Жанр: Любовные романы
Синдром Фауста
...вою недолгую жизнь она прожила в выдуманном, калечащем
своей пустотой и изолированностью мире. В тесной золотой клетке, откуда нет
выхода. Не знала сверстников в детстве. А став взрослой, была лишена
возможности общаться с теми, кто был ей интересен.
Какое будущее ей предназначено? Вечное одиночество во имя давно изживших
себя династических интересов? А чем это отличается от участи собаки-
медалистки, которой, в отличие от дворовой шавки, полагается случка с
премированным псом? О господи!
В общем, все было ясно, как в заключении психолога: когда человек лишен чего-
то полнокровного, настоящего, он хватается за любые суррогаты. Не мог я
оставить ее в этот момент одну. По глазам было видно, как муторно у нее на
душе.
— Мы — в казино. Надеюсь, вы с нами? — не спросила, а как бы
приказала Мишель.
И я кивнул...
Через час мы снова были там. И, как и в прошлый раз, тот же дородный
европеец в золотых очках провел нас к игорному столу. Что было потом, я не
помню.
Очнулся я от тупой, но тяжелой головной боли.
— Сэр, — услышал я его голос с немецким акцентом, — прежде
чем продолжить игру, вам придется расплатиться за свой долг.
— Какой долг? — ошалело мотнул я гудящей головой.
— Восемьдесят пять тысяч триста семнадцать долларов...
Неподалеку застыли двое горилл. На их откормленных азиатских физиономиях
застыло выражение скуки и ожидания. Я заметил, как один из них сжимает и
разжимает в руке теннисный мячик.
Единственно, что мне удалось вспомнить: мы с Софи взяли у девицы в мини-юбке
по бокалу желтоватого коктейля. Он, кстати, показался мне слабоватым...
— Софи! Софи! — слышался рядом голос Мишель.
Она легонько постукивала по щекам совершенно бесчувственную подружку.
— Вы вместе должны больше ста семидесяти тысяч, — безучастно
произнес распорядитель. — Разница во времени со Швейцарией — шесть
часов. Там сейчас — около шести вечера. Свяжитесь с банком и подтвердите
перевод денег на счет казино. Вы и эта мадемуазель, — показал он на
Софи.
Двое горилл чуть придвинулись в нашу сторону. Тот, у кого был в руке мячик,
сунул его в карман, и тот оттопырился.
— Завтра, если хотите, можете отыграться, — уже голосом потеплее
ободрил он меня.
Софи мучительно открыла глаза и стала приходить в себя.
— Что с тобой? — заботливо спрашивала ее Мишель.
Опасность глядела на меня желтоватым взглядом хищника. Только позже я
сообразил, что это сфокусированный в очках распорядителя острый
электрический блик. В оптических стеклах отражалась яркая настольная лампа
на столе. Я чувствовал себя как пешеход, оказавшийся в середине
автомагистрали. Подскок адреналина в крови отозвался провальным скачком
страха:
— Да, но все мои документы в сейфе, в лобби отеля, — с
растерянностью провинциала робко улыбнулся я.
Гориллы подвинулись еще ближе.
— Если кто-нибудь со мной поедет... — продолжал я игру.
Но распорядитель молча покачал головой. Теперь я изобразил охватившее меня
отчаяние.
— Тогда соедините меня с отелем...
Распорядитель прошелся по мне взглядом, словно прощупывал мои карманы, и,
поджав губы, протянул мобильник. Я набрал номер.
— Я — в казино... Проиграл крупную сумму... Это мистер Руди Грин, из
комнаты 676... Вы не могли бы мне сказать номер моего паспорта, и там еще,
на обратной стороне переплета, наклейка с шестнадцатью цифрами...
Только я знал, какие из них — номер телефона банка, а какие — код.
Теперь глаза европейца были похожи на дуло сдвоенного винчестера: вот-вот
выстрелят. В ушах снова отозвались поскрипывающие шаги горилл. Но он
остановил их, чуть пошевелив пальцами.
В руках я сжимал чужой мобильник. Сердце отбивало удары тяжелым соборным
колоколом. Я набрал номер телефона в Швейцарии, а потом код и сумму для
немедленного перевода денег. Закончив, набрал номер факса в казино.
Оставалось ждать, когда придет подтверждение. Минуты слипались — не
разорвешь, — как перегретая резина. В горле пересохло, а руки так
онемели, что по ним поползли мурашки. Мне отчаянно хотелось пить, но я
заставил себя сдержаться: не желал просить у этих подонков даже воды.
Наконец раздались звоночки и, чуть звякнув, завращался валик факса.
— Эй, — схватил я за рукав Софи, — племянница, вернешь мне
потом все, что я пока за тебя выложил...
Она послушно кивнула. Маска сдержанности и спокойствия сползала с нее, как
грим в горячей сауне.
— А теперь — пошли! — рванул я ее за руку. — Мы с тобой не
останемся здесь ни секундой дольше.
Позвонив в отель и сказав, где нахожусь, я обезопасил себя. И ее, думаю,
тоже. Мой голос звучал так уверенно и безапелляционно, что я не узнавал
самого себя. Софи машинально протянула руку к сумке. Она и не пыталась
сопротивляться. Без особых церемоний я подтолкнул ее вперед. Мишель кинулась
следом, но я отстранил ее и обратился к распорядителю:
— Вы ведь не хотите, чтобы я обратился в полицию, не так ли? Тогда
попридержите эту даму...
Никто не произнес ни слова. Мишель приморозило к месту. На улице я поймал
первое попавшееся такси и втиснул Софи внутрь.
В раскрытую служителем дверь отеля входила уже принцесса Софи. Она шла по
лобби, легко и энергично постукивая каблучками, а я думал о том, сколько бы
отдала любая женщина за то, чтобы уметь держаться с таким элегантным
достоинством.
— Думаешь, я не знаю, чья идея — лететь в Бангкок? — спросил я,
втолкнув ее в номер. — И кто приучил тебя к наркоте?
Она стояла у стенки, с силой сжав губы и зажмурившись. Попробовала было
отвернуться от меня, как кинозвезда — от прилипшего почитателя, но я не
позволил:
— Ладно — ты! Но ведь и я, старый болван, должен был сообразить раньше,
что происходит. Как ведь облапошили, а?!
На меня она не смотрела. Но глаза ее были открыты. Я проследил за ними
взглядом. В них были загнанный вглубь страх и отвращение.
— Твоя подружка — не просто авантюристка: по ней решетка плачет... Это
ведь она снабжала тебя порошком... Иду на пари — не бесплатно.
Но Софи и тут не удостоила меня ответом. И до меня вдруг дошло.
— Слушай, — вскричал я неожиданно, — а кто был посредником
между Пачелли и твоим дедом? Ты или она?
По лицу Софи проскочила легкая судорога. Я выхватил из кармана мобильник и
стал искать записанный там номер ее деда в Швейцарии.
— Ты меня за это возненавидишь, но когда-нибудь поймешь, что я был
прав. Не будь ты моей внучатой племянницей, я бы никогда на это не пошел.
Тебе нельзя сейчас даже слышать о ней.
Все время, пока я набирал номер, Софи сидела с закрытыми глазами. Через
двадцать секунд в трубке послышался голос ее деда.
— Ваше высочество? Я бы не стал вам звонить, если бы речь не шла о
Софи. Да-да, это Руди Грин, ваш незаконный сводный брат...
Трубка молчала.
— Принцесса сейчас в Бангкоке, — продолжил я, — и сегодня же
ночью я позабочусь об этом сам — она вылетит в Цюрих. Ей необходима хорошая
и дискретная клиника. Речь идет о наркотиках...
Мне показалось, что он всхлипнул. Но он тут же высморкался. Или — сделал
вид...
— Что случилось, Руди? — спросил он как ни в чем не бывало.
Я усмехнулся; если бы это могла слышать бедная Роза!
Мои королевские родичи меня признали! Только вот теперь почему-то никакого
удовлетворения мне это не принесло. Так — еще один из бесполезных идолов
развалился на куски.
— Она расскажет все сама...
— Руди, с ней все в порядке? Как она туда попала?
— Сейчас — да! Что касается Мишель, то я ее уже устранил...
— Руди, — все же немножко подрагивал голос моего сводного
братца, — а ты сам — не возвращаешься?
— Нет, — сказал я, — в моем положении можно бежать только
вперед...
— Если ты когда-нибудь вздумаешь приехать, ты всегда будешь желанным
гостем...
— Спасибо, — сказал я.
— Мне жаль, что мы с тобой не встретились. Говорят, мы похожи как две
капли воды.
— Да, — ответил я. — Судя по фотографиям.
Я дал отбой и повернулся к Софи. Она смотрела на меня так, словно разговор
шел не о ней. Я прожег ее взглядом:
— Подробности расскажешь ему сама. Если хочешь послушать добрый совет —
не оправдывайся. Поверь мне, в конце концов, это поможет тебе победить свою
слабость.
Она достала из сумочки чековую книжку и принялась выписывать чек...
ЧАРЛИ
Эта история с казино его сломила. Суперменом Руди, конечно, никогда не был,
но и слабость старался не показывать.
— Ну как, снова сменил кожу, змей-обольститель? — спросил я, едва
заслышав его голос. Он тяжело вздохнул, и я осекся: — Хочешь рассказать, что
случилось?
— Меня обчистили в казино.
— Малоприятное ощущение, конечно, — посочувствовал я. — Будто
кто-то копался грязными лапами у тебя не в кармане, а в душе... Неужто —
твоя родственница королевских кровей?
— Нет, конечно, — ответил он рассеянно, — ее подружка... Нам
обоим дали выпить какую-то дрянь...
— И сильно тебя потрепали?
— Нас обоих — вместе с Софи — на сто пятьдесят кусков. Но она свой долг
уже возвратила...
— Ничего себе!.. Но, знаешь, мне почему-то кажется, что только из-за
денег ты бы не стал так расстраиваться...
— Мне страшно глядеть на себя, Чарли... Я выгляжу моложе, чем на
сорок...
— Не беги от себя, Руди. Остановись. Задумайся...
В его голосе вдруг зазвучали нотки скорби.
— Все, к чему бы я ни прикоснулся, превращается, в конце концов, в
дерьмо. Помнишь миф о царе Мидасе? Там речь шла о золоте, а у меня...
— Ты молод телом, но в душе у тебя все равно живет старик. Вот ты и
брюзжишь.
Его реплика больно кольнула. Но он сам должен был бы понимать, что это и
есть — высокая плата за возможность влезть в новое тело, как в новый костюм.
— Тебе легко из чужой трагедии делать комедию!
— Хочешь идиотский, но верный совет?
— Если уж начал — валяй!
— Ты должен заставить себя забыть о возрасте.
— Из тебя хреновый утешитель, — отмахнулся он.
— В мою задачу не входит тебя утешать. Я хочу, чтобы ты научился даже в
плохом находить хорошее.
— Опять философствуешь? Абби права: зачем ты пошел во врачи? Стал бы
психологом или, на крайний случай, священником.
— Я бы давно свихнулся от переполняющих гениальных мыслей, —
хмыкнул я. — Или от грехов, которые совершил.
Руди слишком хорошо знал меня, чтобы не понять, о чем я подумал.
— Чарли, ты никого не предавал: ни до Америки, ни после...
Я уже пожалел, что заикнулся об этом: теперь он будет успокаивать меня! Не
хватало только нам поменяться ролями. Да и вообще, не переношу, когда кто-
нибудь мне сочувствует. Даже Руди...
— Ладно, оставь меня! Я в порядке. Давай вернемся к тебе...
— Давай, — согласился он.
— Ты слишком многого ждешь, — сказал я. — А того, что само
плывет тебе в руки, не хочешь замечать. Да ты за эти полтора года успел
столько, сколько не успел бы за двадцать лет...
— Я уже ничего не жду, Чарли, понимаешь? Я пуст! Внутри у меня — полный
вакуум. И мне уже ничего не поможет...
— Есть одно средство, — прервал я его.
— Гони, Чарли! Я готов слушать и слушаться, как ребенок.
— Но уж больно оно в нашу эпоху немодно. Я бы даже сказал — загажено...
— Что ты имеешь в виду? — подозрительно откликнулся он. — И
из какой, скажи, области? Медицины? Или это опять — философия?
— Такой, как у тебя, вакуум может заполнить только чувство. Сильное.
Настоящее. Может, даже неуправляемое.
Руди деланно расхохотался.
— Шутишь? Где ты его возьмешь?
— Там, где ты его теряешь...
— Не фантазируй, Чарли!
Я представил себе, как там, где он находился, Руди безучастно махнул рукой.
— Ты его боишься. Оно ведь требует отдачи. Причем — всего себя. А ты на
это не готов. Вспомни, ты ведь всегда избегал ответственности. Даже если
должен был нести ее только за себя!.. Все мы такие: бежим от настоящих
страстей. А вместо них возникшую пустоту заполняют мелкие страстишки.
— До сих пор ты лечил геморрой, а не паранойю.
Это был наш предпоследний разговор по телефону. Потом Руди снова исчез на
две недели. Дважды в день — утром и вечером — я тщетно проверял в компьютере
электронную почту. Писем от него не было. И вдруг он позвонил мне снова. Откуда-
то с севера Индии. Сказал, что компьютер у него сперли. Слышно было ужасно.
— Что ты там делаешь? — спросил я.
— Пытаюсь выбраться из туннеля к свету...
— Опять охотишься за тенью, Руди?
— Нет, — за духовностью!
— Все эти твои гуру, — пытался я прокричать сквозь помехи, —
один сплошной мираж. Экзотика! Наркотик для слабых духом! А это — самая
грубая фальшивка на свете. Мишура для убогих!
— Я должен убедиться в этом сам, — донеслось до меня.
Я спустилась вниз и присела в кафе на набережной. Отсюда хорошо были видны
раскрытые, как у экзотической ракушки, створки здания сиднейской Оперы и Сидней-Харбор-
бридж — мост в гавани, под которым проходят даже океанские лайнеры.
Мне предстояло сыграть роль счастливой канадки, прилетевшей в Австралию на
свадьбу кузины. Но я совершенно не была к ней готова.
Сигарета погасла, а я даже не замечала этого. Меня отвлек от невеселых
мыслей мягкий мужской баритон с еле уловимым акцентом:
— Мисс, хотите огонек? У вас сигарета потухла.
Особого внимания на этого мужчину, сидящего за соседним столиком, я не
обратила. Так, скользнула взглядом: смазливый малый лет тридцати двух —
тридцати пяти, и ему явно нечего делать. Не хватало только, чтобы он прилип
ко мне. Я достала из сумочки коробок спичек из отеля
Газебу
, где
остановилась, и, не глядя на него, зажгла сигарету сама.
— Вы, я вижу, — не очень заядлая курильщица, — нерешительно
произнес он.
Я пожала плечами: да отстал бы ты...
— Это бросается в глаза, — не отставал он.
— Что еще вам бросилось в глаза? — спросила я сухо.
— Что вам плохо...
Я вздрогнула и посмотрела на него более внимательно.
— Нет-нет, я не про здоровье.
Теперь, недобро прищурившись, я рассмотрела его лучше: брюнет невысокого
роста, но лицо, хоть и смуглое, — миловидное, и влажный блеск в глазах.
Дернуло же меня огрызнуться:
— Рада, что вам хорошо...
— Мне тоже плохо, — грустновато усмехнулся он. — Даже очень.
Но кого это трогает? Поэтому и потянуло заговорить с вами...
— Тогда вам надо идти в церковь, а не в кафе: там и исповедуетесь.
— А если я ищу не прощения, а тепла?
Еще один артист нашелся: сколько их сейчас развелось. Но этот хоть не играет
в мачо. Ладно, смолчу...
— В мире нержавеющего равнодушия мой шаг — самый отчаянный из всех
возможных. И карается отповедью, — произнес он довольно тоскливо.
Да о чем он, господи? Что за манера — мешать человеку, когда ему хочется
быть одному? Отшить его? Не знаю, почему, я не стала делать этого. И вдруг
сказала:
— Ладно, что вы хотите? У вас довольно дешевый способ знакомиться.
Но он гнул свое:
— Искать сочувствия — бессмысленно. Люди этого не прощают. Своей
надеждой на понимание вы их только отталкиваете. У них — свои проблемы.
— Вы говорите, словно старик, — вырвалось у меня.
— А может, я и есть старик?
Ну, это уже было пошлостью. Я сделала знак проходившей рядом официантке-
вьетнамке, и она сразу же подошла:
— Счет, мисс?
Я дала ей свою кредитную карточку. Тут он снова встрепенулся:
— Позвольте мне заплатить! Я — богач. Будьте моей гостьей...
Пожалуйста!
Я откинулась на спинку стула и не ответила. Официантка, задержавшаяся было,
чтобы мы решили, кому платить, ушла. Я ждала, что он сделает теперь? Но он
лишь печально усмехнулся и показал на здание оперы:
— Каменные створки открыть куда легче, чем человеческие...
Было в нем что-то очень старомодное. Немножко книжное, из романов. Я
промолчала, и в этот момент официантка вернула кредитную карточку. Когда она
ушла, я оставила в пепельнице чаевые и коробок спичек.
— Прощайте, — сказала я.
— Какое жестокое слово, — бросил он мне вслед. — Почему,
когда ты так ждешь участия, кто-нибудь обязательно отшвыривает тебя в
сторону, как окурок?
Отвечать я не стала. А посвящать его в свои беды — тем более. Такие встречи
случайны и ни к чему не обязывают. А вечером, когда я скучала перед
телевизором, раздался телефонный звонок. Я была уверена, что это — Элизабет,
моя кузина, на свадьбу которой я приехала.
— Ты, сестренка? — спросила я.
— Нет, Руди Грин, — прозвучал в трубке знакомый голос с легким
акцентом. — Мы встретились с вами в кафе...
Я не знала, как себя повести: повесить трубку, нахамить ему?
— Только не давайте отбой, — умоляюще попросил он. — Раз уж я
вас нашел...
— Вы что, детектив? — прервала я его.
— Нет, музыкант, — ответил он.
— Да что вам, в конце концов, надо, господин музыкант?
— До завтра это секрет, — сказал он. — И спасибо...
— За что?
— За то, что не повесили трубку.
Странный это был разговор. Но после него не осталось неприятного осадка.
Утром он позвонил снова:
— Вы можете выглянуть в окно?
Напротив в скверике, рядом с полицейским участком, стоял вчерашний
незнакомец и играл на кларнете. Возле него, несмотря на сравнительно ранний
час, уже собралась кучка зевак.
Мать всегда говорила, что любопытство сильнее любого другого чувства. Я
спустилась вниз. Увидев меня, он оставил на месте футляр с деньгами и
двинулся ко мне, держа в руках кларнет. Я не знала, как себя вести. Он ходил
и играл для меня. И мелодия захватывала, как вихрь. Странно, но вместо того
чтобы уйти, я вдруг спросила:
— Кто вы? И зачем я вам нужна?
Он внезапно прекратил играть.
— Я — Санта-Клаус.
На нас смотрели. Я чувствовала всю нелепость положения, но растерялась.
— Сейчас — не сезон, — сказала я. — Здесь, в южном
полушарии, — лето.
— Дейна, — посмотрел он на меня виновато, — время мчится как
безумное: мы не хотим этого замечать и пропускаем нечто очень важное.
— От прошлого все равно не убежать.
Он посмотрел на меня внимательно и доверчиво:
— Но есть будущее...
Он заиграл снова. Мелодия стала надрывной, звуки буквально плакали. Я решила
уйти и, махнув ему на прощание рукой, направилась в отель, Он поспешил за
мной:
— Не оставляйте меня одного, прошу вас... Мне одному скверно, хоть
вешайся...
Я смутилась. Смесь горечи и доверия подействовала на меня как гипноз.
— Я — не психолог и все равно помочь вам не смогу, — попробовала я
отвертеться.
— Пожалуйста... Иногда людям так нужно чье-то плечо... Спина... Рука...
Даже взгляд...
— Но вы же — мужчина, — глупо сказала я.
Он доверчиво улыбнулся:
— Быть откровенным — не слабость. Вы что-нибудь слышали о дзен-
буддизме? Слабость — когда вы боитесь признаться, что нуждаетесь в другом.
Он озадачивал меня все больше и больше. Голос у него был низкий,
просительный и проникал во все поры тела. Я чувствовала этот голос на своей
коже как легкое покалывание. Все, что он говорил, затягивало, как лассо.
— Во всем виноват страх Вы не решаетесь довериться. Боитесь измены и
предательства. Опасаетесь равнодушия или насмешки, — я замерла: он
попадал в цель.
Каждым своим словом.
— А если так — вы в рабстве у самой себя. А теперь представьте себе,
что страх исчез. И вы — свободны!
— Уж не хотите ли вы сказать, что победили в себе страх? —
спросила я и почувствовала горечь во рту.
— Сегодня в Опере — концерт, — улыбнулся он трогательно. —
Играют Шопена. Я могу вас пригласить?
И я согласилась. Даже не смогу объяснить — почему. Возможно, это — инстинкт.
Или предчувствие...
Он ждал меня неподалеку от входа в концертный зал.
— Спасибо! — протянул он мне маленький букет.
Я поднесла его к лицу. Аромат был нежный, но очень и очень робкий.
— Чувствуете? Я специально выбрал для вас эти цветы. У запахов тоже
есть характер. Как у людей...
Я посмотрела в его глаза. Темные и влажные, как морская волна.
— Кстати, как вас зовут, романтический молодой человек? Запамятовала
ваше имя...
— Руди. Я уже говорил вам: Руди Грин.
— И чем же я пахну, по-вашему, Руди Грин?
— Неразделенной любовью...
Я дернулась: мне стало не по себе, но уйти сейчас было бы просто невежливо.
— Вы что, экстрасенс? Или у вас такой способ ухаживать за женщинами?
— Нет, я — просто человек, который готов отдать все на свете за
настоящее чувство. Даже — за самое короткое и преходящее.
Что-то произошло с нами обоими: мы почти не говорили больше до конца
концерта. Я все время пыталась понять, почему он мне не мешает, этот флирт?
Неужели только потому, что он с самого начала безнадежен, и это придает ему
такой горький, но острый привкус?
— Руди, — сказала я на выходе, — мне жаль вас разочаровывать,
но завтра в два я вылетаю на Гамильтон-айленд. Это такой тропический остров
на севере. Там — свадьба моей кузины.
Я не позволила ему провожать себя и села в такси. Он стоял растерянный и
немножко неуклюжий: у меня даже защемило почему-то сердце.
Потом, не раз вспоминая эту странную встречу, я неизвестно чему улыбалась. В
каждой женщине живет эта мучительно постыдная, изгоняемая, но неотступная
надежда — мечта: встретить рыцаря на белом коне. Пусть он даже не рыцарь, и
не на белом коне, но кто-то обязательно с сердцем благородного героя. Нас
тянет к романтике: к чему-то красивому, нежному, покоряющему. Не пылкая
страсть — взор, не блаженство любви — вздох, легкое прикосновение. И мы ждем
этого, смеясь над самими собой, льем слезы над сентиментальной чепухой и
прикрываемся цинизмом.
В самолете я с удивлением поймала себя на том, что думаю о своем новом
знакомом. Темный, влажный блеск похожих на греческие маслины глаз мерцал
передо мной с неосязаемой четкостью голограммы. Я не могла этого объяснить
даже себе, но ощущение было такое, словно внутри меня задет и вибрирует
настойчивый нерв.
Возьми себя в руки, — твердила я себе, но снова и
снова возвращалась туда, откуда надо было бежать: — Ну почему, почему ты
дала ему уйти?
Мне стало тоскливо...
Шалый каприз воображения в полусне-полусознании вдруг нарисовал картину: я
выхожу из самолета и вижу возле трапа его...
— Идиотка! — вырвалось у меня...
Но когда я вошла в маленький и по-своему уютный терминал Гамильтон-айленда,
то обомлела. Куда-то вниз, в пропасть, сорвалось сердце. Он стоял неподалеку
с букетом тропических цветов в руках. Сон не может обернуться явью: так
бывает только в больной психике!
Не поверила, встряхнула головой, повернулась из стороны в сторону: видение
не исчезало. Он махал мне рукой, нерешительно улыбаясь.
Главное было не смотреть на него. Чтобы он не понял. Я нацепила на лицо
маску холодного безразличия. Дала ему прикоснуться к себе. Изобразила
улыбку. Голос его обволакивал, движения были мягки, произносимые слова —
слегка старомодны. Но мне почему-то так хотелось их слышать.
— Как вы сюда попали? — произнесла я с неприкрытым удивлением.
— Прилетел на два часа раньше вас.
— Вы что, вол
...Закладка в соц.сетях
