаким врачом я бы
не был. Ведь пока я готовился к экзамену, ты работал за двоих.
Я пренебрежительно махнул рукой. Он подумал о чем-то и, снова улыбнувшись,
только на этот раз с грустцой, спросил:
— А Лолу ты вспоминаешь иногда?.. Вот ведь кто тебя любил!
Я слегка растерялся, но тут же взял себя в руки:
— Оставь сантименты для своих дамочек, Чарли, — буркнул я. —
Они размягчают слезные железы и вагину, но у мужчин от них не стоит...
Он скривился и был прав: я сморозил пошлость.
— Почему этот гомик пялит на меня глаза? — показал я глазами на
борова за соседним столом в оглашенно дорогом костюме и с золотым
Роллексом
на руке.
Надо же мне было как-то выйти из неловкого положения.
— Они здесь не привыкли к вольностям в одежде, — подвигал Чарли
донышком бокала по столу. — Его наверняка смутили твой бант и косичка.
Но я уже завелся и чувствовал себя, как шофер гоночной машины, которого
захватил острый ветер и виражи риска.
— Ты тоже хорош! Разве ты не крутил с Абби до меня? Что ж не
предупредил, что она пресна, как тесто без дрожжей, а эмоциональности в ней
— ноль целых и ноль? Еще бы — типичное дитя бюргерского воспитания...
— Ты забыл, Руди? — остановил он меня. — В тебе ведь тоже,
кажется, аж половина крови — немецкая? От папаши. А, кроме того, — кого
ты слушал?..
— Эй, что ты хочешь этим сказать? — встрепенулся я.
— Что Абби знала всегда не только то, чего хочет она сама, но и что
нужно тебе. Тебя это, кстати, вполне устраивало. Ни о чем не надо было
беспокоиться. Разве не так?
Чтобы прийти в равновесие, я зажмурился и остервенело крякнул:
— Уж не о том ли ты, что она затолкала меня на кафедру и тыркала, пока мне не дали профессуру?
Чарли, насупившись, постукивал вилкой по столу. У него это выходило не очень
ритмично. Я закусил губу и скривился:
— Тебе бы три десятка лет прожить в смирительной рубашке! — Еще
более зло: — Лучше быть голодным волком, чем сытым псом, не находишь?
— Руди, — произнес он, словно поставил печать под
документом, — волком ты никогда не был. И не будешь...
— Да она ни разу со мной не начала, — прошипел я кипящим шепотом,
чтобы не компрометировать его в этом пронафталиненном сундуке
прошлого. — Я сам должен был, всегда сам... И это — секс, скажи мне?
Все время чувствовать себя извращенцем?..
— Виноват ты сам, Руди, — потер он лоб. — Бывают ситуации,
когда лучше забыть об интеллигентских штучках-дрючках и вспомнить, что ты —
мачо. А ты изображал из себя рыцаря из дамского романа...
АББИ
Разговор с Чарли вызвал у меня глубокую депрессию, и я долго не могла найти
себе места. Не помогал даже алкоголь: скорей всего, дозы были небольшими, но
ведь к другим я не привыкла.
Каким все же надо быть бесчувственным хамом, чтобы сказать женщине то, что
он осмелился выдать мне! Шовинист, женоненавистник, наглец! Бабы всегда были
для него предметами коллекции: он собирал их, как коллекционеры — марки или
монеты. Любовался собственным успехом, гордился редкими и экзотическими
экземплярами. Однажды я случайно подслушала, как он рассказывал об этом
Руди.
Только больной, извращенный мозг мог сравнить ситуацию, в которой я
оказалась, попав к нему в лапы, с той, когда на горизонте появился Руди! Мне
было двадцать четыре года. Я только год назад потеряла свою невинность и
отчаянно это скрывала от назойливых подружек...
Чарли позвонил сам: его снедало чувство вины. Вначале я бросила трубку, но
он перезвонил снова. Я дала отбой, но он набрал номер еще раз.
— Что ты хочешь? — зло спросила я.
— Поговорить с тобой, — ответил он своим хрипловатым джазовым
голосом.
— Зато я не хочу, — отрезала я. — Нам не о чем разговаривать.
— Не будь дурой. Хоть ты и не терпишь меня, врагом я тебе никогда не
был.
— Ну и лицемер же ты! — хмыкнула я уничтожающе. — Нашел что
сказать...
— Можешь думать все, что тебе придет в голову, но сначала выслушай...
— Черт с тобой, говори! — холодно согласилась я. — Слушаю...
— Что ты знаешь о болезни Руди, Абби?
— Хочешь прочесть мне лекцию?
Он замолчал, и я представила, как он сморщился.
— Это необходимо!
Говорил он минут пять, и у меня вдоль спины заскользил противный и липкий
холодок страха:
— Что же ты предлагаешь?
— Нам всем надо встретиться, — прозвучал ответ.
— Кому это — всем?
— Тебе, мне, Руди и Эрни с Джессикой. Пригласи, их и предупреди меня
заранее о дне и часе. Только чтоб это было после работы.
— Хорошо. Раз ты настаиваешь, — постаралась я говорить как можно
спокойнее...
Я собрала всех через три дня. Руди как всегда торчал в ванной перед
зеркалом. Меня это раздражало, но я старалась не ссориться с ним.
Первой появилась Джессика. Она воистину очаровательна — моя дочь: высокая
статная брюнетка с влажным блеском в глазах.
Я смотрела на нее и молила Бога, чтобы в ее жизни все сложилось иначе, чем в
моей.
— Папочка, поцелуй меня! — рассмеялась она, увидев Руди.
Он чмокнул ее в щечку.
— Каким ветром тебя принесло аж из Сан-Франциско? Как муженек? Детки?
— Ты говоришь так, будто это не твои внуки, — обиженным голосом
проговорила она.
— Мои, мои! — без особого энтузиазма откликнулся он.
— Хилари пойдет в этом году в школу. А Джек — он уже болтает...
В это время раздался звонок и в дверях появился Эрни.
— Господин адвокат! — иронически приветствовал его Руди. —
Какой сюрприз!
Эрни подошел к отцу и приложился к его щеке. Но Руди был холоден и
пробрюзжал:
— Интересно, что здесь происходит? Откуда вдруг сразу в вас обоих
проснулась любовь к родителям? Ну и сюрприз, я вам скажу...
Мне хотелось оборвать его. Он вел себя недопустимо, но я сдержалась.
— Видишь, мам! Я все-таки нашел время. Обещал — и пришел...
Когда на пороге появился Чарли, в глазах Руди зажглись недобрые огоньки. Он
даже присвистнул, чем привел в замешательство не только меня, но и детей.
— Ничего себе! — прошипел Руди. — Это что, семейный совет? Уж
не в мою ли честь? Какая это такая, скажите, нужда свела вас всех вместе,
а?!
В воздухе нарастало напряжение. Мне казалось, его сейчас можно будет резать
ножом на куски.
— Так! — оглядывал всех подозрительно Руди. — Все сидят
молча. Это уж определенно что-то да означает!
Чарли достал сигару, хотя знал, что я не переношу табачного дыма. Выдержав
недолгую паузу, он зажег ее и, пустив первую струйку дыма, вздохнул:
— Начинать, наверное, придется все-таки мне...
— Какая торжественность! — прозвучала сухая злость в голосе Руди.
Все мы старались не смотреть на него. Он был взъерошен, как кот, который
увидел перед собой сенбернара.
— Ты меняешься, Руди, — покачал Чарли сигарой. — Через год
это будет заметней, а через два...
Руди вскочил и нервно заходил по комнате. Мне даже стало его немножко жаль:
бедный мой муж!
— Что же я, по-вашему, должен делать?
Тут не вовремя откликнулся Эрни:
— Папа! Пойми нас, мы очень тебя любим, но...
От его голоса Руди вздрогнул:
— Что ты там несешь, сынок? Ну-ка яснее!..
На помощь Эрни пришла Джессика:
— Подожди, Эрни! Ты ведь не можешь не понимать, папочка, к чему это все
может привести...
— Любая болезнь, — воспрянул духом Эрни, — и мы бы из кожи
вон вылезли...
Я видела капельки пота на напряженном лице Руди. Глаза у него были
страдальчески прикрыты, веки дергались. На шее вдруг стал виден зашедшийся
кадык.
— Не получилось бы: она у вас крокодилья, — прохрипел он и
остановился, глядя на меня.
Может, он искал во мне последнюю опору, а я не стала ею? Слезы сами потекли
у меня по щекам.
— Абби, прекрати рыдать! — раздался хрипловатый голос
Чарли. — А вы все помолчите. Как и положено в вашем семействе, ни у
кого не хватит мужества сказать то, что его мучает...
Эрни закусил губу, Джессика смотрела в пол. Они оставили меня сразу, при
первом же признаке опасности. На помощь пришел только Чарли. Ненавистный и
обожаемый Чарли. Я почему-то вновь подумала: спал он с Розой или нет? Когда
я видела их рядом, я была уверена, что — да! В ее глазах зажигались огоньки
ласки и восторга, и вся она мгновенно преображалась и молодела: а ведь ей
уже было не тридцать, а пятьдесят пять. Но Руди мои подозрения приводили в
бешенство.
Ты ее ненавидишь! — кричал он. — Чарли для нее как сын
.
— Еще пару лет, Руди, и ты станешь сверстником своих собственных
детей, — сказал Чарли. — А потом — еще моложе. Ты подумал, что
будет с Абби? Как ей вести себя? Что скажут знакомые? Твои коллеги? Соседи?
Да тебе проходу не дадут...
Руди слушал все это с видом заключенного, которому объявили смертный
приговор.
— Вы уже намылили веревку? Подготовили яд? А может, вам по душе
пистолет?
Первый набрался смелости Эрни:
— Не злись, папа! Никто не собирается этого делать. Мы готовы
оплачивать твое пребывание в любом санатории...
— Только этого не хватало! — Руди вскинулся и швырнул на пол
тяжелую хрустальную пепельницу.
С грохотом упав, она оставила заметную зазубрину в паркете. Но Руди даже не
посмотрел в ее сторону. Глаза у него сузились, руки подрагивали:
— Хотите упечь меня в сумасшедший дом, дорогие детки? Не выйдет! Не
дождетесь!
Положение снова спас Чарли.
— Руди, — сказал он, — тебе надо уехать... За границу... Куда
тебе больше всего хочется... Где ты еще не был и где можешь начать новую
жизнь...
Мои родные молча и испуганно страдали. Чарли высказал то, о чем они думали
втайне. Какая все-таки мука — быть рабами условностей!
Все хлопоты Чарли взял на себя. Ректор университета был его пациентом, и мне
довольно быстро оформили выход на пенсию по состоянию здоровья.
За день до отлета мы крепенько набрались в баре. Каждый из нас понимал, что
расстаемся мы навсегда. Это придавало встрече оттенок горечи и раскаяния.
Слишком многое, что нас связывало, обрывалось навек.
— Помнишь старый анекдот? — спросил я.
— Какой? — заранее хмыкнул Чарли.
— Дети — цветы жизни, но вырывать их надо с корнем... Сама Абби никогда
бы на такое не решилась...
— Руди, — сказал он и задержал во рту уже отпитый виски, словно
собирался нащупать языком упавший в бокал алмаз, — это была моя идея.
— Как это — твоя?!
— Я сделал то, что не решился сделать ты сам.
— Хочешь сказать, я бы струсил?
— Струсил! — выдохнул он. — Но ты не расстраивайся. Страх
способен парализовать любого человека. Даже очень сильного.
— Эй, — хмыкнул я, — такое чувство, словно ты суешь мне под
нос зеркало: а ну-ка полюбуйся, дружище! Ну и мерзкая же у тебя рожа!
Чарли задумчиво вздернул брови и посмотрел на виски в бокале.
— У меня не лучше.
Я взглянул на него сбоку: что это он несет? Но Чарли был как никогда
серьезен.
— Знаешь, что нас так привязывало друг к другу?.. Мы оба позволяли себе
то, чего никогда не разрешили бы никому другому. Ты говорил обо мне, и мне
казалось, что это не ты, а я сам о себе говорю без прикрас, глядя в зеркало.
А когда я — про тебя, то же самое думал ты.
— Так это же все равно, что стриптиз, — хмыкнул я.
— Если хочешь, — пожал плечами Чарли. — Одно дело, когда его
делают за деньги, а другое — когда ради человека, которого любят.
— Что-то я не замечал ни в одном из нас обоих голубизны. На мужиков ни тебя, ни меня не тянуло.
Но Чарли пропустил мою остроту мимо ушей. Впрочем, она была не из лучших,
которые могут прийти на ум. Он кинул на меня рассеянный взгляд и полез за
сигарой.
— Приятели ценят друг в друге только достоинства. А друзья не боятся
даже недостатков.
Мы посидели пару минут.
— И все-таки, знаешь, меня грызет тревога, — нарушил я молчание.
— Еще бы, — вздохнул Чарли. — Но если ты о деньгах, —
когда бы они тебе ни понадобились, я — рядом. Только свистни...
— Да нет уж, Чарли! Обойдусь пенсионными от университета. Ты и так мне
помог достаточно! И потом еще — это швейцарское наследство...
Домой я вернулся поздно. Абби куда-то ушла, наверное, к соседям. Я стал
проверять, все ли уложено в чемоданы. Это заняло у меня минут двадцать. А
когда кончил, сел смотреть телевизор. Абби вернулась через час и слегка
навеселе. Я не поверил своим собственным глазам. На губах ее играла
бесшабашная улыбка.
— Ну, Руди, — сказала она, — сбылась-таки твоя сокровенная
мечта! Теперь ты сможешь трахаться сколько тебе влезет и с кем захочешь...
Я посмотрел на нее с удивлением.
— Ты что, набралась? — спросил я. — На тебя не похоже. Ты
ведь такая трезвенница...
— А почему нет? — усмехнулась она. — Что, нельзя? Я ведь остаюсь соломенной вдовой...
Я ничего не ответил. Еще не хватало растрогаться и пожалеть ее.
— Руди, — вдруг услышал я и даже вначале подумал, что
ослышался. — Ты не возражаешь, если мы займемся сегодня сексом? Надо же
попрощаться по-человечески...
Я бросил на нее недоуменный взгляд, Ее, кажется, развезло.
— Если хочешь, — рассмеялся я. — Неужто святая сошла с иконы?
— Считай, что ты ее соблазнил, — улыбнулась она.
Зайдя в ванную, я не закрыл дверь. Внезапно я почувствовал, как она
протискивается за моей спиной к унитазу.
— Не помешаю? — спросила она. — Хочу пописать...
Я прикрыл глаза.
— Нет...
Раздался тоненький, чуть позванивающий писк струйки о фаянс. Когда-то я
говорил Абби, что моя мечта — чтобы она потеряла со мной всякий стыд. Что
она не только не оскорбит меня, но наоборот — станет от этого еще ближе...
Абби не стала натягивать трусы, а сняла их совсем. Потом, чуть закусив губу
и не сводя с меня взгляда, расстегнула и скинула платье.
— Открой воду и набери ванну, — сказала она мне. — Только
погорячей.
Я заткнул ванну пробкой и пустил во всю силу струю пыхающей паром воды. Абби
сняла лифчик, и груди ее тяжеловато упали на чуть подернутый голубыми
прожилками живот.
— Ты не раздеваешься? — спросила она, приблизившись ко мне.
После аварии обоняние у меня обострилось. Я принюхался: Абби пахла чуть
увядшими цветами и сахарницей, где слишком долго пролежал сахар.
Не ответив, я стал раздеваться. Абби уселась в ванне. Вода была горячей, и
она, вздрогнув, ойкнула и закрыла глаза. Потом, чуть привыкнув к
температуре, дотронулась рукой до моего паха.
— Дай-ка мне его! — сказала она. — Вот так...
Я зажмурился: ничего подобного в нашей жизни не происходило. Ощущение от ее
прикосновения вдруг приподняло меня, как нахлынувшая в
...Закладка в соц.сетях
