Жанр: Любовные романы
Синдром Фауста
...шебник? Сначала узнали, кто я и где живу, а теперь вдруг
очутились здесь?
— Все намного проще, — улыбнулся он, — за полсотни долларов
официантка принесла мне копию вашей кредитной карточки. Там были ваша
фамилия и имя. А на спичечном коробке в пепельнице нашел адрес вашего отеля.
— Ладно, — сказала я, — но как вы успели с билетом на
самолет?
— Билеты для пассажиров первого класса — не проблема.
— Вы что, миллионер?
— Нет, просто трачу деньги. Вскоре они мне будут не нужны.
Я не стала задавать лишних вопросов и позволила взять свой чемодан.
— Мы с вами в одном отеле, — небрежно сказал он, садясь вместе со
мной в такси.
— А это откуда вы знаете?
— В нашу эпоху деньги делают все, и еще кое-что. Попросил девицу в
центре туристской информации, и она обзвонила отели. Остановились на
пятом...
— Ничего себе, — покачала я головой.
— Дейна, — попросил он вдруг, — возьмите меня на свадьбу.
Будет не так скучно. Мы сделаем вид, что молоденькая красавица пленила
старого джентльмена.
Я отмахнулась:
— Ну и намного ли вы старше?
Он улыбнулся:
— Не знаю. А как по-вашему?
— Ну вам, скажем... тридцать — тридцать два. А мне уже двадцать шесть.
Разница не очень большая.
Он опять улыбнулся.
— Скажите, что вы ищете? — вдруг спросила я, пытаясь прочесть в
его глазах, не игра ли все это.
— А вас не смутит моя откровенность?
Я покачала головой. Он посмотрел на меня внимательно и, не отводя взгляда,
сказал:
— Тогда — любви...
— Нашли тему для шуток...
Он посмотрел на меня так доверчиво, что я вздрогнула:
— Я не шучу, Дейна. Это правда. Всем остальным я могу пожертвовать.
— Вы меня пугаете...
— Когда человек молод, он всегда торопится. Любить по-настоящему у него
нет времени. Всегда что-то мешает...
Я не могла больше сдерживаться:
— Мне очень хочется вам верить. Но я... я слишком сильно обожглась...
Напрасно я это сказала, идиотка! Но он посмотрел на меня из странной глубины
своих глаз и тихо произнес:
— В вашем возрасте кожа еще не задубела, и боль чувствуется сильней.
— Вы говорите так, словно у вас за плечами — прожитая жизнь...
— А может, так оно и есть?
Он сказал это так, что я поежилась.
— У каждого — свои тайны, — отреагировала я. — В основном, к
сожалению, — скверные...
Мы подъехали к отелю. Было уже поздно. Он подошел вместе со мной к портье и
подождал, пока я заполню вопросник. Потом, сунув швейцару чаевые, взял мой
чемодан, и мы поднялись на пятнадцатый этаж. Я понимала, что это последняя
наша встреча, и слегка замешкалась, открывая дверь. Мне было невыносимо
тяжело. Как ему об этом сказать?
Пластиковая карточка, которой я пыталась открыть дверь, почему-то не
срабатывала. Наконец, дверь все же открылась. Вобрав в себя побольше воздуха
и, слегка задержав его в гортани, я сказала тихо, но отчетливо:
— Руди, мне хорошо с вами, но у нас ничего не выйдет. У меня — спид.
Спокойной ночи...
И закрыла за собой дверь.
Минут пять я стояла, опершись на нее спиной, и чувствовала, как по лицу, как
тараканы, ползут слезы, которые я так презирала с детства...
На ночь я приняла снотворное и проснулась поздно. Одно меня успокаивало:
теперь он либо сменит отель, либо будет держаться в стороне. Даже если
встретит, сделает вид, что не замечает.
Я спустилась в ресторан, стараясь не глядеть по сторонам. Взяла тарелку и
стала тупо двигаться вдоль гор салатов, колбас и сыров. И вдруг —
столкнулась с ним. У меня защемило сердце.
— Можно вас поцеловать, Дейна? — спросил он и взял у меня из рук
тарелку с салатом.
Хорошо, что он это сделал, иначе я бы ее уронила. Все напряжение, которое
копилось во мне последние дни, ушло в судорогу в горле и проклятые слезы.
— Что вы от меня хотите? — всхлипнула я.
— Вы — смелая и необычная девушка. Спасибо вам за это...
— Я в этом не уверена, — смахнула я слезы.
Он положил мою тарелку на стол и присел рядом:
— Так мы идем с вами на свадьбу?
— Хорошо, — ответила я, слова мне удавались плохо, — только
сейчас уходите...
Он понимающе кивнул головой, коснулся своими горячими губами моих холодных и
ушел.
Я вернулась в номер и шлепнулась на кровать. Все мои мысли были о нем и
вокруг него.
Почему он не оставил меня? Чем объяснить, что не испугался? Неужели и он —
такая же, как и я, — жертва изощренного проклятия нашей эпохи? А если
да, — то почему бы не забыть на время о неизбежном конце, о предстоящих
мучениях, об одиночестве? Разве нельзя хоть раз в жизни отдаться вдруг
охватившей тебя волне чувства?
Вечером он зашел за мной, и мы отправились гулять по острову. Шли, взявшись
за руки, без слов. Они не нужны были нам. Мне казалось, я слышу его, хотя не
знала, что он рассказывает. Крохотный — всего в пять квадратных километров —
рифовый лоскуток земли в океане, остров Гамильтона стал модным экзотическим
курортом. Мы брели пешком, уступая дорогу открытым со всех сторон
электрокарам для гольфа, в которых разъезжали беззаботные туристы. Смотрели
на высокие верхушки пальм, где нагло гоготали белые попугаи. Спускающиеся
гроздья кокосовых орехов напоминали большие рыночные корзины. Все было так
непохоже на привычный канадский пейзаж.
Я почти забыла о свадьбе, и мы немножко опоздали. Элизабет, моя уехавшая
вслед за женихом кузина, помахала мне рукой. Она была здесь единственной,
кто знал меня: отца у нее не было, а тетка, ее мать, умерла два года назад.
Мы расцеловались. Она посмотрела на Руди, и мне показалось, он ей
понравился.
Оркестр играл томное аргентинское танго. Руди танцевал так, как, наверное,
это делали во времена молодости моей мамы, а может, и раньше. На нас стали
обращать внимание. Мне захотелось уйти отсюда.
— Иногда делаешь глупости, хотя знаешь, что за них потом придется
платить, — у самого моего уха раздался его голос.
— Вы это про себя или про меня?
— Про нас обоих...
Я вдруг поймала себя на мысли, что у него очень привлекательная внешность.
Тонкие черты лица, влажновато-карие, ласкающие глаза, темный, с
поблескивающим синеватым отливом цвет волос.
— Давайте смоемся, — вдруг предложил он. — К океану...
Я кивнула, и мы тихонько ушли. В темноте, в прищуре далеких огней, пальмы
напоминали соборные колонны в опустевшем храме. Глуше кричали белые попугаи,
а от воды поднималось свечение. Казалось, это серебрятся миллионы плавников.
— Почему вы не бежите, как все? Я ведь заминирована: дотронься — не
соберешь костей...
— Устал бояться. Слишком мало осталось времени.
Не поднимая глаз, я спросила:
— У вас тоже — спид?
Он покачал головой:
— Нет, но моя виза в этот мир может кончиться еще скорее, чем ваша.
Что может быть хуже спида? На неизлечимого больного он не похож. Но Руди не
стал объяснять. В конце концов, это его личное дело. Рискую не я — он.
Свинья, — поставила я себя на место, — как же тебе не стыдно?
Я чувствовала жар его рук на своих плечах.
— Я столько ждал тебя... Боялся — не встречу вовсе... Но теперь, когда
нашел, должен торопиться... Господи, дай мне почувствовать!
Он облизал губы и погладил меня по щеке. Меня это взволновало больше, чем
если бы мы лежали в постели.
— Тогда мы должны что-нибудь выпить. Это просто необходимо.
Мы забежали в ближайший отель, спустились в бар и купили бутылку виски.
— Сколько мне осталось точно, никто не знает, — грустно улыбнулся
он, — может — два года, а может — год...
Я не хотела задавать ему никаких вопросов: он должен рассказать все сам, И
он это еще сделает. Обязательно... Руди оглянулся на поздних посетителей и
неуверенно спросил:
— Может, смоемся и отсюда тоже? А что, если выпить в моем номере?
Я кивнула в знак согласия...
Он раздвинул в окне занавески. В лунном просвете тускло отсвечивал телевизор
и кружились пылинки. На полу, как льдины, плавали тени. Руди остановился у
стены и посмотрел на меня:
— Ты вся светишься. Как будто там, внутри у тебя, — маленькая
луна.
Голос его я едва слышала. Скорее — ощущала. Но от этого меня било током еще сильнее. Я зажмурилась.
— Меня сейчас разорвет от любви, — сказал он.
Что же это со мной? За какие благодеяния?!
Я летела в пропасть. Воздух врезался мне в легкие битым стеклом, и уже там,
в самом низу, когда тело должно было разбиться о землю вдребезги, а душа —
улететь, я вдруг очутилась в его руках. Как он сумел поймать меня? Я слышала
его прерывистое дыхание, чувствовала скользящее и осторожно вбирающее в себя
прикосновение его губ. Но недремлющее око, сознание внутри ревниво
нашептывало: это только минута, две, пять — потом все пройдет, как сон, и ты
из сказки шлепнешься мордой о бетонный пол заблеванной действительности.
— Меня тоже, — замотала я головой, убегая от всех сомнений. —
Подожди...
Я зашла в ванную комнату и начала раздеваться. Потом залезла под душ.
Внезапно он появился в дверях и стоял там, печальный и нерешительный.
— Иди ко мне, — прошлепала я губами сквозь струю воды, — хочу
тебя рядом!
Я ощутила его тело и прижалась к нему. Вода обтекала нас мелкими стеклышками
брызг и разбивалась о стены и пол. Этот слегка позванивающий звук, вдруг
разошедшиеся, как аккордеон, легкие и узел слез, подступивший к кончику
носа, выплеснулись в одном порыве. Я вжалась в него как сумасшедшая. Мне все
вдруг стало совершенно безразлично, и только одного я хотела: чтобы миг этот
продлился как можно дольше.
— Мы с тобой — двое приговоренных, — зашептала я ему на
ухо, — завтра нас отправят на электрический стул, а сегодня оставили в
покое, и мы можем любить друг друга.
Он покачал головой:
— Тебе это только кажется. На самом деле мы свободны. От всего. И от
всех. Просто ты пока не знаешь, что делать, а в таких случаях свобода
кажется тюрьмой.
Наверное, он был прав. Мы стояли мокрые, прижавшись так близко друг к другу,
что стали единым целым. Все было общим: тела, дыхание, чувства, напряжение.
Двое оставленных всем миром существ. Два сомкнувшихся оголенных провода,
искрящих от бьющего их тока. Каждый из нас боялся не только двинуться —
глубже вздохнуть...
И вдруг я внезапно почувствовала, как изнутри поднимается томящая,
неодолимая волна и сквозь кожу переходит и в него тоже. От охватившей нас
дрожи, от ожидания и страха, горечи и доверия, от невыносимой нежности друг
к другу нас обоих молнией ослепил оргазм. Стоя рядом, мы ощутили его, уходя
в сдвоенный стон.
Потом мы сидели на мокром полу, и вода лилась сверху и скатывалась вниз, и
он шептал, гладя меня:
— Я никогда ничего подобного не испытывал...
— Я тоже, — уткнулась я ему в шею.
Он отнес меня, мокрую, в постель, и мы лежали, крепко обнявшись. Он не
переставал тихо и нежно, едва касаясь, целовать меня с головы до ног и
обратно, а я почти умирала от этих ласк.
Снова пришел оргазм, но теперь — как лифт в небоскребе, как полет в
невесомость. Я слышала наши голоса: они разбивались на мелкие сверкающие
осколки и со звоном летели вниз.
Руди не переставал ласкать меня, даже когда мы пришли в себя. В нем было
столько ласки и нежности, что я уже не знала, как смогу прожить без нее
больше часа.
— Откуда в тебе столько нежности?
— Это — привкус конца, — улыбнувшись, вздохнул он. — Чем он
неизбежней, тем острее все чувствуешь. Вдруг осознаешь: все прошло, а ты
ничего не успел.
— Не говори так. У нас все впереди. Мы будем вместе еще всю жизнь. И у
нас будут дети.
Я не знаю, что заставило меня не только так сказать — хотя бы подумать.
— Боже мой, — замотал он головой, — какой все же парадокс:
банальность вдруг превращается в величайшее открытие.
Он рассказывал мне о Розе. О Чарли. Об Абби. Об антипрогерии...
Я снова растаяла у него в руках, как сосулька.
— Наверное, это счастье — умереть от любви...
Мне стало страшно:
— Возьми меня, Руди, — прошептала я, снова прижимаясь к нему из
всех сил, — возьми и не отпускай. Ни за что! Никогда!
— И ты. Обними меня крепче, — попросил он, — иначе тебя
унесет ночь...
Иногда мы засыпали. Просыпались. Снова засыпали и снова просыпались. Мне
было тепло и легко. Почти сквозь сон я сказала ему:
— Теперь — моя очередь. Я должна рассказать тебе, как это случилось.
— Не надо, — прошептал он. — Ты ни в чем не виновата. Твари — явление эпизодическое.
Я почти не могла говорить: схватило горло. И все-таки сказала:
— Он ведь знал, что болен. Сделал это назло. Хотел отомстить: не мне
даже — всему свету.
Склонившись надо мной, Руди гладил меня по голове, как ребенка.
— Зло — бесконечно. К счастью, и добро тоже.
— А когда я узнала об этом и пошла проверяться...
— Он — урод. Не хочу о нем слышать.
Но я должна была выкорчевать это из себя. Вырвать, как жало. Вскрыть, как
гнойный нарыв.
— И тогда... Ты знаешь, что самое страшное? Что ты становишься изгоем.
Боишься людей. Избегаешь их. Чувствуешь себя прокаженной.
— Стыд — это инстинкт, страх одиночества. Но он не всесилен. Есть что-
то, что дает нам подняться над ним.
Он приподнял меня над собой. Его темные глаза влажно смотрели на меня откуда-
то, куда мне не было доступа.
— Знаешь, что это? Самопожертвование! Когда забываешь о себе во имя
другого.
Наверное, он был прав. Только ведь такое дано не всем, Как гениальность. Или
— как редкая красота. Странно — я никогда и ни с кем до этого не говорила о
таких вещах. Даже если бы захотела — не посмела. А с ним — не существовало
никаких преград. Он был свободен от них, Мог позволить себе думать и делать
все, что ему захочется. Я завидовала ему, но, наверное, надо прожить всю
жизнь, чтобы понять, что — главное, а что — шелуха.
— Я так и не сказала матери правду, Руди. Я у нее — единственная дочь.
Лучше было не дожить до этого.
Я хотела достать сигарету, но он остановил меня:
— Не надо. Табак притупляет чувства.
Я кивнула и продолжила:
— Я должна была быть одна. Бежать. Куда глаза глядят. Чтобы никто меня
не видел. И не смотрел в глаза.
Я всхлипнула. Он продолжал меня гладить.
— Понимаешь? Спрятаться! В любую нору. Как умирающее животное. И я
вспомнила про свадьбу...
Руди осторожно и нежно провел пальцем по моим губам, и я опять почувствовала
себя маленькой девочкой, которой нужна родительская защита.
— Ничто так не уродует жизнь, как условности, — покачал он
головой. — Представляешь, какой бы грех спал с твоей души, если бы твоя
мать знала, что с тобой случилось? Разве может быть болезнь — позором?
— Я, наверное, грешница, Руди. Все время задаю себе один и тот же
вопрос: где же был ты, Господи, когда он меня заразил?
— Мой дед со стороны матери, он был клезмером, скрипачом на свадьбах,
рассказывал, что как-то у одного из религиозных мудрецов спросили:
Скажите,
рабби, а где живет Господь Бог?
Старик подумал и ответил:
Там, где ему
разрешают жить, сын мой
...
Я уткнулась ему в грудь.
— Мы должны быть благодарны судьбе, — сказал он, гладя меня по
волосам. — Она сделала нам самый дорогой подарок на свете: принесла нам
любовь. Настоящую. Невыдуманную...
И тогда у меня вырвалось, как крик боли и благодарности:
— Спасибо тебе, Руди!
— За что? — удивился он.
— За то, что ты есть...
После этого мы целый месяц не расставались даже на полчаса. Руди рассказал
мне, что в детстве у него была мечта: увидеть птицу киви. Она ведь живет
только в далекой Новой Зеландии. Наверное, поэтому она стала для него
символом всего, чего невозможно достичь.
Мы улетели туда, не зная, ни сколько там пробудем, ни чем все это
кончится...
Свой робкий символ Руди нашел в маленьком местечке Виллоубенк. Там, за
стеклянной перегородкой, в жаркой и мокрой темноте, живет та самая птица
киви. Спит двадцать часов в сутки и бодрствует только четыре. Увы, —
больше всего она напоминает небольшую курицу с длинным клювом! Но она так
беспомощна и так трогательна, что не умилиться просто нельзя. Мы молча
шептались, потому что шуметь в этих искусственных тропиках строго-настрого
запрещено. Разбудишь ее, а она испугается...
Целый месяц колесили мы по Южному острову на взятой на прокат машине: от
Инверкаргилла на юге до Пиктона на севере. И от Росса на западе до
Крайстчерча на востоке. Мы так любили друг друга, что кроме этого в памяти
остались только обрывки воспоминаний. Крохотные пингвины, выходящие
бесконечным строем из океана на сушу... Ледник Фокса... Фьорды... Тотемы
местных уроженцев — маори в Роторуа... Полет на вертолете над кратерами
застывших вулканов... И еще — маленький мотель, где, засыпая, я шептала:
— Я боюсь! А вдруг все это вот-вот закончится? Исчезнет, как мираж? Мне холодно, обними меня...
— Эй, девочка, — встряхнул он меня, — тебе надо сражаться, а
ты подняла руки и хочешь сдаться? Кому?! И зачем?!
— А что будет потом, Руди? Завтра?
— Завтра наступит вчера, — ответил он рассеянно.
И я вдруг инстинктивно поняла, о чем он думает: человек бежит от того, что
его ждет, а оно все равно его настигает.
Меня зазнобило, но я не хотела терять ни одной секунды:
— Если бы не ты, Руди...
— Я так счастлив, Дейна! Просто с ума схожу от счастья. Сейчас стану
кричать, как полоумный.
Я засмеялась, закрыв глаза от усталости: мне хотелось спать. И только совсем
издалека слышался его уплывающий в сон голос:
— А ведь все — благодаря случаю, Дейна! Если бы не он, мы бы с тобой не
встретились. Он могущественен, как Бог...
— А может, — он и есть Бог, Руди? — спросила я оттуда, из
сна...
Утром я его не нашла. Проснулась, протянула руку и нащупала пустоту. Я
вскочила с кровати и стала метаться по комнате: его вещей тоже не было.
— Сволочь! — била я кулаками все, что попадалось под руку. —
Сволочь, сволочь, сволочь!
Едва сполоснув лицо и натянув, что попало, бросилась к стойке портье.
— Вы не видели?... — спросила я и осеклась, потому что не знала,
что сказать: кого?
Мужа? Родственника? Любовника?
Молодой парень-портье сразу понял, в чем дело, и, чтобы помочь мне,
деликатно спросил:
— Вы имеете в виду старика, который прошел здесь час назад?
Я посмотрела на него как безумная:
— Кто?
— Тут проходил какой-то старик, — с участием посмотрел он на
меня. — Не знаю даже, откуда он взялся. Он вам записку оставил. Я еще
удивился...
Руки меня не слушались. Я взяла конверт и, не открывая, вернулась в комнату.
Минут пять я стояла, чувствуя, как борется во мне желание открыть его и
непонятный приступ ярости.
И этот тоже солгал! А если и не солгал — все равно сбежал, оставив меня
одну...
Надорвав конверт, я вытащила записку. Прочла, потом пробежала глазами еще
раз. И еще... Я вся сжалась, стала легкой как перышко. Иначе меня бы не
стало. И я бы подорвалась на самой страшной и безжалостной мине — отчаянии.
Я болен своей любовью к тебе, Дейна,
— снова и
снова скользили мои глаза по знакомым строчкам. —
Такой
неизлечимой нежностью, что вытерпеть ее вдали от тебя просто
нельзя... Меня закачало, как на корабле, хотя я опиралась о стенку.
... По утрам ты пахнешь звездной чешуей, а вечерами —
океаном...
Почему ты ушел? — стучали зубы. — Как ты мог?!
Но он молча продолжал кричать: не голосом — словами из мертвых букв.
Со мной произошло то, что не могло не произойти... Но все
случилось раньше, чем я надеялся... Я хотел только одного: остаться в твоей
памяти таким, каким ты меня увидела в первый раз: молодым и загадочным...
Больше писать не могу: иначе завою во весь голос, как пес по покойнику. Твой
вечно, Руди
.ЭПИЛОГ
В тот же день в клинике доктора Стронга раздался звонок. Звонила Селеста.
Издалека слышался слабый детский плач.
— Что-нибудь с Розой? — спросил он.
— Нет, тебя разыскивает Дейна Джонс.
Он даже не сразу понял, кто это.
— Подруга Руди... Она искала тебя по мобильнику, но у тебя был прием и
ты его выключил... Запиши номер телефона. Если можешь, свяжись с ней.
Сейчас.
— Хорошо! — сказал он и, помедлив, добавил: — Вы с Розой — самые
близкие и дорогие мне два существа на свете.
Это было его первое признание в любви за последние сорок лет. Селеста
молчала. Но такое молчание, порой, сильнее крика. Ему показалось, он услышал
то ли вздох, то ли всхлип.
Выпроводив больного, доктор Стронг попросил секретаршу никого с ним пока не
соединять. Набрал номер Дейны.
— Исчез Руди, — услышал он. — Да, его болезнь обострилась. Я
не могу его найти. Он оставил мне записку...
— Сделаю все, что смогу, — заверил он ее.
Несколько минут он сидел, не двигаясь, потом набрал номер Руди Грина.
Сработал автоответчик.
— Это Чарли, — сказал он, — свяжись со мной, Руди. Сразу как
услышишь...
Ждать долго не пришлось. Через пару минут раздался ответный звонок.
— Я тебе еще не надоел со своими проблемами?
— Бери билет на самолет и возвращайся, — сказал ему Чарльз Стронг.
Руди Грин молчал.
— Слышишь, что я тебе сказал? — прикрикнул доктор Стронг в
телефон.
— Хорошо, — произнес Руди покорно.
— Я все знаю, — сказал Чарльз Стронг. — И без глупостей...
— Все случилось еще раньше, чем ты думал...
Стронг тяжело опустил локти на стол. Теперь трубку сотового удерживало
только плечо, прижимающее его к уху.
— Медицина вообще — самая неточная наука в мире, Руди, — сказал
он. — В ней больше ошибок, чем в любой другой. И многие из них стоят
жизни... Ты боишься?
— Пожалуй, — запнувшись, ответил Руди. — Хотя это глупо,
наверное. Я ведь все равно превратился бы в младенца. Или — в сперматозоид.
Стронг проглотил застрявший в горле комок:
— Где ты сейчас?
— В Пиктоне... Это — Новая Зеландия. Самый северный городок на берегу
Южного острова.
— А где ближайший аэропорт?
— Через залив. В Веллингтоне. В столице.
— Паром?
— Угу, это недалеко.
— У тебя могут быть проблемы в аэропорту?
— Нет. Сохранился старый паспорт. Я выгляжу сейчас наверное еще старше, чем там, на фотографии.
Стронг потер свой шоколадный лоб с двумя вертикальными морщинами у переносицы и резко оборвал друга:
— Не смей оплакивать самого себя! И сообщи номер рейса... Я тебя
встречу...
— Чарли, — спросил вдруг Руди, и голос у него дрогнул, — ты
можешь устроить меня в тот дом престарелых, где умерла Роза? О деньгах не
думай, они у меня есть...
— Хорошо.
— И... в ту же комнату, Чарли...
Тот помолчал:
— Постараюсь...
Дав отбой, доктор Стронг связался с миссис Паркер.
— Это вы, доктор Стронг? — приветливо осведомилась она. — Чем
могу помочь?
— У меня к вам просьба, — ответил он. — И щепетильная...
Он встречал Руди наутро. Один из его пациентов — сенатор — позвонил, чтобы
доктору Стронгу разрешили пройти через служебный вход. А через десять минут
он увидел садящийся на взлетное поле австралийский самолет с кенгуру на
фюзеляже. Прошло еще полчаса, и он встретился с Руди.
Взглянув на него, доктор Стронг виновато отвел взгляд.
— Вот я и вернулся, — криво улыбнулся Руди.
— И слава Богу, — сказал Ст
Закладка в соц.сетях
